не мелодрама

      Его звали Ли Минхо. Ему было, как весьма спешно выяснили девочки — кто же ещё? — из старших классов, слегка за двадцать три, когда он пришёл работать в их крохотную школу. Джисон смутно помнит, как он замещал первые пару недель их учительницу истории, миссис Пён, что ушла в декрет прямо посреди учебного года. Потом у них появилась новая учительница, славная милая старушка, чьего имени, на самом деле, Джисон уже никогда и не вспомнит. Ли Минхо по образованию явно не был историком, ведь пришёл к ним всего лишь заведовать библиотекой, но знал историю столь недурно, что Джисон до сих пор не мог забыть его ярко горящие глаза. Хотя гонял он их нещадно: ставил двойки так легко, словно те не портили никому красивые рядочки приличных отметок, не покупался на пустые обещания и совсем-совсем не был снисходительным даже к отличникам. Те две недели были по правде ужасающими — Джисон никогда не учил историю так внимательно. Никто из его класса не учил. Кому она нужна среди десяти его одноклассников и его самого одиннадцатого? Они все метили в иные направления.       Но ещё он улыбался нежно и заразительно, до невероятного комично щурил глаза в насмешке и умел глядеть так свирепо, что хотелось из библиотеки испариться настолько спешно, насколько это возможно. Ли Минхо, первое время казавшийся жутким монстром, оказался самым надёжным оплотом для всех-всех заплутавших и потерянных. Он не прогонял из библиотеки, разрешая засиживаться там столько, сколько влезет, а ещё, если у него было шкодливое настроение, прятал там от неугодных уроков. Он давал советы, если их просили, и молча слушал, если его совет не требовался, но хотелось высказаться. Девчонки неуёмно трещали о нём на каждой перемене, особенно о том, как Ли Минхо неприступен, но всё равно чертовски хорош.       Джисон, наверное, был влюблён в него. Сейчас, спустя шесть лет, когда ему столько же, сколько Минхо было тогда, он может уверенно сказать, что его увлечение было далеко не простым восхищением кем-то старше. Не то чтобы Джисон не понимал этого тогда, но сейчас… Сейчас он словно смотрел с насмешкой на того глупого мальчишку, что никак не мог взять в толк, почему же Минхо-хён (глупость какая, и почему он позволял себя так называть?) держит столь уверенную дистанцию. Он бы, наверное, держал дистанцию ещё более приличную, если бы оказался на его месте. Джисон ведь был словно раскрытая книга — только разве что в рот Минхо не заглядывал, так был к нему привязан, так сильно и глубоко был им увлечён. Конечно, кто-то столь умный, решил отстраниться на разумное расстояние, но так, чтобы не обидеть глупого ранимого подростка. Джисон бы так не смог — он бы от такого убежал.       Но как им было не увлечься? Ангел во плоти — не иначе. Он охотно делился рыхлым печеньем и, с лёгким смущением, легко ползущим по его шее, тихо рассказывал шёпотом о том, что готовил он его сам, а потом он обязательно ещё и напаивал фруктовым чаем, чтобы не есть в сухомятку; он поливал растения на подоконнике и нежно болтал с ними, делая вид, что не замечает наблюдения за собой в такие моменты; он смахнул пыль со всех полок и книг в самый первый день, после держа чистоту в библиотеке так трепетно и ухаживая за ней с таким вниманием, словно та была его самым драгоценным ребёнком. И в нём не было ничего напускного. Если он не хотел никого видеть, то строго и твёрдо, не терпя возражений, указывал на дверь; если был рад компании, то показательно убирал скопленные на всех горизонтальных поверхностях книги в сторону так, чтобы было где присесть и оставить вещи; если уставал, то массировал виски кончиками пальцев и без конца тёр переносицу, словно пытаясь стереть с неё отпечатки от оправы очков. Он был хорош собой, и в каждом его движении сквозили неприкрытое ничем очарование и какая-то невозможная притягательность, которые никто и никогда не смог бы воспроизвести нарочно.       Джисон обожал проводить с ним время. Это словно было глотками воздуха в раннюю весну, когда всё вокруг ощущается свежее, чем когда-либо, и пахнет по-приятному цветочно. Это словно было сказкой, вымыслом. Это, кажется, было первой его настоящей любовью. Джисон, наверное, никогда больше никого так не любил за следующие шесть лет.       Почему они сблизились так легко и так быстро? Почему Минхо закрывал глаза на то, что Джисон, обнаглев, постоянно стрелял у него сигареты за раскидистыми кустами во дворике школы во время большой перемены? Почему не прогонял тогда, когда в школе не оставалось уже почти никого, кроме них? Джисону было страшно сейчас признаваться в том, что ответ он всегда знал. Страшно, потому что ответ был до болезненного прост.       Минхо наверняка тоже был им увлечён.       Будь он внимательнее, умнее, то заметил бы это в его кривом надломе губ, в протянутых сигаретах, что они делили по череде затяжек на двоих, в нежном «ох, это снова ты, Джисон-и», стоило лишь всунуть свой глупый любопытный нос в библиотеку. Но он был юн и глуп, а ещё слеп, чтобы разглядеть это, тем более, что Минхо был осторожен. Достаточно осторожен для восторженного восемнадцатилетки, зачастившего в его обитель, но не для его ровесника, что теперь, крупица за крупицей, вспоминал о прошлом.       Болело ли у него в груди так же сильно, как болит сейчас у Джисона?       Болело ли тогда, когда ему пришлось исчезнуть?       Джисон помнит — это было всего спустя полгода, может, чуть больше — Боже, так мало, а ведь казалось целой вечностью — после того, как Минхо пришёл к ним работать. В маленьких городках сплетни разлетаются лёгкой стопкой упавших листов — не поймаешь и не уследишь за ними, даже если очень сильно захочется. Джисон плакал, сжав зубы до скрипа, когда пришёл в библиотеку и увидел тяжёлую коробку с маркерным «фикус» на её боку, а ещё чужие глаза, полные страха. В коробке не было фикуса, но были вещи Минхо. Он не ругался и не проклинал весь свет, а только спокойно ходил туда-сюда, словно в трансе, осторожно складывая то, что должен забрать. Книги, электрический чайник с затёртыми стикерами на ручке, две пластиковые фигурки смешных котов, а ещё многое другое, чего Джисон тогда не углядел.       Минхо не объяснялся и не прощался — только улыбнулся ему, печально и потерянно, потрепал по волосам, приобнял одной рукой, ведь во второй держал тот самый фикус (и зачем только? неужели не мог отставить хотя бы тогда?). А затем, оставив быстрый поцелуй на макушке, практически прогнал. Наверное, чтобы Джисон не вцепился в него мёртвой хваткой и не потребовал объяснений происходящего, чтобы не успел осознать то, что Минхо совершил что-то совсем неправильное. Джисон до сих пор не знал, не почудилось ли ему то прикосновение губ — настолько было мимолётным, настолько не вписывалось в его представления о Ли Минхо.       Объяснение пришло спустя долгую неделю ожидания и непонимания. Как оказалось, он написал по собственному, потому что иначе бы не справился с последствиями. Родители одной из девочек, встревоженные рассказами дочери о каком-то молодом библиотекаре, позволяющем себе распивать с учениками чай в рабочее время, что она бесконечно щебетала в трубку подружке, решили разобраться. Минхо никто не стал защищать. Тем более, слухи, облетев всю округу, стали мрачнее и страшнее, превращаясь во что-то настолько неприглядное, что Джисону хотелось залить уши свинцом и никогда больше ничего не слышать. Это было невыносимо. Это было больно и неправильно.       Он, после всего, слышал о Минхо всего лишь раз, спустя год. Бывшие одноклассницы оказались за соседним столиком в кафе и громким шёпотом рассказывали друг другу, что их бывший библиотекарь вскрыл себе вены сразу после увольнения. Щебетали что-то о том, что его всё не прекращал преследовать отец кого-то из учениц, а он, бедолага, не выдержал. Болтали так легко, словно обсуждали какой же возьмут смузи, а не что-то ужасное.       Джисону поплохело так сильно, что он сбежал из кафе в ту же секунду и больше никогда о Минхо старался не вспоминать, потому что тошнило его тогда настолько, что он оставил весь свой ужин в ближайшем переулке. Он плакал отчаянно и долго, даже пропустил пару дней занятий в универе.       А теперь он здесь. Смотрит на Минхо, сидящего в двух столиках от него и потягивающего через трубочку что-то вроде айс-латте. Поташнивает даже хуже, чем тогда. Хорошо, что он ещё не завтракал. В голове бегают тараканы, щекочут ему мозг лапками, раздражают, наводят панику. Ладони, и так мокрые от конденсата стакана айс-американо в его руках, становятся влажнее от волнения. Кажется, у него проступает пот даже на спине — футболка мерзко липнет к коже.       Что ему делать?       Больше всего в жизни хочется подойти и попросить сесть рядом.       Джисон жмурится, мотая головой. Так нельзя.       Если Минхо тогда убежал, если пытался свалить от всего дерьма на другой свет, то нужно ли ему напоминание о чём-то столь далёком, оставшемся позади? Нужно ли ему живое подтверждение того, что весь тот ужас, та школа, та его работа, не была просто страшным сном?       Нужно уйти, как бы сильно ни хотелось остаться.       Джисон распахивает глаза, полный решимости сбежать прямо сейчас, но не может справиться с соблазном — бросает взгляд на Минхо. Дрожь, пробежавшая по телу, больно бьёт его по позвонкам, почти оглушает. На него смотрят в ответ. Оглядывают внимательно, не давая и шанса подумать, что взгляд случайный. Двигаться под этим взглядом совсем не получается, а потому Джисон сидит неподвижно, словно глупый заяц в свете яркого фонаря, и старается даже не дышать.       Минхо встаёт, направляясь к его столику. Сердце отстукивает где-то в горле.       — Привет, Джисон-и. Не против, если я присяду?       Улыбается нежно, тепло, и улыбка, как и раньше, появляется в его глазах раньше, чем растянется на губах. Прошедшие годы ему только к лицу — Джисон бессовестно засматривается, теперь не вынужденный щуриться из-за испортившегося зрения, и пропускает момент, когда стоит ответить. Минхо, очевидно, расценивает его молчание за согласие. Джисону хочется думать, что делает он это по привычке, что это потому, что в школе он тоже мог вместо ответа промолчать, а Минхо всегда его всё равно понимал.       — Как твои дела?       — Хорошо? — Джисон не узнаёт свой голос, смущаясь внезапно проскочившей вопросительной интонации, — А ваши?       Минхо, кажется, вздрагивает, а после морщит свой красивый нос, даже не думая скрывать того, как он недоволен обращением.       — Мы ведь уже давно не в школе.       — Вы всё ещё старше и… и когда-то вели у меня уроки.       Боже, как же тяжело говорить — в горле словно наждачкой прошлись. Джисон спешно отпивает американо, чтобы смочить рот. Минхо закатывает глаза, поскрёбывая ногтем по стаканчику. Ничего не клеится. Наверное, так они и разойдутся снова. Скомкано и непонятно, как и тогда, шесть лет назад.       Джисон раскрывает рот, чтобы спросить что-нибудь тупое, но Минхо, шумно вздохнув, не даёт ему ничего сказать:       — А ещё я хотел тебя.       И, ну, Джисон немного тупой, не судите его. Он лупает глазами, смотря на обессиленное, но вполне решительное выражение лица Минхо, так легко бросившего такие громкие слова, и теряет всякие остатки своего напускного приличия. Молчит, прогоняя в голове сказанное, и, поняв, что ему не почудилось, всё же задаёт вопрос.       — Хотел что?       Минхо хмыкает, наверняка довольный тем, что Джисон соскочил со своего «вы». Барабанит кончиками пальцев по полупустому стакану, сминая зубами нижнюю губу, пока размышляет над ответом. До безумия притягательный, ещё сильнее, чем раньше.       — Просто хотел. Соображай, Джисон, ты не был никогда глупым, — он показательно фыркает, смотря тяжело, как никогда раньше не смотрел, — Хотел тебя и всё. Похуй как, на самом деле. Во всех смыслах типа. Не мог теперь не сказать.       Фривольное «похуй» режет ухо, отрезвляет, давая понять, что прошедшие шесть лет — не шутка, как не шутка и то, что Минхо хочет говорить с ним на равных. Говорить так, как никогда не мог, пока их сковывали статусы и обязательства. Джисон не сразу понимает, что почти не дышит.       Это слишком честно, слишком громко. Это свалилось на него пятитонной глыбой, придавив к хлипкому стулу в маленькой кофейне. Ли Минхо хотел его. Ему никогда не чудилось, он не додумывал себе все годы те взгляды и не придавал лишние значения чужим действиям. Все шесть лет он… Холод ползёт по телу неприятным осознанием. Что же стало с Ли Минхо после увольнения?       Джисон бегло шарится взглядом по чужим открытым запястьям. Слишком явно и неприлично, слишком грубо и беспардонно. Не понимает с первого раза, правда ли видит чистую кожу, щурится снова, кляня себя за забытые очки, и даже, по инерции, клонит голову чуть вперед.       — Пусто, да?       Его, конечно же, ловят. Становится стыдно, но Джисон не может заставить себя оторвать взгляд от чужих рук, как и не может заставить себя говорить. Минхо глухо смеётся.       — Там никогда ничего не было. Я не вскрывал вены, Боже. Тот папаша даже не трогал меня больше после увольнения.       Всё было в порядке. Все эти годы с Минхо всё было в порядке. По крайней мере, он не пытался покончить с собой. Странное чувство, преследующее его все годы, копошится в груди, словно перекладывается с места на место, переставая давить на неё от простой мысли про Минхо и про последний год школы. Он всегда был в порядке.       Тогда пора идти в наступление. Джисон робко прочищает горло, тихо покашливая.       — Ты никогда не давал мне повода подумать о… о том, что ты сказал.       — Ты был школьником, Джисон.       — А сейчас?       Минхо смотрит на него как на идиота, перестав сдирать со стакана фирменную наклейку кофейни, на которую обратил внимание последние пару минут. Усмехается, покачивая головой.       — А сейчас тебе, если мне не изменяет память, двадцать три, Джисон. Я могу делиться со взрослым человеком своими желаниями — меня никто не уволит за это. И я не буду биться головой об стену.       — А тогда бился?       Джисона смешит тот вздох, что издаёт Минхо. Изумлённый? Обречённый? Сложно распознать, когда Джисон сосредоточен на том, чтобы наблюдать за смешно хлопающими глазами Минхо. Комок в груди развязывается.       — Ты тупой, Хан Джисон, вот что я тебе скажу. Но это не мешает мне хотеть тебя до сих пор. Я не собираюсь проебать шанс, когда вижу тебя снова.       Ответ найти получается не сразу.       — Так ведь не бывает. Мы не в мелодраме, где один ждёт другого несколько лет. — Джисон не может удержаться от тяжелого вздоха и покачивания головой. Минхо вздёргивает бровь.       — Я не говорил про ждать, окей? Я просто хочу попробовать. Мы ведь никогда не пытались.       — Конечно, мне ведь было восемнадцать и ты вёл у меня историю. Правда всего две недели, но…       — Вот и заткнись. — Минхо снова фырчит, закатывая глаза. Джисон готов поклясться, что уже привыкает к этой его стороне. Легко и быстро, как привыкал ко всему и тогда. — Мне кажется, мы отлично мэтчимся. По крайней мере, так было шесть лет назад. Так что?       Ну и какого ответа он ждёт? Джисону кажется, что всё стало очевидно ещё тогда, когда он во все глаза пялился на Минхо, подошедшего к его столику. Может, у них что-то и правда выйдет. Джисону, на самом деле, хочется в это верить, как маленькой мечтательной девчонке хочется верить в принца на белом коне. Он решается. Он сумасшедший и явно полоумный. Но если он, то тогда и Минхо.       — Мэтчимся? Где ты вообще нашёл это слово, блять? Тебе же тридцать.       — Двадцать девять так-то. — Минхо хмыкает, недовольно морща нос, но, слыша глупое хихиканье Джисона, срывается следом — смеётся, смешно сопя носом. — Так что?       — Завтра в семь заберёшь меня с работы? Я работаю в квартале отсюда.       Минхо ухмыляется ему, подмигивая в ответ до очаровательного нелепо.       — Ну, только если ты скинешь мне точный адрес.       — Замётано. Диктуй номер.       Джисон не может представить, как сдержать то тепло, что растекается внутри его груди, чтобы оно его не разорвало.