Амарант

Замок висит над линией горизонта, по обыкновению величественный и прекрасный. В этот раз к нему не ведет дорога, украшенная частоколом с мертвецами — Дракула больше не разменивается на предупреждения тем, кто решит его побеспокоить. Он отсекает все возможности, оставляя замок в подвешенном состоянии, между небом и землей, закрывающим фальшивое солнце. Алукард больше не может войти внутрь сам. Дело не в том, что у него нет приглашения, а в том, что все его силы выпиты досуха. Он больше не может стать летучей мышью и просто залететь в одно из распахнутых окон, не может переместиться на порог. Он хотел быть человеком — что же, в иронии Сущности не откажешь. Она забирает все, кроме голода. А может, все это забрал Дракула. Выцедил вместе с каждой каплей крови. — Адриан, — раздается из-за спины. Не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто это. — Здравствуй. — Скучаешь по родному дому? Слова не из тех, что Алукард привык от него слышать — обычно он говорил что-то патетическое, о том, что право крови не спасет его, и не стоит ждать пощады. Что Алукард заплатит за то, что пошел против его воли, что тот всегда был слаб. Когти раз за разом вскрывали его горло, и Дракулу ничуть не смущал тот факт, что он пожирал собственного сына.  Он говорил когда-то давно, что нашел свою смерть под отраженным в лунном свете Сатурном. В голосе звучал тихий трепет и нежность, восхищение человека, видевшим в свои последние минуты жизни астрономическое чудо. И только во владениях Сущности, где не было ни звезд, ни планет, это обрело иной, зловещий смысл. Алукард смотрит на него — прямой, резкий профиль, поседевшие волосы, измаранный кровью уголок рта. Спокойный и властный, как и всегда. — Что изменилось? — Ничего. — Тогда почему я все еще жив? — Сегодня я сентиментален. Ты составишь мне компанию или снова предпочтешь быть жертвой? От любого другого это звучало бы издевкой. Но Дракула лишь сухо констатирует факты — действительно, здесь Алукард не более, чем скот. Он умирал уже десятки раз, подвешенный на крюк мясной тушей, вскрытым и иссушенным до капли. Унизительно, до чего он докатился — из хищника, пусть и отрицающего свою природу, стал овцой на заклание. У него нет даже меча. И достоинства. Он слишком устал в этом круговороте смертей. Когда же закончится этот сон? — Составлю, — негромко говорит Алукард. — Хорошо. Тяжелая ладонь ложится ему на плечо, пространство привычно и уже позабыто искажается, рвется. Алукард моргает, стараясь избавиться от дезориентации. Так не бывало, когда он перемещался сам.  Оказывается, вот что чувствовали другие, когда он вырывал из под завалов или когтей очередной ночной твари. Легкая тошнота, звон в ушах и головная боль. — Соберись, — Дракула убирает руку, щелкает пальцами — тяжелые кованые ворота замка гостеприимно распахиваются. Он не оглядывается, чтобы убедиться, что Алукард идет за ним. Не сомневается ни на мгновение. В гостевой тихо, светло и душно пахнет цветами. Черный амарант в стеклянных вазах, бокалы, вино и пустой графин с высохшей кровью. Портрет матери на стене смотрит с теплом и нежностью — художник был действительно талантлив, запечатлел ее ровно такой, какой она была при жизни. Тихо потрескивают свечи, а упавшие лепестки на скатерти выглядят брызгами крови.  — Вина? — Дракула указывает ему на диван, а сам с удобством располагается в своем кресле. — Нет, спасибо.  Алукард послушно садится на указанное место, прикрывает глаза, откинувшись на спинку — до этого момента он даже не догадывался, как соскучился по простым удобствам. По уютному огню в камине, теплу, мягкому дивану; он так устал ночевать у костра, спать урывками на холодной земле, то и дело встрепенаясь от малейшего шороха. Здесь, конечно, совсем небезопасно — амаранты, что может быть более прямым текстом? — но хотя бы можно забыться на пару мгновений.  Представить, что кошмара больше нет, и он снова живет в летающем замке. Отец с интересом читает очередной научный трактат, временами подсказывая матери о том, в каких пропорциях лучше извлечь лекарство из плесени. А потом они обязательно поспорят о какой-то незначительной мелочи и посмеются над ней вместе. Все было так хорошо. Спокойно. Давно. — Воспоминания? — слышно, как Дракула наливает себе вина. Алукарду не нужно смотреть, чтобы знать, что он сейчас чутко вбирает раскрывающийся цветком аромат. Как заламываются морщинки у крыльев носа. Плохого вина Дракула не держал. Не Бельмонт же, который выпьет все, что может гореть. — Да. — Какие? — О тебе. О маме. О вас. — Не вспоминаешь о самом себе? — Теперь да, — Алукард вымученно улыбается, рывком отстраняется от спинки, упираясь локтями в колени. — Зачем все это? — Я уже сказал. Сегодня я сентиментален. Почему бы мне не выпить с собственным сыном, если мое настроение к этому располагает? — Дракула пожимает плечами, поднимает бокал. — За вечную ночь. — Там рассвет. — Он не настоящий. Это царство тьмы, и ты знаешь это не хуже меня. Рассвет здесь не более, чем иллюзия. Удобная, к слову — я уже успел забыть, как выглядит солнце. Но ты, — Дракула выделяет это тоном, смотрит внимательно и пристально. — Ты никогда не забывал. — Оно выглядит не так. Но я действительно начинаю забывать, как выглядит настоящее. — Это и к лучшему. В вампирском раю не должно быть настоящего солнца. — Подожди. Вампирский рай? — Алукард вздергивает бровь, улыбается с легкой насмешкой. — Вечная ночь, достаточное количество жертв, легкая охота и вино в перерывах. Что это, если не рай для таких, как мы?  — Для таких, как ты. — Ты слишком цепляешься за свою человечность, сын мой, — Дракула морщится, перед тем как сделать очередной глоток вина. — Люди извратили тебя. Ты отказываешься от происхождения, выбираешь просить то, что по праву принадлежит тебе. Что может быть более жалким? — Верить в то, что разумные существа не более, чем скот. Дракула молчит, смотрит долго и внимательно. Оценивающе, задерживает взгляд дольше необходимого на шее Алукарда — нарочно, конечно же. Напоминает о том, кто здесь хищник, а кто жертва. Не стоит забываться. — Ты совсем меня не знаешь. Досадное упущение, — сокрушенно качает головой. — Твоя мать — лучшее подтверждение того, что я не думаю, что люди всего лишь скот. Выпить свинью и выпить человека: совсем разные вещи. И дело вовсе не во вкусе. Видишь ли, Адриан — даже не думай, что я буду называть тебя убогой имитацией моего имени — люди наша естественная добыча. Для себя они выбрали приручать кабанов и делать из них свиней, держать в хлевах и кормить помоями только для того, чтобы заколоть, когда того потребует нужда. Многие наши сородичи видят и наше будущее в подобных цветах, но я с ними не согласен. Хлева и огороды лишили человека самого важного — умения охотиться. Быть хищником. Природа не терпит пустоты, и появились мы. Потому к людям нельзя относиться, как к скоту. Если чему меня и научила история Каина и Авеля, так только тому, что настоящий грех это не убийство, а отказ от собственной природы. Первая человеческая кровь пролилась именно в полях, недалеко от хлева со свиньями, в месте, где было совершено насилие над естественным порядком вещей.  Дракула говорит размеренно, гипнотически — его тон совсем как маятник часов, мерный и беспощадный. Он не прерывается на вино и дыхание, смотрит точно в глаза — слабый желтый свет его собственных похож на болотные огоньки. Такие увидишь, и уже не сможешь оторваться, очнувшись только тогда, когда по горло увязнешь в топи и не останется ничего, кроме как задохнуться темной водой.  И Алукард задыхается только тогда, когда Дракула замолкает — реальность резко дает в голову, и от душного запаха амаранта начинает ломить виски. — Я не думал об этом так. — Ты вообще выбираешь не думать, — Дракула вздыхает, снова тянет свое вино. — Поэтому ты тоже отказываешься от своей природы. Эта дорога ведет в никуда. Будет досадно, если мой потомок закончит так же, как и все люди. Станет всего лишь добычей на чьих-то клыках. — Чьих-то, — с сарказмом повторяет Алукард, усмехаясь. — Почему бы и не моих? Ты сам выбираешь свой путь жертвы. А я иду своим. Хотя я не скрываю того, что испытываю сожаление. Ты мог стать моим самым большим достижением, проложить дорогу в мир, где наши сородичи не боятся солнечного света и гнева Господня. Но вместо этого ты выбрал есть с рук Бельмонта. Существует ли что-то более унизительное? Ты мое самое большое разочарование, Адриан. Дракула говорит это так легко и просто, естественно — не вкладывает злости или горечи, гнева. Сухо, как медицинский факт. Холодно, как известие о смерти. — Я не отказываюсь от моей природы, — Алукард вздыхает, трет ноющий висок. Тянется за бутылкой, наливая и себе — разговор не из простых. — Моя мать была человеком. Это — моя природа. — Да, — Дракула задумчиво подпирает подбородок пальцами. — Ты действительно сын своей матери. Взял от нее все, что только мог. Но подумай вот о чем: сейчас Бельмонт кормит тебя своей кровью, но видит ли он в тебе человека? — Нет. Но он видит во мне соратника. — Но будет ли, когда ты сорвешься с его поводка? Когда твой внутренний зверь изноет от голода и возьмет вверх? Пары глотков недостаточно, я знаю. Тебе не занимать силы воли, не могу этого не признать, но зверь ненасытен. Он дождется своего часа. — Я могу обходиться человеческой едой, — Алукард отводит глаза в сторону, ровно на портрет матери, и даже сейчас она кажется ему чистой, легкой. Безмятежной. Укол правды оказывается больнее, чем множество смертей на жертвенных крюках. Запах вина перекрывает на пару мгновений душный цветочный смрад. Кажется, это именно этот сорт был ее любимым? Алукард не помнит. Она почти не пила при нем. — Обходиться и быть сытым это разные вещи. На сколько еще тебя хватит? — Настолько потребуется. Хватит, отец, — Алукард переводит взгляд на него, смотрит ясно и прямо. — Чего ты добиваешься? Зачем эта театральщина?  — Все просто. Я хочу предложить тебе окончательную смерть. Алукард ухмыляется, прикладывается к своему бокалу. Вино действительно недурное— самое то для последней трапезы. — Я не встретил первую смерть, чтобы ты предлагал мне окончательную. Те, что здесь, не в счет. Это же всего лишь затянувшийся кошмар. — Я встретил, — Дракула тонко улыбается. Он с интересом смотрит на Алукарда, не торопит, давая время на осознание. И доходит до Алукарда не сразу — он моргает, переваривая услышанное, молчит. Молчит долго, не в силах выбрать из осколков разрозненных мыслей хоть одну, облечь ее в слова. — Настолько просто? Нужно было всего лишь попросить тебя? — Увы, нет, — Дракула смеется. — Видишь ли, я не могу встретить окончательную смерть от пронзенного сердца, соли или святой воды. Я слишком близок к истокам, чтобы меня можно было уничтожить такими примитивными методами. Алукард кивает, перебирая оставшиеся варианты — солнца здесь нет, как и настоящего огня. Тьма пожирает любой свет — насколько же прав был Дракула, назвав это место вампирским раем! Здесь не было ничего, что действительно могло бы навредить ему. Только бесконечные охотничьи угодья. — И что ты предлагаешь? — Что ты знаешь об амаранте, Адриан? — Это традиция, при которой один вампир выпивает другого. Ты предлагаешь… — Очень поверхностно, — Дракула морщится. — Тебе стоило проводить больше времени за разговорами со мной, а не книгами. Эта не та информация, которую сородичи предпочли бы сохранить. Даже я предпочитаю содержать ее исключительно в своем разуме, — он легко касается собственного виска когтями. — Почему? — Нападение на себе подобных неприемлемо. Кровь сородичей вызывает пристрастие, Адриан. Нет ничего более вожделенного. После этого люди становятся на редкость пресными и безвкусными, и сородич, лишь раз вкусив себе подобного, будет думать о новой попытке. Будет терять самого себя, становясь все ближе к зверю — конечно, если не имеет достаточно силы воли. Как я, например. — Это я и так знал. Амарант таким и описывается в книгах. — Да. Ровно предупреждением о том, почему так лучше не делать. Но традиции амаранта куда глубже, чем о них принято писать. Вся суть вампира — здесь, — Дракула кладет руку на свою грудь, все так же задумчиво постукивает когтями. — Если ты выпил сородича, это только половина ритуала. В сердце остается то, что не выпить через жилы, только вырвать наживую. Именно там хранится наша суть. Душа, если можно так сказать. И поглотив кровь сердца, ты поглощаешь чужую душу. Алукард кивает, отрешенно допивая остатки вина — вкуса почти не чувствуется. Все это кажется ненастоящим, представлением на театральных подмостках. Излишне драматизированным в моменте: для полноты картины не хватает лишь мертвой девушки на полу, ангельски прекрасной, из которой они цедили бы кровь по бокалам. Но здесь нет зрителей, нет и направленного точно на них света. Есть только внимательный, полный чего-то невыразимого Дракула, и он сам — растерянный и запутавшийся. — Откуда ты это все знаешь? — А как ты думаешь, как я стал настолько силен? Я дарил амарант каждому, кто был сильнее меня, ровно до тех пор, пока не приблизился к истокам. В мире сейчас нет никого старше, чем я. Разве что где-то в склепах спят еще те сородичи, что пережили великий потоп. Но в этом я, откровенно говоря, сомневаюсь. В молодости я мало отличался от того сброда, что сейчас составляет мой двор. Но амарант сделал меня тем, кто сейчас. И я предлагаю тебе этот дар, Адриан. Не только кровь, текущую в моих жилах, но и ту, что наполняет мое сердце. — Подожди, — Алукард устало хмурится, пытаясь осмыслить ирреальность происходящего. — Это абсурд. Ты хочешь лишить себя посмертия? — Я уже побывал в раю, дитя мое. Нужно ли мне желать иного? — Тогда почему? — Все просто. Дело в тебе. Алукард откидывается на спинку дивана, устало потирая лицо. В голове кишат вопросы и ненужные эмоции, захлестывают, перетекают через край, путаются между собой так, что уже не и найдешь ни начала, ни конца. Смотрит на портрет матери — у нее в руках белые, как снег, лилии. Почему все должно приходить именно к такому исходу, к неизбежности жертв и смерти? К выборам, тяжелым, как небеса и подземья вместе взятые? Он хотел процветания, принести людям знания, как Прометей — что же, стоило бояться собственного желания. Теперь долг вырывает из него все внутренности, опустошает, выжигая всю человечность. Сколько еще должно пролиться крови, чтобы все закончилось? Неважно, в чьих она жилах — кровь одинаково красная что у вампиров, что у людей. И у тех, кто стоит посередине. — Как я уже и сказал, ты разочарование, Адриан, — Дракула не дожидается новых вопросов, говорит первым, предугадывая их все. — Ты мой сын, мое дитя, но в тебе нет ничего, чтобы ты взял от меня. Нет глубинного понимания сути охоты. Это моя ошибка и мое самое большое сожаление. Но я хочу это исправить. Ты не будешь слушать то, что я скажу, цепляясь за свои утопические представления о мире. Потому единственный способ, которым я могу передать тебе свои знания — амарант. Я устал от бесконечного джихада при моем дворе:этим идиотам только дай повод вцепиться друг другу в глотки, сражаясь за каждую крупицу власти; устал от охоты, устал от людей и сородичей. В этом мире нет ничего, что бы действительно представляло для меня интерес. Лиза давно погибла, а вместе с ней умер и я. Но я живу по инерции, все пытаясь показать тебе, что ты выбираешь не ту сторону. Я устал стучаться в закрытую дверь. Ты хочешь моей смерти, а я хочу, чтобы ты наконец пошел правильным путем — что же, я нашел точку, где наши интересы пересекаются. — Подожди. Причем здесь твой двор и интриги в нем? Мы в другом мире. Или они тоже здесь? — Конечно нет, — Дракула смотрит с удивлением, качает головой. — Из всего, что я сказал, ты зацепился лишь за двор? Очень в твоем стиле, Адриан, но все же в очередной раз разочаровывает. — Тогда причем здесь они? — Я здесь гость, а не узник. Я могу покинуть владения Сущности в любой угодный мне момент. В отличие от тебя. И Бельмонта. Однажды мне надоест его смрад и твое упрямство, и я покину это место. — Что происходит с теми, кто совершает амарант? — Алукард даже слабо удивляется, как звучит его голос — совсем безжизненный, пустой. Мертвый. — Они перенимают весь опыт и знания того, кого поглотили. Становятся сильнее. В твоей власти будет положить конец всей придворной грызне, убить каждого, кто будет тебе противостоять. Те сородичи, что сейчас представляют мой двор, до смешного слабы. В них нет ни достоинства, ни внутреннего стержня, одни лишь собственные интересы и голод. Они звери, но не более, чем падальщики. Они желают превратить мир в скотный двор, и я рад, что мы сходимся во взглядах на это. С моей силой ты сможешь превратить мир в что-то действительно правильное. Но не советую создавать поколение новых сородичей — если в них не будет страха перед солнечным светом, как и в тебе, мир не ждет ничего хорошего. — Ты не ответил на мой вопрос. Что со мной будет, если я соглашусь? — Разве? Ты станешь сильнее. — А что будет с моей человечностью?  — Ты ее лишишься, — Дракула равнодушно ведет плечом. — Не всей и не сразу, она будет утекать по капле, ровно до того момента, пока ты не дойдешь до моего уровня. Или же дальше, если ты не сможешь держать себя в рамках. Но в твоей воле я не сомневаюсь. — Занявший трон тирана со временем и сам станет тираном, — невесело говорит Алукард. — Такова цена власти и силы. Небольшая, на мой взгляд. — Это все, что у меня есть. Алукард горбится, смотрит в пол: его тошнит от душного цветочного запаха, слов, мыслей. От отца, так легко говорящего о собственной смерти. Дракула сетовал на то, что Алукард его совсем не знает — но он сам не знает ничего о собственном сыне. Хоть в этом они равны. — У тебя есть замок. Он по праву принадлежит тебе. Я делаю тебе предложение, за которое многие бы вывернулись наизнанку, но все равно не смогли бы его получить. Это твое право крови, никто иной не мог бы услышать от меня подобного. Я предлагаю вершить тебе судьбу мира по собственному желанию. Разве не ты хотел избавить человечество от тех, кто возомнил себя пастухами стада? Ты хотел нести знания — моя библиотека останется в твоем распоряжении. Ты хотел убить меня — что ж, вот твой единственный шанс. Это все, — Дракула широким жестом обводит комнату, — будет твоим. Тебе нужно всего лишь сказать “да”. — И убить собственного отца. — Разве это остановило тебя в прошлый раз, Адриан? — Меня зовут Алукард. — Брось, — Дракула морщится так, будто он услышал о что-то совсем вульгарное, вроде шутки из придорожного кабака. — У тебя уже есть имя. Не нужно коверкать мое. Адриан Цепеш звучит гордо, а титул тебе придумают со временем. — Нет. Меня зовут Алукард, — зло повторяет, впериваясь в Дракулу твердым взглядом. — И нет, я всегда буду жить в твоей тени. Я твой антипод, отец, я все то, чего нет в тебе самом. И я не буду впиваться в твою глотку никогда и ни за что. Даже если это все может изменить. Я не хочу стать новым Дракулой. Я хочу быть собой. — Глупец, — Дракула горестно вздыхает, поднимается на ноги. Берет со со стола свой опустевший бокал. — Любого другого я бы уже разорвал за подобную дерзость. Твоя мать очень дурно повлияла на меня. Я стал слишком мягок и сентиментален. Человечен. Нужно это исправлять. Алукард усмехается, запрокидывает голову, открывая горло — было бы глупым думать, что его выпустят из комнаты, где сладким цветом цветут черные амаранты. Как он говорил? Кровь сородичей вызывает пристрастие? О, Дракула определенно пристрастился перерезать его сонную артерию и гортань. — По крайней мере, я знаю, что ты предпочтешь остаться в своем вампирском раю. А это значит, что мир свободен от тебя. — Надолго ли? — Дракула выпускает когти — блики огня пляшут на острых краях. — Я прощу тебе твой тон и твои слова. Но у тебя не так уж много времени подумать над ними. Я все же здесь гость, а не узник, как ты. Пока что я остаюсь здесь исключительно потому, что холю надежду достучаться до тебя. Но спасение утопающих — дело рук самих утопающих, Адриан. Я не останусь здесь навсегда. Передо мной открыто слишком много дверей, и я не желаю тратить время на твое упрямство. И, прежде чем Алукард успевает что-то ответить, когти со свистом рассекают воздух: он давится воздухом и кровью. Бокал заполняется чересчур быстро, и последнее, что Алукард видит — собственного отца на фоне амарантов и сострадательный взгляд матери с портрета.