Отец

Один момент почему без бати херово это то, что не знаешь что ожидать по болячкам. Может он, этот мудила, уже десять раз сдох от рака толстой кишки, а ты сиди свищи. Можно было бы на него глазеть, замечать какие-то изменения и потом не паниковать, что печёнка протухла окончательно и витаминчики уже не воспринимает, потому что лысеешь в тридцать. Можно было бы смотреть и знать что по батиной линии вообще все в тридцать лысеют. Лысеют и скрепят суставами. И нихрена ты с этим, Димочка, не сделаешь, это, как говорится, гены. Ссаные гены, думает Димочка, а херли не Антоны?  А что Антоны? Один вон сидит рядом баранку крутит. Хотя странно как-то называть руль этой машины баранкой, один этот руль стоит дороже всей Диминой жизни.  Всей жизни отца.  Отец умер от ножевого, и что теперь Диме прогнозировать на старость? Ножевые генетически передаются? В какой-то степени Дима надеется что передаются – хоть что-то в этой жизни можно будет ожидать.  В Московиях без перемен, пробки. И вот какого хуя, как блять с Антоном не соберутся, всё поводы какие-то конченые. Сейчас вон в морг везёт, так ещё блять и не просто везёт, а дал свой пиджак, огромный и вонючий. Весь в сигаретах, сахаре и с какой-то гнильцой. Прямо-таки тематический квест.  – Сколько до морга?  Антон смотрит на него через зеркало заднего вида.  – Какого морга?  – Блять, Антон, не еби мозги.  Антон задумывается. Глаза у него золотистые стекляшки, как у бутылок из-под пива на просвет. Хер его знает происходит ли хоть что-то за этими стекляшками.  – Адрес который ты скинул это крематорий. До него ещё полчаса.  Мозги у Димы скрипят, последний раз они так напрягались месяц назад когда надо было решить что покупать – терафлю или пачку сосисок. Что ты Димочка хочешь – быть здоровым но голодным, или больным но наетым?  – Пиздец, – шепчет Дима.  Мамка то что, мамка позвонила сказала Димочка я в институт позвонила, сказала что тебя не будет, возьми паспорт, езжай по адресу, папка то твой нашёлся. Димочка то больше и не спрашивал, сказали ехать, так он и поехал.  А он то думал, что всё будет как в мувиках, приедет в морг на опознание а там эти америкосы эфбээровцы говорят мол Дима Дима Димос, батя твой киборг, а ты это самое, мутант человек пиво, ты это, землю там спасай и не буянь, а то мы тебя раз и хрясь. И Димка бы с радостью отсалютовал и пошёл бы жить хоть какую-то жизнь со смыслом.  А теперь едет в крематорий.  В крематории на удивление светло, но душно пиздец, кто бы мог подумать. Мать стоит рядом, впервые за четыре года, как будто даже меньше стала чем была до этого, заёбанная, уставшая, вся потная и какая-то потерянная. Дима думал может хоть у трупа отца расплачется, но не расплакалась, сказала крематору, мол не тяни резину, жги подонка, нам ещё пол Москвы объехать.  А батя лежит и ему вообще похуям было. Сдох, подонок. Странно, на Диму совсем не похож. Но то и ясно, у Димки то нос курносый, весь в мать, а тут какой-то конь лежит, вылитый бандит из девяностых, с залысиной, седой, на брови шрам, нос сломан если не пять, то раза три уж точно, губы какие-то огромные, будто две сосиски а не губы, так ещё и обгорелый весь, красный как рак, хотя и синюшный, ведь трупак трупаком.  Ну что, батя, какие прогнозы на будущее? А прогнозы, Димочка, такие – шиш тебе без масла. Как без бати был так и будешь, лох чмошный.  А потом от отца не осталось ничего кроме пыли. Мамка то и урну в руки брать не хотела, сказала Димочка неси ты, я устала. Хотя что тут уставать этот хер теперь весит грамм двести, всего-то. Но Димочка не возникал, мама же всё же попросила. Она то уже хотела лететь на метро, с метро до загса и туда и сюда и хер пойми куда. А на улице Антон стоит, курит свой лаки стар, ждёт как псина. Дима конечно же этот момент не продумал, пришлось представлять Антона как друга. То же мне блять.  Мама вся как-то и испугалась, и расхрабрилась, и застеснялась, и приняла Антона себе в сыновья.  И весь день какой-то блять расхлябанный стал. А Димы как будто и не стало. Мама с Антоном что-то там о своём чирикают, у Димы на коленях отец,  под сердцем паспорт, в салоне воняет сигаретами, во рту скапливается слюна и хочется спать. В загсе им быстро объявили что у урныто этой на банковском счету даже не шиш а просто ши, в банке их хотели уже прокинуть через бедро, мол мужик-то ваш кредит брал, а вы платите подонки, но благо у псины Антона зубы надраины до блеска, крысы банковские учуяли в нём своего и отвалили в рекордные сроки.  А там уже и вокзал и пирожки и мать слюнявит его лицо, в кармане у него неожиданно деньги и он уже не может вспомнить это от бати или от мати. В любом случае тошно как-то. Мамка уезжает. Отец подмышкой.  – Хочу его в лужу выкинуть. Антон тушит окурок, кивает головой мол пойдём. Куда-то везёт его. У мужика наверное даже лужи элитные где-то припрятаны. Антон выруливает на какую-то мега парковку у мегасупермаркета. Они оба выходят, Антон вновь закуривает. Лужа хуёвейшая, честно говоря. Мелкая, плоская. С другой стороны а что ещё заслуживает отец? Наверное и ничего.  Дима открывает урну, и тут тоже всё идёт по пизде – урна выскальзывает из рук, пепел во все стороны, но в общем на Диму, стук, всплеск, вскрик. Антон курит. Диме хочется для начала придушить его, а потом себя.  Антон из машины достаёт ему влажных салфеток, но Дима знает что теперь навсегда его джинсы помечены батиными остатками. Они залезают в машину. А Антон совсем как взрослый, достаёт откуда-то из бардачка белый пакет маечка, там две чарки, коньяк и закусь. И вот блять мажор, не какие-то обоссаные огурцы солёные за три рубля, а корнишоны. Может если Дима и не знал бы что Антон хрыщ молодой может и подумал бы что это чей-то батя сбежавший. Дядя Коля так же в машине пил, как мать схоронил. И так же Диме протянул чарку сказал пей малой, пей пока дают.  – Пьяных водителей боишься?  Дима смотрит на него косо. Вообще правильный и адекватный ответ это сказать “не смей сука пить тебе ещё меня везти” – Не боюсь.  – Ну и правильно, нечего меня бояться.  Он опрокинул в себя чарку и сразу же стал выезжать с парковки.  – Я кодированый.  И тут у Димы мурашки по спине поползли.  – Чего?..  – Знаешь как от алкоголизма кодируют? Не знаешь… короче говоря толерантность к алкоголю пропадает. Лизнёшь даже каплю и уже через минут пять-десять похмелье такое, что убиться хочется. Но ты не бойся. До общежития как раз минут восемь.  Ну вот и всё, Димочка. Поздно рыпаться, машинка уже хуярит семьдесят по встречке, а глаза Антоновы уже мутнеют. Раньше надо было волноваться и бить Антона по рукам.  Антон то сам же не бандит нихуя. Антон мягкий как водочка финская, вышел из тех самых двухтысячных журналов где одни геи, кокаиновые анорексички и пахучки круглые. Смерть отца Диминого тронула его больше чем самого Диму. Смерть для Антона это тоже что-то из мувиков, чисто так, чтобы французскому фраеру было по что сходить с ума. Смерть для него это что-то пластиковое, дешёвое, чтобы припугнуть детей. Такого же не бывает. А потом бывает и бывает с другом и вон как оно мужика придавило. А Диме как-то и всё равно. Спасибо родной что хотя бы не за гаражами свалился Диме на голову, а сдох где-то у себя в подворотнях. Спасибо родной, что приложил все усилия, чтобы не быть в жизни. Спасибо родной, что не стал отцом. Антон хуярит так, будто и не машину ведёт, будто сам не знает что можно укокошиться. Антон вспомнил что такое смерть и за глазьями его стеклопивными пахнет канифолью и ещё чем-то коротко замычным. У Антона за глазами ноль света, и ни грамма за душой. Он делает резкий разворот, Дима хватается одной рукой за ручку над дверью, а другой за бедро Антона. Антону от души похуй. Потому что он гомогей. Потому что пьян. Потому что смерть его пугает не от того что это конец концам, а от того что блестит сука как красная рыбка на батоне с маслом, так и хочется присосаться.  Димочка уже и не вертится, коньяк пустой желудок греет, а рука на Антоновом бедре разжиматься не хочет.  Димочка смотрит на свет от светофоров, который от скорости растягивается будто желейные червячки. Он смотрит на свет и пытается гадать по светофорам сдохнет он сегодня или Антон его любит. Сдохну, не сдохну. Любит, не любит. Отец в штанах, Антон под рукой, светлого будущего не предвидится. Они едут на жёлтый.