постарайся.

«спишь?» сердце предательски пропускает удар. хитоши подрывается, принимает сидячее положение в кровати, не выпуская телефон из рук. он едва слышно выругивается через губу и кусает изнутри слизистую щеки. только что ведь спать собирался. нет же. надо этой Т/И объявиться именно посреди ночи. шинсо глядит сонным, стеклянным взглядом на светящийся экран телефона и сам не замечает, как запускает пальцы в копну непричесанных, взъерошенных волос. «шинсо, пожалуйста, если не спишь, то ответь» невольно он сглатывает накопившуюся во рту слюну и прикрывает веки. дурацкий адреналин по хозяйски врывается в дурацкое кровяное русло, сужая дурацкие сосуды и заставляя его, хитоши, покрыться испариной. собственное сердцебиение оглушало, дирижировало потоком неозвученных мыслей, превращая думы в какофонию, вызывающую лишь головную боль. — блять. — ругательство растворяется в тишине комнате подростка, когда в следующее мгновение он открывает сообщение и принимается печатать. он отправляет короткое «не сплю». глядит полсекунды на печатные буквы и ударяет себя ладонью по лбу. хлопок заполняет пространство, рикошетя об стены. и, наконец, возвращает хитоши в реальность. он вытирает потные ладони о пижамные штаны, когда телефон вновь вибрирует. «извини, что поздно. просто мне некому больше написать. я знаю, что мы давно не общались. но я все равно считаю тебя другом, шинсо. ты мне нужен» налет застывает на корне языка. а цифровые, ненастоящие, синтетические буквы мозолят глаза. всегда тактичная, всегда добренькая и всегда, сука, правильная Т/И. он едва ли не превращает зубы в эмалевое крошево, стоит вспомнить те глаза, вечно глядящие на него с некой хитрецой. этот миндалевидный разрез глубоких глаз, который долгое время преследовал его в кошмарах. эта молочная, теплая кожа. будто полотно звездного неба. густые, наивно хлопающие ресницы. ее привычка кусать губы, затем облизывать их, чтобы унять, утихомирить боль. шинсо глубоко выдыхает через нос. наваждение прошло. образ перед глазами погас, отправился в утиль, словно скомканный кусок макулатуры. вот бы и в жизни можно было так легко избавляться от нежелательного общества. «ты знаешь, что я сейчас встречаюсь с каминари. так вот. мне кажется, что у нас возник кризис в отношениях» он не замечает, как ладонь превращается в кулак. что-то под ложечкой противно сосет (по степени противности может посоревноваться с физиономией каминари). кислый привкус во рту заставляет повторить действие — проглотить слюну. «о да. конечно я знаю что вы в отношениях. еще как знаю об этом черт возьми.» пальцы застыли над клавиатурой, не решаясь нажать кнопку «Отправить». он быстро удаляет напечатанное. и в итоге отправляет прохладное: «почему тебе так кажется» «нуууу как сказать…он хороший, правда» что-то болезненно царапается за грудной клеткой. будто его собственный миокард отрастил себе когти, пропитанные ядом. «но некоторые его поступки меня просто выводят.» ха. аж поставила точку в конце сообщения. видимо, и вправду, сильно выводят. он хмурится, когда осознает, что даже такая мелочь не прошла мимо его внимания. «просто некоторые моменты…например, он часто общается с другими девушками. хотя я говорила, что мне это не нравится. и это его ребячество. он не в состоянии серьезно решать проблемы. в плане я не знаю, насколько он надежный и можно ли на него положиться и…» бла-бла-бла. не выдержав, хитоши отбрасывает телефон на простыни. подальше от себя. вибрация настойчивой, отчаянной мольбы бьет по барабанным перепонкам, грозясь перфорацией. он переворачивается на другой бок, подальше от телефона, как от прокаженного. сворачивается калачиком и дергает себя за корни волос. до боли, будто желая содрать собственный скальпель для жертвоприношения древним, хтоническим духам. в обмен на сокровенное, хрупкое желание, озвучить которое страшно вслух. лишь бы еще раз ощутить те касания… *** — почему у тебя нет девушки, шинсо? — рубашка едва ли не прилипала к разгоряченному телу. он нахмурено посмотрел прямо в лицо солнцу и натянул кепку еще ниже. желая спрятаться от жары. она наспех открыла только что купленную газировку и залпом опрокинула в себя примерно треть. затем издала облегченный, полный блаженства и приятной прохлады выдох. хитоши кинул быстрый взгляд на подругу и едва удержался от желания закатить глаза. — ну, и? — он тяжело выдохнул про себя. всегда с ней так. всегда будет стоять на своем. аж раздражает. — Т/И. — она подняла на него полные любопытства глаза, не заметила, как задержала дыхание — чисто на автомате. боясь лишний раз дыхнуть слишком сильно. спугнуть драгоценное мгновение. может даже и сердце пропустило удар. — да? — осторожный полушепот, полный нетерпения слетел с уст напротив. шинсо натянул головной убор еще ниже. затем бросил нечитаемый взгляд на девушку. — отстань. — прорезалась не слишком глубокая морщинка меж густых бровей. взгляд глубоких глаз заострился, а вечно искусанные губы искривились в недовольстве. она теребила в теплых ладонях алюминиевую банку. прохлада остужала. отрезвляла. может и к ушам ее приложить? чтобы горели не так сильно. — мне это неинтересно. — не оправдание. констатация факта. какое ему дело до отношений, пока он не сильнейший? он тоже имеет право мечтать, хотеть, претендовать. и если это не было ему дано от природы, тогда он это заберет силой. выгрызет себе место под солнцем. а девушки…это несерьезно. — пойдешь тренироваться, шинсо? — она бросила на него осторожный, быстрый взгляд. успев отметить про себя острую линию челюсти, выбивающуюся из общей картины горбинку на переносице. и темные, огромные круги под глазами. нервно теребя ткань школьной юбки, она заправила за ухо прядь волос. — да, думаю. — прохлада в глубоком голосе заставила ощутить горечь на корне языка. движимая вперед невидимым порывом, она оброняет: — я с тобой. — — да пожалуйста. — кидает хитоши, не глядя на нее. алюминий нагрелся, и банка больше не дарила ту приятную прохладу. а уши продолжали гореть. *** он не заметил, как желваки, будто сами по себе, сжались. едва ли не стирая в пыль зубы. грудь рьяно поднималась, а расширенные ноздри сжимались в невыпущенной агрессии. он мог больше. и плевать, что говорят другие. он не позволит недооценивать себя. ладонь превратилась в кулак, пальцы сжались с горящей, первобытной силой. подстриженные ногти оставили красные полулунья на молочной, бледной коже. дверь комнаты хлопнула, хитоши устало опрокинул свою тушу на кровать. телефон завибрировал, уведомляя о раздражающем вторжении в его личное пространство. «ты ушел расстроенный. хочешь поговорить?» и опять Т/И. кто бы сомневался. хотелось отмахнуться от нее, как от навязчивой мухи. «нет.» он перевернулся на спину, когда на телефон пришло новое сообщение. скрепя зубами, шинсо тянется к гаджету. «может, ты не прислушаешься, но я считаю тебя крутым)» «думаю, ты станешь хорошим героем» «а кто не согласен — просто глупцы. раз не видят в тебе весь твой потенциал» «если бы они могли посмотреть на тебя моими глазами, то давно бы все поняли» рой смс полился вслед друг за другом. он не заметил, как невольно сжал телефон в руках до скрипа пластикового корпуса. что-то за грудиной кольнуло изнутри, иррадиировало в солнечное сплетение. в непонимании брови сошлись на переносице. после двух секунд гляделок с экраном он принялся отвечать. «спасибо, Т/И.» что-то на уровне гортани застряло, не хотело проходить дальше вниз. он не заметил, как нахмурился сильнее. «конечно. если что-то тревожит-можешь написать. я всегда буду рядом, шинсо» он глядит на это «я всегда буду рядом, шинсо» и отбрасывает телефон подальше от себя. хотелось открыть окно в комнате. ощущая ломоту в пальцах, он сжимает простыни. *** Т/И продолжает насиловать его трелью бесконечных сообщений. он сглатывает накопившуюся во рту слюну и открывает чат. каминари то. каминари се. шут при дворе. не более. он перечитывает последние сообщения и чувствует, как что-то поднимается в груди, горячее, липкое, неприятное. и нажимает на звонок. гудки тянутся, как капля меда на кончике пальца. неторопливо, издевательски. мысленно он бросает серебряную монету в воздух, едва ли не озвучивая сокровенный, терзающий вопрос. орел — да решка — нет он барабанит по корпуса телефона, начиная про себя отсчитывать секунды. орел — скажет все как есть. разрешит себе побыть эгоистом. выпалит правду. все, что у него на душе. решка — унесет с собой под деревянный гроб все секреты. до каждого слова. — привет еще раз. — трубку поднимают в тот момент, когда губы шепчут беззвучное «решка». он хрустит пальцами (надеясь сломать парочку диафизов в костях) и открывает покрывшийся паутиной рот. — Т/И. прости, что поздно отвечаю. решил позвонить. ты не против? — противной, скользкой ледяной корочкой покрывается его грудная клетка. мороз метастазирует в легкие — на секунду он забывает, как дышать и едва ли не сгибается в кашле. решка… забрать пропитанный ядом, отчаянием кровавый гвоздь с собой под землю? — нет, все хорошо. так даже лучше. — ее голос звучит как сладкий соль мажор. в багровых ароматах и табачно-ванильных вкраплениях. он выпрямляется в прямую вертикаль и позволяет словам соскользнуть. — Т/И… я, кажется, слишком по тебе скучаю. слишком. больше, чем должен. — финальный аккорд. слишком поздно себя ругать. — шинсо? — — помолчи, прошу. дай мне сказать. — он слышит ее теплое дыхание по ту сторону и на секунду дает себе право насладиться им. почувствовать ее так близко. будто перед долгой разлукой. сердце под костями дает о себе знать в сумасшедшей аритмии. он вскидывает к потолку красные глаза из-за лопнувших сосудов в них. старательно игнорируя в них жжение. — я уже не могу делать вид, что мне все равно. Т/И… хватит. ты мне нужна. слышишь? нужна…– горящее, пылающее пламя, рожденное прямо из его миокарда, обжигает органы. доходит до гортани и голосовых связок, преграждая путь не озвученным чувствам. абортирует еще не рожденные мелодии души. с усилием он сглатывает ком в горле и продолжает твердым голосом, не обращая внимания на грохот собственного сердца. — Т/И. я тебя люб…- — не надо. — он застывает. словно кто-то воткнул в грудную клетку лом и провернул его пару раз, чуть лениво. воздух вокруг становится вязким, как расплавленный мед, которым пытаются дышать. — знаешь…раньше я бы отдала все за то, чтобы ты сказал мне эти слова…но не сейчас, шинсо. я любила тебя. правда любила. но…не все бывает так, как мы того желаем, правда же? — он прикусывает изнутри нежную слизистую щеки. до крови. что-то ужасно больнючее, ужасно колючее поселяется там, за ребрами. разрастается шипами в хрупкие ткани, рвет органы, обвивает его тяжелые кости. — ты чудесный, шинсо…дело не в тебе. просто я влюбилась слишком рано…а ты слишком поздно…так бывает. — он отводит телефон от уха, будто тот внезапно нагрелся до тысячи градусов. лоб упирается в плечо. пальцы дрожат так, будто в каждую фалангу влили ртуть. ее голос продолжает литься из сотового, но шинсо не слушает. — шинсо? алло? ты тут? — голова ватная. сил хватает лишь на то, чтобы придать телу сидячее положение. — алло?...- пара секунд и в трубке раздаются равнодушные телефонные гудки. тишину разрывает отчаянный влажный всхлип.

Как жаль, что тем, чем стало для меня твое существование, не стало мое существованье для тебя. …В который раз на старом пустыре я запускаю в проволочный космос свой медный грош, увенчанный гербом, в отчаянной попытке возвеличить момент соединения… Увы, тому, кто не способен заменить собой весь мир, обычно остается крутить щербатый телефонный диск, как стол на спиритическом сеансе, покуда призрак не ответит эхом последним воплям зуммера в ночи.

И. Бродский, «Postscriptum»