Сокровенная ценность (The Gems)

I. *** Производства, сборочные цеха и технические лаборатории Иоганна Шмидта разбросаны по всей Европе, от Австрийских Альп до побережья Балтики. Коммандос добираются до очередной своей цели, подлежащей уничтожению, разными способами. Если где-то неподалёку проходит фронт, с них станется переодеться в немецкую форму, сесть в немецкие грузовики и нахально, почти в открытую просочиться сквозь вражеские боевые порядки. К базе «ГИДРЫ» поблизости от берегов Северного моря их однажды доставила подводная лодка. Ревущие высаживались в Нормандии вместе с наступающими войсками союзников. Но чаще всего точка предстоящей операции находится где-то далеко в глубине территории, контролируемой Германией, и путь туда только один: по воздуху. Транспортирует их в большинстве случаев Говард Старк на своей «Серебряной Молнии». Хм, ну... Самолёт действительно очень быстрый, но название всё же избыточно громкое — впрочем, как почти всё у Старка, в своих амбициях не знающего удержу. Так-то машину Говарда больше подошло бы назвать «крылатым крокодилом»: вытянутое и округлое, как у водной рептилии, туловище, лапы-шасси, голова-фонарь кокпита, а вместо смертоносных зубов и страшного хвоста — крупнокалиберные пулемёты. Но у Старка полно и других дел, помимо работы «воздушным такси» для Коммандос: он востребован и в политике, и в разнообразных технических проектах «Стратегического Резерва». На этот раз он безвылазно занят в лаборатории, и для доставки Коммандос к месту будущей операции оказываются привлечены Королевские ВВС. Коммандос прибывают на аэродром — семь человек и несколько тюков с припасами и оружием; в дальнем конце лётного поля их уже ждёт самолёт. Фэлсуорт, как десантник, назубок знает все типы воздушных транспортов родной Британии (и не только), но, судя по тому, как вскидывается его бровь под краем берета, с такой маркой он вживую, похоже, ещё не сталкивался. — «Альбатрос - де Хэвиленд»*?.. — Так точно, майор, — раздаётся мягкий мелодичный голос. Из-за крыла самолёта выходит пилот — в комбинезоне, сапожках, подбитой мехом кожаной куртке, толстых перчатках, со шлемом в руках, короче говоря, в полной лётной форме... И этот пилот — женщина. — Капитан Одлей, — коротко и спокойно представляется она. — Командир экипажа, первый пилот. Дум-Дум Дуган издаёт кашляющий нечленораздельный звук: это Морита крепко ткнул его локтем под рёбра, оборвав уже крутящееся на языке у рыжего ирландца замечание. Женщина-капитан, тем не менее, понимает всё, и её губы растягивает слегка усталая, кроткая, тихая, но бесконечно решительная улыбка. — Грузитесь и располагайтесь, джентльмены, — ведёт ладонью в сторону открытого люка она. — Самолёт и экипаж не совсем обычны, это верно. Но и вы, насколько я могу судить, не самая обычная войсковая команда. Стив Роджерс, покрасневший от корней волос до ворота куртки, под которой скрыта верхняя часть костюма, подаётся вперёд, сдёргивая свою громадную перчатку, чтобы протянуть пилоту руку. — Мисс... кхм, капитан. Рады познакомиться, и, эээ... ни минуты не сомневаемся в вашем высоком профессионализме. Если командование решило, что именно вы... — Мы доставим вас по назначению, — обрывает Одлей. — Поторопитесь, будьте любезны. Выдернув пальцы из пожатия Капитана Америки, она быстро взбирается по лесенке в кабину. Коммандос чуть сконфуженно смотрят друг на друга, потом без промедления приступают к перекидыванию своих припасов из кузова грузовика в самолёт. *** Лететь почти три часа; между отсеком для пассажиров и груза и кокпитом нет перегородки, и всё время полёта Коммандос могут видеть спины капитана Одлей и её второго пилота. Опыт полётов у членов группы, за исключением разве только Фэлсуорта, очень небольшой, но тем не менее у них уже достаточно понимания, чтобы сравнить: преувеличенно «шикарную» манеру поведения Говарда, который и за штурвалом самолёта «подаёт» себя, будто на нью-йоркской авеню рулит собственным сверкающим лимузином, и спокойные, несуетливые, уверенные движения Одлей, выдающие в ней превосходного, опытного профессионала. Это Одлей принимает на себя самую опасную часть маршрута — пересечение линии фронта с бесчисленными немецкими зенитками — и проходит её так, что «Альбатрос» будто превращается в призрак. Это Одлей и дальше держит самолёт твёрдой рукой, и он движется над погружённой во тьму далёкой землёй гладко, как игрушечная машинка по покрытому ковром полу детской, обходит зоны болтанки и воздушные ямы. Она же, капитан Одлей, часа через два, передав управление второму пилоту, поднимается из кресла и заглядывает в пассажирский отсек. — Кофе, джентльмены? — непринуждённым тоном хозяйки хорошего дома спрашивает она. И ловко, уверенно держит большой термос, извлечённый из прибитой к стенке кабины сетки. Фэлсуорт неожиданно подхватывает этот тон. — Мы не могли видеться в Лондоне, в тридцать восьмом или тридцать девятом? — спрашивает он, удерживая крышечку термоса, который плавно наполняет коричневая остро пахнущая струйка. — У тех Одлеев, которые живут в Белгравии? Капитан без колебаний качает головой. — Мы родня им, но нет, мы не могли там встречаться, майор, милорд. Извините. Позвольте, я налью кофе и вашим товарищам. — Oh, ces  cérémonies britanniques!.. [О, эти британские церемонии!..] — выразительно закатывает глаза Жак Дернье. *** — Удачного возвращения! — кричит Одлей сквозь свист и рёв воздуха, врывающегося через открытый люк, когда Коммандос приходит время сбросить груз на парашюте и самим прыгать вслед во мрак за бортом. И когда они все приземляются, Тимоти Дугана уже некому и незачем удерживать от высказываний. — Вот так женщина! — крутит головой он, сбрасывая парашют и ловчей надвигая на лоб неизменную шляпу-котелок. — Вот так женщина, а, твою же мать!   II. *** Они встречаются снова, в финале следующего рейда. В этот раз операция была не шумной, а почти секретной: объект, который захватили и разгромили Коммандос, находился в уединённой горной долинке на самой границе с нейтральной Швейцарией. По факту, по ту сторону границы, и это настоящий позор, но... Шум поднимать нельзя. Политика. Мерзкое дело. Впрочем, у подобного положения вещей есть один несомненный плюс: после того, как Коммандос подавили охрану маленького научного центра и разнесли его вдребезги, некому сделалось преследовать их, пытаться перехватить и отбить добытые материалы. Немцев не осталось, швейцарцы, даже если и поняли, что происходит, слишком высоко ставили свой драгоценный официальный нейтралитет, чтобы вмешаться. Коммандос всего-то и нужно отступить за перевал и на ближайшем ровном участке между гор дождаться самолёта для эвакуации. Но самолёт появляется много позже оговоренного часа, сигнальные костры, разложенные на плато, успели уже почти полностью прогореть. Посадка тяжёлая, как у подбитой птицы, — и когда Коммандос с фонарями подбегают к машине, оказывается, что сравнение очень близко к действительности: на фюзеляже явные следы обстрела, и из-за повреждений левая стойка шасси подламывается, прежде чем самолёт полностью погасит скорость. А самолёт этот — уже знакомый команде «Альбатрос-DH». Но дёрнувшие страхом предположения не оправдываются: после открытия люка становится видно, что весь экипаж цел. Выходят второй пилот и штурман, и бортстрелок, и, последней, капитан Одлей. Бледная, с мокрым от пота лицом, с мелко трясущимися от страшных усилий на штурвале узкими кистями рук, но выходит сама. Спрыгивает на землю, и козыряет Капитану Америке и майору Фэлсуорту, и лишь потом опирается боком и локтем о покрытое клочкастыми пробоинами от пуль крыло своей «птицы». — Мне жаль сообщать вам, джентльмены, что мы не сможем забрать вас домой немедленно. Нам придётся сначала озаботиться починкой. Пожалуйста, изложите обстановку: идёт ли преследование, сколько у нас имеется времени. — Вы ранены, мисс Одлей?! — тревожно-нетерпеливо требует ответа Фэлсуорт. — Капитан Одлей, с вашего позволения, майор. Нет, не ранена, просто немного устала: полёт прошёл... не вполне гладко. Пожалуйста, ознакомьте меня с обстановкой. Её поспешно уверяют, что погони нет и что чинить самолёт можно спокойно, не считая минуты, и обещают помочь в работе, сколько хватит сил и умения. Она кивает в благодарность, зовёт членов своего экипажа и вместе с ними принимается осматривать машину, перекидывается немногословными фразами, оценивая повреждения, наличие запчастей на борту и объём ремонтных процедур. Решено наконец, раз вокруг более-менее спокойно, не пороть горячку и не приступать к делу немедля, при скудном свете факелов и фонарей со сдыхающими аккумуляторами, а подождать часа два-три, пока не станет рассветать. Одлей распоряжается вытащить маскировочные сети и накрыть ими самолёт, и только когда убеждается, что всё сделано правильно, идёт, чуть пошатываясь, вслед за Коммандос к костру, разведённому в укромной лощинке между скал. Бортстрелок Боб Клэй, единственный мужчина в экипаже, штурман Летти Уиггинс и второй пилот, рыженькая Мэри Макги, накидываются на еду и кофе, болтают о пережитом, сбрасывая напряжение; но капитан Одлей только пьёт чашку чая, пакетик с которым сохранился у Фэлсуорта, приносит извинения и, отодвинувшись от костра на несколько шагов, ложится прямо на каменистую землю. Прежде, чем ей успевают предложить подстелить плед или поставить палатку, оказывается, что она уже мёртво спит, завернувшись в свою тёплую пилотскую куртку и подложив под темноволосую голову лётный шлем. *** После рассвета наружные повреждения самолёта устраняют достаточно быстро, с подломленным шасси приходится повозиться дольше, но совместные усилия семи обычных мужчин и одного суперсолдата позволяют Одлей наконец признать, что она готова ручаться за благополучный взлёт «Альбатроса» и сколь-нибудь-возможно благополучную посадку в Лондоне. Коммандос уже достаточно знают капитана, чтоб судить: если она сказала «возможно», значит, пассажиры окажутся доставлены домой, даже если самолёт в конце рейса обратится в хлам. Дальше приходится ждать до вечера: вылет может состояться не раньше наступления темноты. Заняться особенно нечем. Ревущие держат караул на окрестных скалах, зорко наблюдая с высоты, не появится ли противник; опасности нигде не видно, но шататься по долинке всё же вряд ли стоит, мало ли что. В итоге лётчики и Коммандос так и сидят под маскировочной сетью у борта самолёта — кто на камне, кто на рюкзаке, кто прямо на земле, скрестив ноги, развлекают себя чаем или кофе с галетами и незамысловатой лёгкой беседой. Теперь, при дневном свете и без спешки, Стив, Баки, Монтгомери и остальные могут лучше разглядеть командира «птицы». Второй пилот проговорилась, что имя капитана Одлей — Элизабет; у неё чуть вьющиеся тёмные волосы, остриженные совсем коротко, по середину шеи, и лицо, которое составлено как будто из сверхправильных геометрических фигур. Верхняя кайма высокого белого лба — выпуклая дуга, скулы и щёки — две вертикальных прямых, подбородок сложен из ещё трёх прямых, сглаженных в местах соединений лишь совсем немного. Полукружиями — глубокие сизые тени по нижнему краю впалых от усталости глазниц. Сухие губы очерчены штрихами, будто вымеренными по линейке и проведёнными тонким резцом. И лишь два исключения разбивают эту совершенную безупречность. Созвездия легчайших светло-коричневых веснушек на щеках и переносице, размытых, словно брызги чая с молоком на бежевой скатерти. И глаза — не геометрия уже, а астрономия: радужки как ночное небо, отблески света в них как искры звёзд; но и то, и другое скрывает обрамление из длиннейших густых ресниц. Люди под крыльями «Альбатроса»  разговаривают, перескакивая с одного на другое, — о самолётах, обычной и морской авиации, о вечеринках в Лондоне и Нью-Йорке, о новинках музыки и о явлениях природы, о Швейцарских Альпах, где они все нынче застряли (и выясняется, что Элизабет знает о горных массивах уйму неизвестных прочим фактов). Элизабет как будто полна интереса к любому из собеседников и к любым его высказываниям, пока тот не увлечётся слишком сильно; тогда она незаметно меняет предмет, чтоб разговор не превращался в монолог и продолжал доставлять удовольствие всем участникам. Ей явно приятно вместе с Фэлсуортом вспомнить нескольких общих знакомых, но она не позволяет, чтоб перебор их имён затянулся больше чем на две-три минуты, она не позволяет никому почувствовать, будто она и лорд Монти чем-то выделяются среди остальных. Под конец заходит речь о том, о чём попросту невозможно не думать: немного о войне и очень много — о мире, который настанет после её конца. Зажигаются так или иначе все. Мэри Макги и Дум-Дум, Летти Уиггинс и Жак Дернье, Боб Клэй, Гейб, даже флегматичный обычно Морита, нетерпеливо перебивая друг друга, делятся, что планируют, как станут жить, чем займутся, когда вернутся к прежнему, обычному, нормальному бытию. Фэлсуорт, искоса глядя на капитана Одлей, говорит, что съездит повидаться с родными и порешать семейные дела, которых накопилось много за время войны. Даже Роджерс, смущённо улыбаясь, вставляет свою пару слов: он не знает, что будет дальше, но если день победы застанет его в континентальной Европе, он хотел бы пройтись по спасённой от бомбёжки Дрезденской галерее, по Лувру и музеям Ватикана... В увлечённости своей, тараторя и размахивая руками, Коммандос и лётчики не замечают, что из числа всей компании двое не говорят на горячую тему ни слова: Баки Барнс, сидя боком к остальным, только цедит сквозь зубы кофе из своей кружки, да сама Элизабет тоже молчит; она какое-то время глядит на Барнса, потом устремляет взгляд в высокое небо над окружающими горами, и её лицо рассеянно и тронуто лёгкой безотчётной задумчивостью. Впрочем, очень быстро она встряхивается и, засмеявшись над чьей-то шуткой, снова мягко и ненавязчиво вплетает свои реплики в общий оживлённый разговор. *** «Альбатрос» долетает до Лондона к следующему утру, и даже наскоро починенное шасси не мешает Одлей благополучно посадить его. Коммандос встречают озабоченные задержкой полковник Филлипс, агент Картер и даже Старк; последний откровенно ошеломлён составом экипажа, но оправляется в какие-то доли секунды и тотчас начинает распушать хвост перед Элизабет Одлей. Филлипс не даёт ему на это времени; Коммандос уезжают с лётного поля, едва успев проститься с пилотами. III. Однако это опять не последняя их общая встреча. Забавно донельзя, но — независимо друг от друга — Фэлсуорт выяснил, где можно застать капитана Одлей в перерывах между заданиями, а Морита с Дум-Думом вытянули из Мэри Макги, в каком лондонском пабе чаще всего зависают лётчики Королевских ВВС. Так что Коммандос однажды всей компанией отправляются в названное им место и с радостью застают-таки там экипаж капитана Одлей. Потом следует ответное приглашение, экипаж «Альбатроса» заглядывает в «Красный Лев», где проводят свободное время Коммандос, и встречи становятся чем-то вроде приятной традиции. Боб Клэй сошёлся с Гейбом Джонсом на почве общего фанатичного увлечения радио, Летти болтает с Дернье, мешая английские и французские фразы, Мэри Макги со смешками принимает ухаживания Дум-Дума и Мориты и никак не может определиться, кому из двоих отдать предпочтение. Рыженькая пилотесса постепенно делится с кавалерами подробностями биографии своего капитана, а от них история становится известна и остальным Коммандос. Элизабет Т. Одлей в самом деле леди, из очень хорошей, очень старой семьи — и очень консервативной притом. Всё, о чём ей полагалось думать, это обучение хорошим манерам, умение управлять домом и штатом слуг и подбор достойного претендента в мужья, никаких других интересов в её жизни не должно было быть. Однако, как оказалось, у юной леди имелись совсем иные желания. Она не спорила с близкими о своём будущем, о нет, никогда. Она просто тихо, без шума, ходила в библиотеки и брала частные уроки, училась и копила знания — а вот когда сочла, что достаточно готова, в свойственной ей мягкой и кроткой, скромной манере сообщила родителям, что сдала экзамены и будет учиться на геолога, а закончив учёбу, пойдёт работать в минералогический музей или станет обслуживать частные коллекции. Никакие посторонние усилия оказались неспособны свернуть её с избранной линии. И точно так же спокойно, тихо, но бесконечно решительно она действовала, когда над страной нависла опасность германского вторжения: оставив учёбу, записалась в армию — и зачисление во вспомогательные части не казалась ей достаточно серьёзной службой, нет, она стремилась попасть в действующую авиацию, несущую огромные потери от немецких асов, и не успокоилась, пока в самом деле не стала пилотом. Конечно, никто не доверил бы лётчику-женщине штурмовик или бомбардировщик; но лейтенант, затем капитан Одлей считала себя за штурвалом транспортного самолёта на своём месте: ведь, перевозя грузы и людей, она освобождала от этой задачи мужчин-пилотов, которые, в отличие от неё, могли и обязаны были непосредственно сражаться с врагом. Поначалу, кажется, именно любовь к небу сводит вместе капитана Одлей и майора Фэлсуорта. Затем становится видно, насколько молодая лётчица покорила бравого десантника. Вообще Элизабет невозможно не увлечься — она ни в коем случае не яркая, не блистательная, избегает лишнего шума из-за своей персоны и вокруг себя... но есть в ней, в её мягком спокойствии что-то, что Стив Роджерс однажды характеризует как «око бури». Одлей не поощряет знаков привязанности от Фэлсуорта, да и он старается не слишком явно выказывать свои чувства, — однако невозможно отрицать глубокую взаимную склонность между ними двоими. Не замечать это способен только Говард Старк, который иногда присоединяется к компании, и Элизабет тогда оказывается прямо-таки под градом его взглядов, улыбок и «широких жестов». А вот агент Картер темнеет лицом при одном упоминании капитана Одлей. У Пегги Картер совсем другая манера действовать и жить: она бунтует, идёт напролом, стремится смести, уничтожить всё, что мешает её движению, тогда как Элизабет Одлей без лишнего шума обтекает преграды, как бесконечно упорная океанская волна. И агент Картер терпеть не может капитана Одлей — настолько, насколько одна сильная и привлекательная женщина может недолюбливать другую такую же, невзирая на то, что они работают на одной стороне. IV. В начале зимы сорок четвёртого Коммандос собираются на очередное задание. Понятное дело, никому постороннему они не сообщают об этом, — но буквально за пару дней до отправления Монти говорит остальным, что Элизабет придёт повидать их всех в «Красном Льве». Конечно, капитан Одлей приходит не одна — с ней неизменная наперсница, рыженькая Макги; впрочем, и Коммандос тоже оказываются в расширенном составе: как нарочно, к ним присоединяются Говард и Пегги. Фэлсуорт раздосадован преувеличенным шумом, который создаёт Старк, Стив Роджерс хмурит на Говарда густые брови, Баки Барнс и тот, кажется, ради того, чтоб оградить Элизабет, готов выйти из тёмной сконцентрированности на собственных мыслях, в которой пребывает большую часть времени после освобождения из плена. Но сама Элизабет Одлей будто не замечает ни навязчивых заигрываний американского техногения, ни сердитой мины Картер, ни напряжённых и извиняющихся взглядов Фэлсуорта. Она равно приветлива со всеми — и одновременно как-то слегка отстранена, будто находится за невидимым прозрачным стеклом. В какой-то момент она раскрывает принесённый с собой портфель и выкладывает на уставленный кружками и стаканами стол, за которым устроилась их компания, небольшую плоскую шкатулку. Мэри Макги, сидящая между Моритой и Дуганом, издаёт едва слышный потрясённый вскрик. Перед глазами Коммандос тускло сверкает вязь, которой светлыми и тёмными оттенками дерева выложены на крышке три буквы инициалов: О.Е.Т. — Les vôtres?.. [Ваши?..] — переспрашивает Дернье. — Мои, от полного имени, — пожимает плечами капитан. — Одлей Элизабет Тифен. Второе имя дала бабушка, очень уж гордилась, что мы в дальнем-дальнем родстве со знаменитой французской семьёй Рагенель**. Она поглаживает бока шкатулки мозолистыми, шершавыми пальцами своих маленьких рук. — Не знаю, слышали ли вы, я когда-то собиралась стать геологом... давным-давно, чуть не с детства ещё собирала образцы всех и всяческих горных пород, минералов, поделочных камней... Не смогла удержаться, маленькую часть коллекции взяла с собой даже в армию, — на губах у Одлей немного смущённая, слегка извиняющаяся за подобную слабость улыбка. — А тут подумалось как-то — наверное, пора мне кое с чем из этого расстаться. Она открывает замочки, откидывает крышку шкатулки; и глазам всех предстаёт что-то похожее на шахматную доску, каждая клетка которой — углубление, и в этих гнёздах на бархатных подложках поблескивают в свете потолочных ламп крошечные кусочки разноцветных камней, обточенные в виде шариков. Макги ахает снова и тотчас зажимает себе ладошкой рот. Элизабет смотрит на подругу-соратницу мягким, матерински-ободряющим взглядом. — Я дам вам с Бобом и Летти ваше дома, хорошо?.. А пока, — она обводит глазами Коммандос, — если вы позволите, я хотела бы кое-что вручить вам на память, леди и джентльмены. — Как мы можем противиться желанию прекрасной дамы? — мгновенно откликается Говард. — Хотя оно и удивительно. Это нам бы следовало осыпать вас подношениями! Фэлсуорт тихо, гортанно рычит. Элизабет улыбается — и достаёт из одного отделения шкатулки кусочек интенсивно золотого цвета, тяжёлый даже на вид и густо, маслянисто сверкающий. Она мягким жестом вкладывает его в руку Говарда. — Золото?! — восклицает Старк изумлённо и польщённо... а его покрытые пятнами и царапинами от работы с едкими веществами и механизмами пальцы сами собой, отдельно от его воли, с жадностью ощупывают нежданный подарок. Элизабет Одлей издаёт тихий смех. — Пирит, мистер Старк. Пирит. Хотя и похож: многие обманываются. И тем не менее не всё то золото, что ярко блестит. Говард стискивает кусочек злополучного минерала так, будто хочет, чтоб тот рассыпался в пыль или, по крайней мере, больше никогда никому не попался на глаза. Выражение лица у Старка неописуемое. — Послушайте, мисс Одлей!.. — восклицает Пегги Картер. — А это вам, агент, — перебивает её Элизабет. И протягивает Картер шарик лунного камня. Одлей нарочно поднимает его повыше, чтоб свет лампы выявил игру цветов внутри. Поверхность камешка прозрачная, как стекло, дальше идёт переливающаяся всеми оттенками спектра опаловая, перламутровая белизна... но в самой глубине, среди радуг, проступает явственно багряный блик. — Благодарю, — чопорно-надменно произносит Картер. Она, сжимая в руке подарок, встаёт, подхватывает под локоть Старка и вместе с ним отходит от стола к стойке бара в другом конце помещения. Фэлсуорт чуть наклоняет голову, чтоб не слишком уж сильно бросалась в глаза его довольная улыбка. — Уела обоих, — хмыкает в усы Дум-Дум Дуган. Мэри Макги усиленно трясёт головой. — Ты не понимаешь, Тим! — она шепчет едва внятно, но сверхусиленный слух Капитана Америки (и, по непонятным причинам, слух Баки Барнса) улавливает её слова. — Мисс Одлей и её камни... она не просто к характерам людей их подбирает. Она, она... с их помощью она как будто в будущее заглядывает. Правда, правда, я потом тебе расскажу! Элизабет глядит на Макги и с улыбкой чуть укоризненно покачивает головой: не неси ерунду, Мэри, не распространяй суеверия. Она вытаскивает из очередного гнезда отчаянно-алый шарик — рубин или шпинель — и протягивает его Дернье. — Пусть подбадривает и вдохновляет вас. По форме и цвету это как булавка ордена Почётного легиона. Дернье застывает, как изваяние, не сводя глаз с алой искры. Гейбу Джонсу в руку ложится разноцветная, яркая яшма с напутствием, чтобы жизнь его всегда была так же пестра и изобильна на переживания и приключения, оказалась бы так же исполнена радости. — Это вам, — Морите достаётся кусочек чего-то довольно невзрачного, ноздреватого, пористого, серого с тёмно-красным. — Вулканический туф. С виду не очень приглядный, но суть его в том, что он хранит в себе отпечаток огня из сердца самой Земли. — Эка! — прищёлкивает языком Дуган. — Это ж надо такое! Что ж тогда мне достанется? Элизабет смотрит на него, как на склонного к шкодам мальчишку, и шарик, который она подаёт, ему в масть: рыжеватый в коричневую полоску. — Кошкин глаз! — чуть презрительно хмыкает Дум-Дум. — Бросовая каменюка! — Не кошачий, а тигровый, — поправляет Одлей. — Не недооценивайте себя, вам предстоит много более значительного, чем обещает сегодняшний день. Дуган хмыкает, но, кажется, он впечатлён. Следующий подарок достаётся Баки Барнсу; Элизабет не произносит никаких слов, когда его вручает, — но и сам Баки, только взглянув на свет на каменный кругляш, тотчас накрепко зажимает его в кулаке и тоже не спрашивает ничего. — А это вам, — говорит Одлей, обращаясь к Стиву Роджерсу, — и в её руке идеально сферической формы, мягко поблескивающая жемчужина размером с горошину. Роджерс принимает перламутровый шарик, перекатывает его и с вопросом, немного напряжённо смотрит на Элизабет. — Дорогая вещь. И... что мне с ней делать? — Жемчуг — особое произведение природы, — чуть отстранённо, глядя на него и одновременно будто куда-то вдаль, отзывается Одлей. — Он рождается сам, он чист, он сияет, и если он настоящий, его нельзя подделать. Она протягивает руку и едва ощутимо гладит Стива по пальцам, смыкая их на своём даре. И тут же встряхивается и смеётся, весело и непринуждённо. — А как вам с этим поступить... — Элизабет взблескивает глазами, будто вовсе не задумывается над ответом: — Ну, может быть, однажды, при должных обстоятельствах, закажете кольцо для своей любви!.. Она поворачивается к Фэлсуорту, и что-то в её лице заставляет его задержать дыхание. — Это вам, — низким, грудным голосом произносит она. Каменный шарик на её ладони — синий, густо-густо-синий, как глубокое море, как небо перед закатом, начинающее темнеть. — Сапфир, — едва слышно выговаривает Фэлсуорт. — Звёздчатый сапфир, — эхом отзывается Элизабет. — Вы всегда любили небо и звёзды, вы говорили мне, не так ли, Монтгомери? В вашей жизни будет ещё много звёзд, и в полётах, и на погонах. Майор явно хотел бы ответить на эти слова, но он слишком жёстко воспитан, он слишком британец и слишком лорд, чтобы позволить себе личное прилюдно. ...Вечер заканчивается, Коммандос возвращаются из паба в штаб-квартиру СНР, расходятся по своим комнатам... Стив, прежде чем лечь спать, какое-то время сидит на койке и перекатывает в пальцах жемчужный шар, будто не зная, что с ним делать. Потом — «Есть лишние спички, а, Бак?..» — обрывает картонные палочки с серными головками внутри упаковки и накрепко заключает драгоценность в опустевший коробок. Стив слишком впал в собственные мысли, чтоб спросить, что за дар от Элизабет Одлей получил сержант Барнс. А сержант Барнс рад этому невниманию, иначе ему пришлось бы что-нибудь врать. Его подарок — шарик из аметиста. Но не чистого, беспримесного, как ему следовало бы быть, нет. Шарик будто состоит из двух неравных частей, вплавленных одна в другую, плавно перетекающих друг в друга: одна часть в нём всё же прозрачная, красивого, бестревожного сиреневого цвета... а вот вторая сплошная, плотная, тёмная, тёмная настолько, что выглядит почти чёрной с фиолетовой искрой внутри. V. Коммандос добираются обратно с задания бортом Говарда Старка, с самим Старком за штурвалом, и, хоть измотаны донельзя, в сердцах теплится радость: они справились очередной раз, никто из них не убит и не ранен, баз «ГИДРЫ» на карте остались считанные единицы, влияние Шмидта на ход войны сведено почти на нет. А ещё впереди Рождество, и Коммандос смогут отметить его как положено: не в поле, а в городе, с ёлкой, свечами, пуншем, музыкой, — и, возможно, в компании тех, кого особенно хочется видеть рядом в святочные дни. — Хорошо бы стоял туман или снег шёл стеной! — шутливо-мечтательно восклицает Фэлсуорт. Дум-Дум хитро ухмыляется. — Чтоб все самолёты оставались на приколе, и леди Одлей с экипажем тоже осталась в Лондоне на праздники? Фэлсуорт готов возмутиться такому неуважению к сугубо личному. Но тут Говард Старк оборачивается назад в пилотском кресле. — Леди Одлей? — каким-то странным тоном произносит он. — Да. А что? Она в рейсе, или... — Она погибла, — обрывает Старк беспощадно-грубо. Тем тоном, когда видно: человек причиняет боль другому оттого, что испытывает её и сам. — Очень скоро после того, как вы отбыли, всего через несколько дней. «Альбатрос» выполнял задание, его подбили... никто из экипажа не выжил. Прости, Монти, мне жаль. Мне действительно очень жаль. VI. Когда несколько недель спустя Коммандос отправляются в горы перехватывать доктора Золу, у сержанта Барнса нет с собой аметиста Элизабет Одлей. Сержант Барнс, по правде сказать, в первый же вечер засунул его подальше от глаз и не выбросил после только потому, что больше не смог найти. Он уверен, будто понял, что за подарок достался ему и почему именно такой. Он до самого поезда будет думать, что понимает. Только много десятилетий спустя Джеймс Бьюкенен Барнс осознАет, что на камень нужно было смотреть с другой стороны, что две его половинки были не знаком неотвратимости гибели или погружения во тьму, но обещанием обязательного возвращения из неё. VII. Перед битвой с Таносом Тони Старк подходит к Капитану. В поясе его брони открывается выемка, и он вытаскивает оттуда изысканный крошечный ювелирный футлярчик, размером чуть побольше флэшки. — Как-то руки дошли покопаться в отцовских завалах, — с кривоватой усмешкой бросает он Стиву. — Там много чего было помечено твоим именем, припашу тебя к разборкам, если всё закончится благополучно. Но сейчас только это и хватило места привезти с собой. Стив отщёлкивает крышечку, и сияющий мягким внутренним светом жемчужный шарик выкатывается изнутри ему на ладонь. — Господи... — против воли произносят губы Роджерса. — Лежало среди тех вещей, которые явно не трогали с самой Второй Мировой, — Тони говорит небрежно, но не может скрыть жгущее его любопытство. — Я только упаковку подобрал достойную, старая была дрянь, картонка какая-то, и рассыпалась прямо у меня в руках. Что за чёрт, Кэп? Для чего тебе тогда была нужна эта штука? Подарок? Талисман? Стив смотрит на жемчужину на своей ладони. — Так что за штука такая? — Тони готов уже лопнуть от нетерпения. — Она что-то значит? Стив очень осторожно помещает жемчужину обратно в футляр и прячет его во внутренний, вплотную к коже, карман своего костюма. — Да. — Что?! — Надежду, Тони. Она значит надежду на победу. — Выходит, это всё-таки талисман? — Нет. Нисколько. Но... Если эта вещь уцелела... значит, мы можем рассчитывать, что всё же сумеем одержать верх в сегодняшнем бою. — Скулы Роджерса слегка розовеют, но он поводит глазами вокруг, будто ищет кого-то, и заканчивает решительно: — Только выжившие и победившие, мы сможем затем думать о любви.