just like an angel

Чётки в руках Ынсока довольно старые, давно потрёпанные в нервных молебнах о мире во всём мире и божьей благодати. На некоторых бусинах сквозят трещины, оставляющие мелкие царапины на нежной коже пальцев. Ынсок бездумно перебирает их, глядя в деревянный пол под ногами. Кажется, будто он уже насквозь видит фундамент церкви, построенной на костях древних завоевателей, которые молились другим богам, принося в жертву жизни невинных существ, прикрывшись праведным огнём. Столетия эволюции мало что изменили — послушники всё так же сбивают колени в кровь, раскрывая секреты тому, кто мнит себя главным божеством — каждый раз с новым лицом, и верят, что их головы полетят с алтаря, как с эшафота, в случае грехопадения. Из года в год, из поколения в поколение вера продолжает втягивать в себя, впитываться под кожу не только чтением молитв, но и звуками, ангельским пением невинных послушников, служащих хором для воскресных служб. Очередная месса затягивается и Ынсок жалеет, что церковь нельзя покинуть до её окончания. У алтаря стоит высокий подросток и силуэт его отсвечивает солнечными бликами сквозь витражные окна, между которыми находится огромный крест. Мальчик с виду младше Ынсока и ладони его дрожат, складываясь в молитвенном жесте. В пустом взгляде читается страх и неуверенность. Первые слова пронзают тишину и прихожане склоняют головы, каждый бубня невпопад. Ынсок беззвучно шевелит губами, делая вид, что произносит молитву — он никогда не считал себя верующим и не собирался поддаваться массовому помешательству. Переезд в другой город для учёбы в колледже освободит его от оков воскресных обязательств. Больше никакого притворства и чёток между пальцами. Мысли о свободе витают в голове Ынсока, мало чем отличающиеся от чужих молитв. Ынсок терпеливо слушает, как юный проповедник заканчивает речь своим тихим, робким голосом, прежде чем присоединиться к ряду скромно стоящих участников хора. Среди них мелькает незнакомая фигура — Ынсок смотрит неприлично долго на парня, волосы которого длиннее, чем у всех остальных мальчиков. Его голос звонкий, но в то же время звучит мягко, выделяясь в общей массе. Наверное, так поют ангелы, оберегающие вход в райские врата. В какой-то момент их взгляды пересекаются и на мгновение Ынсоку кажется, будто сам дьявол смотрит в его душу. Пустота в чёрных глазах выглядит как бездонный омут. Ынсок нервно сглатывает скопившуюся слюну, чувствуя, как пальцы вцепились в чётки, и нити прорезают кожу. Чужой голос проникает в его сознание, и Ынсок впадает в подобие оцепенения, не в силах отвести взгляд. Но парень перестаёт смотреть на него первым, закрывая глаза, прежде чем завершить пение на самой высокой ноте. Бусины чёток рассыпаются по полу, ладони Ынсока бессильно опускаются вниз. Такое с ним впервые. Ынсок растерянно смотрит на свои острые коленки, проглядывающие сквозь плохо прикрытые прорези на потёртых джинсах, и ему кажется, будто он готов пасть в молебном исповедании перед этим ангелом из хора. Молитва завершается и все склоняют головы. Все, кроме Ынсока, в упор смотрящего на выпуклые вены, украшающие кисти рук длинноволосого парня. Белоснежная рубашка немного просвечивает, когда солнечные лучи сквозь витраж светят на его силуэт. Присмотревшись к нему, Ынсок невольно вспоминает события пятничной судьбоносной ночи в клубе, и мыслей об этом достаточно, чтобы потолок церкви обрушился на его голову за грешные деяния. Мотнув головой, будто желая стряхнуть призрачную дымку, Ынсок переводит взгляд выше, сталкиваясь с ответным любопытным взглядом обладателя ангельского голоса. Его пухлые губы растягиваются в мягкой улыбке, переходящей в ухмылку, и Ынсок с ужасом понимает, кто прячется под личиной ангельского последователя.

***

После окончания главной воскресной службы тяжёлые деревянные двери церкви ещё долго остаются открытыми, прежде чем дежурный послушник делает обход перед вечерним молебном. — Вонбин-хён, мы уходим, поторапливайся! — Хорошо, я проверю за алтарём и всё закрою. Тихие шаги бредут по каменному полу и тяжёлая дверь действительно закрывается — но с внутренней стороны, запечатывая невольных узников внутри священной обители. Длинноволосый ангел из хора медленно поворачивается, замечая у алтаря того, кто не сводил с него глаз практически всё время мессы. — Тебе здесь не место. Ты не должен быть здесь. — Ты тоже. Ынсок кусает губы, наблюдая за тем, как один из самых верных послушников ухмыляется и, по мере приближения к нему, расстёгивает свою рубашку с высоким воротником, являя на свет божий россыпь сохранившихся ярких меток засосов. Сомнений быть не может — Ынсок узнаёт следы своих губ, запечатлённые на юном теле. — Значит, тебя зовут Вонбин. — А тебя — Ынсок и в ту пятничную ночь мне понравилось стонать твоё имя. Признаться честно, я вспоминал о тебе пару раз вчера, смакуя твоё имя на языке, когда трогал себя, почти так же, как ты. Все точки расставлены, как фигуры на шахматной доске, и Вонбин делает решительный ход, атакуя Ынсока горячими воспоминаниями об их первой случайной встрече в клубе. Ынсоку в тот раз действительно некогда было узнать имя его спутника на шальную ночь; он думал лишь о том, как горячие пухлые губы обволакивают его член, и как красиво выгибается спина этого парня с длинными волосами, спрятанными под кепкой, когда Ынсок вколачивал его бёдра в острые края раковины в закрытом туалете. Тогда ему казалось, что он попал в рай, о котором молятся все его знакомые по воскресеньям, но проблема в том, что Ынсок не заслуживает райской благодетели. — Больно ли было падать с небес? Вонбин ухмыляется, думая над вопросом. Длинные пальцы рук теребят кружевной низ рубашки, незаправленной в обтягивающие брюки — яркий контраст между его невинным образом и рваными джинсами с широкой футболкой Ынсока. Вонбин запомнил наизусть каждую прорезь на джинсовой ткани, когда в полумраке клуба медленно опускался на колени перед Ынсоком, проводя носом по чувствительной коже. И семеро богов знают, как сильно ему хочется повторить это. — Вся адская боль трепещет перед земным наслаждением. Ынсок внимательно наблюдает за тем, как медленно моргают длинные ресницы, красиво обрамляющие бездонную черноту глаз Вонбина; как под накрахмаленной рубашкой вздымается грудь, прогоняя адреналин по венам. Его собственный пульс учащается при мысли о том, как хотелось бы прикоснуться к этой сияющей коже, сорвать призрачную невинность белоснежных одеяний и погрузиться вместе во тьму грешных желаний. — Ты красиво говоришь, красиво поёшь и ещё красивее — стонешь. — Отсасываю я тоже божественно, верно? Вонбин облизывает губы, подходя ближе к Ынсоку, и тянет пальцы к внушительному бугорку, оттопыривающему ширинку на его джинсах. Ынсок должен стыдиться того, как быстро он способен возбуждаться, да ещё и в таком месте, но ему всё равно. Он не одинок в своём безумии. — Да. Твой рот — чистый грех. Горячая ладонь накрывает член Ынсока сквозь преграду джинсов и белья, и он двигает бёдрами вперёд, желая большего, но Вонбин убирает руку, складывая пальцы в молитвенном жесте перед собой, и озорные огоньки пляшут в его взгляде, прожигающем удивлённого Ынсока. — Приходи сегодня после вечерней службы. Будем вместе замаливать грехи.

***

Закат застревает бордовыми лучами в витражах окон, путается в отголосках колокольного звона, и оседает на подмостках у алтаря. Вечерняя месса проходит быстрее, прихожан не так много, как утром, и хор ангелов лишь молча зажигает свечи. Тени, исчезнувшие в полдень, возвращаются по углам, гонимые прохладным ветром. Вонбин склоняет голову, стоя на коленях у подножия креста. Чётки на его запястьях больше похожи на путы — следы от затянутых нитей огибают выпуклые вены, будто терновым венком. С закрытыми глазами его слух улавливает больше звуков, больше несмелых шагов, ступающих, как по краю лезвия. Ынсок не должен был сюда приходить после дневного рандеву, кажущегося ему лишь плодом запретных фантазий. Он не должен был вестись на порыв желания вновь ощутить вкус соли на медовой коже Вонбина, но ангелы на его плечах будто в одно мгновение превратились в дьявольских приспешников, подталкивающих в адскую пропасть. Он подходит ближе, зная, что вокруг больше никого нет — только боги, с осуждением наблюдающие за ними с многочисленных фресок. И тени от свечей вырисовывают причудливые узоры в виде пары торчащих рог над головой Вонбина. — Ты когда-нибудь молился по-настоящему? Хриплый голос Вонбина пронзает тишину, словно шипение змеи в безмолвной нирване пустыни. Ынсок нависает над ним, цепляясь пальцами в широкие плечи, и хочет стать коршуном с острыми когтями, чтобы разорвать белоснежную ткань и проверить, есть ли на спине Вонбина шрамы от оборванных крыльев. — Нет. Но я был готов поверить в богов всех конфессий, когда увидел твоё лицо во время оргазма. Вонбин ухмыляется, открывая глаза, и целует собственные пальцы, сложенные в молитвенном жесте. Ынсок уже в его власти и этот вкус слаще манны небесной. — Всех не нужно — достаточно лишь одного, заставляющего тебя быть здесь и сейчас против своей воли. Широкие плечи под руками Ынсока вздрагивают, и Вонбин поворачивается, насколько ему позволяет коленопреклоненная поза. Он смотрит снизу вверх с вызовом в глазах — как и тогда в клубе, стоя на коленях с членом Ынсока во рту, такой послушный зверь, запертый в теле невинного ангела. Боги, должно быть, подбросили монетку в тот день, когда родился Вонбин, и весь мир замер в ожидании того, какой стороной она ляжет. Ынсок не понимает, в какой момент он оказывается на полу, не в состоянии различить, где воспоминания и где реальность, граничащая с дымкой безумия. Силы внезапно покинули его тело, ставшее эфемерным, будто он — кукла вуду в руках искусного ведьмака. Именно таким сейчас выглядит Вонбин, восседающий на бёдрах Ынсока с расстёгнутой рубашкой, под которой торчат бусины проколотых сосков. Ынсок удивлённо рассматривает их, пытаясь дотянуться до маленьких колечек с крестами, но Вонбин перехватывает его пальцы, поднимая выше — туда, где всё ещё хранятся следы укусов. Артерии пульсируют под кожей, как мчащиеся с горных склонов потоки безумной реки. Вонбин ёрзает на бёдрах Ынсока, приподнимаясь, чтобы стянуть мешающую одежду. Его шея всё ещё в плену цепких пальцев и если Ынсок захочет свернуть её — Вонбин примет покорно примет свою участь, перед этим подарив Ынсоку райское наслаждение в земных грехах. Ещё больше возбуждает то, что они находятся в священном месте и бесстыдно предаются любовным утехам — безрассудный атеист, притворяющийся верующим, и ангел, лишившийся крыльев в ту ночь, когда раздвинул ноги и принял в себя грех. Дыхание Вонбина обжигающее, как будто он — огнедышащий дракон, способный превратить Ынсока в горстку ритуального пепла. Их поцелуи похожи на борьбу за выживание, где каждый не желает уступать, но Ынсок издаёт сдавленный стон, когда Вонбин сжимает его член у основания, медленно направляя в себя. Ынсок чувствует влажность, обволакивающую его внутри Вонбина — интересно, как долго он готовил себя к этой встрече? Вонбин откидывает голову назад, когда пальцы Ынсока опускаются ниже, сжимая его чувствительные соски. Градус напряжения растёт с каждым медленным толчком, силуэты пляшут в диком танце в отблесках свечей, и Ынсоку кажется, что если пол под ними превратится в лаву, то он будет рад упасть в самую гущу адской пропасти вместе с Вонбином. На пике оргазма Вонбин непрерывно хнычет жалобное «Ынсок», цепляясь ногтями за спину Ынсока, и эта мантра заменяет ему все молитвы. Ынсок приподнимается, добиваясь своего освобождения внутрь податливого тела, и сжимает Вонбина в своих руках, желая никогда больше не отпускать и не делить с другими богами. Ритуал совершён, но потолок не падает на их головы в наказание, и свечи догорают, позволив темноте обволакивать идеально сложившиеся, как Инь и Ян, разгорячённые тела. Вонбин мягко целует искусанные губы Ынсока, и прижимается своим лбом к его, пытаясь выровнять дыхание. В цепких объятиях он впервые чувствует себя живым. И на спине Ынсока из кровоточащих царапин фантомно пробиваются чёрные перья.