Bittersweet

Джиншик нестабилен. О нет, правильнее сказать, стабильность Джиншика послушно испаряется по щелчку пальцев Ечана, с которым приходится находиться рядом почти постоянно. Одно общежитие, общая комната, совместный рабочий график. Можно ли сказать, что всё накладывается одно на другое, создавая большую, шатающуюся пирамиду, готовую вот-вот рухнуть на бедовую голову Джиншика? О да, ещё как можно. Прядки Ечана синие. Синие, как ночное, украшенное звёздами и полной, яркой луной небо; как тёплые, темные свитера, мягкость которых можно ощутить лишь коснувшись; как пролетевший мимо воздушный шарик, поймать которого труднее некуда. Синие, как любимый цвет Джиншика. Случайность или издёвки судьбы — Хам не знает, испепеляя взглядом аккуратно уложенные волосы и запрещая себе хотя бы на секунду скользнуть ниже: к подведенным, выразительным глазам и пухлым, темно-розовым губам, вызывающих острое желание впиться в них зубами и зализать выступившие капельки крови. Не извиняясь, кусать снова и снова, дрожа от чужих жалобных всхлипов и произнесенных шёпотом просьб. Джиншик дёргает головой и тихо шипит, ударяясь коленом о деревянную тумбочку, умостившуюся рядом с его кроватью. Не хотел смотреть, но сожрал взглядом — вот это выдержка, Хам Джиншик, ты заслужил аплодисменты за свои старания. Ечан лениво отводит кошачьи глаза от переписки с человеком, о котором Хам понятия не имеет и наверное не имеет права знать, и останавливает взгляд на поджавшем коленку Джиншике. — Ударился? — спрашивает хриплым голосом, переворачиваясь на бок и расслабленно выгибая спину. Он лежит ногами к подушке, такой доступный невооружённому взгляду, притягивающий внимание и не спешащий смывать проделанную стилистами работу со своего лица. Откладывает телефон и дарит то, чего так боялся получить Джиншик — интерес. — Больно? — Нет, — тяжело сглатывая, отвечает Джиншик, фокусируясь на нейтральной стороне их комнаты: шкафчике с маленькими предметами, гордо называемых им коллекцией. — Точно? Ходить можешь? — улыбаясь, дразнится Ечан и Хаму не остаётся ничего другого, как вернуться глазами на его лицо — искрящееся маленькой радостью. — Хочешь проверить? Я всё ещё могу драться. Ечану весело. Он смеётся от их странного диалога, в красках описывая возникшую в его голове сцену: Джиншика, заносящего ногу для шутливого удара. И в любой ситуации Хам не прочь поиграться и заставить его заливаться смехом от несерьезной, желаемой драки, но у него зудит под кожей и руки чешутся, а шорты очевидно неприлично натягивает. Встать сейчас — всё равно, что подписать себе смертный приговор и забавляющийся Ечан делу никак не поможет, потому что перед ним чувство стыда увеличивается и становится прочным — таким, что можно ощутить и потрогать руками. — Ты чего такой серьёзный? — спрашивает Ечан и только благодаря его вопросу Джиншик понимает, что молчание между ними затянулось, а взгляды остановились на друг друге, притянутые магнитами. Тело Ли снова изворачивается, на долю секунды привлекая внимание к тонкой, манящей талии, и Ечан теперь ближе — смотрит встревоженными глазками, часто моргая. — Что-то случилось, хён? Джиншик почти давится слюной — бегает глазами по притягательно накрашенному лицу, без возможности сфокусироваться и остановиться на одной точке. Ему нечего отвечать, нечего придумать. Голова взрывается от навязчивых мыслей, абсурдность которых иногда чётко напоминает сценку сидящих на плечах ангела и демона. — Что могло случиться? — в конце концов выдавливает Джиншик, крепко зажмуриваясь и приподнимая соединённые коленки, панически боясь быть обнаруженным и осужденным по такой глупой причине. Но Ечан не верит ему, сводя брови и выпячивая и без того большие губы. — Обычно ты себя так не ведёшь, — ещё один аргумент в его копилку и у Джиншика больше нет сил спорить — осталось только желание встать и выйти из гребаной комнаты, так давящей наличием в ней ечановой персоны. Он глубоко выдыхает, потирая глаза дрожащими пальцами и пытаясь игнорировать пронзающий тело жар. — Не веду, и что с того? — невежливо и грубо, но с приближением Ечана все разумные мысли покинули черепную коробку и напрягать бесполезные извилины лишний раз уже не остаётся сил. — Ты тоже обычно не ведёшь себя так. — А как я себя веду? — в голосе Ли отчётливое удивление и Джиншик не знает, что ответить: он и правда ведёт себя, как обычно. Дразнит, смеётся, вызывает желание кончить на лицо и медленно размазывать жидкость по припухшим губам. — Если сказал, договаривай. Меня напрягает твоё молчание. Голова Джиншика ударяется о стену, стоит ему обессиленно застонать и расслабить гудящие от напряжения ноги, до этого находящиеся в неудобном положении всё время, что он пытался скрыть неуместно появившееся возбуждение. Он понимает, что улыбается: нервно, покусывая губу и буравя взглядом напряжённое выражение лица Ечана. — Хён, ты серьёзно? — тихо спрашивает, первые несколько секунд не отрывая глаз от колом стоящего под шортами члена. — Это всё? Типа, ты мог сказать мне, что я мешаю тебе, я бы вышел. Без проблем вообще. Глупо, что ты так стремаешься сказать мне об этом... — Ты не ведешь себя так обычно, — прерывает Джиншик, гипнотизируя влажные губы и больше не пытаясь скрыть своего состояния. С этой ситуации он всё равно не выйдет победителем. — Что это значит вообще? — Хам не знает, куда направлены глаза Ечана, но его слова звучат так, словно он изо всех сил старается не повысить голос. — Вместо обычной просьбы ты показываешь мне... Это... И говоришь, что я веду себя странно? — Не странно, — севшим голос добавляет Джиншик. — Необычно. Это две разные вещи... — Но «не так, как обычно» ведёшь себя только ты. И я не скрываю, что это странно и не прикрываюсь другими словами... — Сотри, пожалуйста, помаду, — и Хам снова прерывает, предчувствуя длинный монолог, который в данный момент он просто не способен переварить. Не тогда, когда привлекательные губы, находящие так близко, отчётливо представляются невозможно опухшими от старательных движений на подрагивающем члене. — Зачем... — слова Ечана звучат выдушенными, тихими и наполненными далёким, неохотным осознанием. Но первее, чем он даёт себе время подумать о возможной догадке, наружу вырываются яростные потоки пламени: — Хён, объясни, что за бред ты несёшь. Я серьёзно сейчас уйду, пока ты не справишься с этой проблемой, потому что я начинаю думать о том, что твой мозг переехал жить в гребаный стояк. — Я сотру её сам, — Джиншик отвечает спокойно, не заводясь в ответ и оставаясь безнадежно возбуждённым. — Если ты не сотрешь помаду, я сотру её сам. И ты не хочешь знать, каким образом. Молчание. Глаза Ечана забавно округляются, словно под гипнозом и Джиншик неловко посмеивается, в страхе съедая свои несчастные губы — стилисты за это спасибо не скажут, но возникший перед глазами образ прикрытых от наслаждения глаз Ли и языка, послушно собирающего каплю до капли с залитого спермой живота не оставляет его равнодушным. Возможно Джиншик пожалеет об этом на следующий день, но пышащее желание не даст ему оставить всё как есть. — То есть как? — взгляд Ечана мечется между покрасневшим от жара лица Хама и заметно дернувшимся стояком под шортами. — Не говори мне, что... — Причина этому — ты, всё правильно, — шепчет Джиншик, скользя взглядом по вздымающей от частого дыхания груди. Он не останавливается, мажет глазами по выглядывающим из-под одежды ключицам, гипнотизирует адамово яблоко, шумно выдыхает от вида прикушенной губы Ечана, застывшего и потерявшегося в собственных хаотичных мыслях. Развеять бы его сомнения, сладко поцеловать, зализывая порочные мысли не менее порочными действиями, опуститься к длинным ногам и проделать влажную дорожку от пальцев до лодыжки. Залюбить. — Не может быть, — дёрнув головой, отвечает Ли, нервно прикусывая подушечку пальца. — Не может быть... Но картина перед ним кричащая настолько, что забыть не получится даже спустя долгое время. Отвернуться — нельзя, потерять в памяти — невозможно. Ечан тяжело сглатывает, запуская ладонь в волосы и приводя их в ещё больший беспорядок. Чёрт. Как так получилось, что Джиншика заводит малейшее его движение? — Что... — Заткнись, — очередь Ли перебивать его и надеяться сфокусироваться на конкретной мысли из тысячного роя. Резкие движения рук, прикрытые глаза, нахмуренные брови, заламывание пальцев — Ечан не может. Теряет контроль над собой и над возможностью решить ситуацию здраво. Отдаёт предпочтение раскопкам глубоко зарытых желаний, молниеносно принимая их в свои объятия и распахивая тёмные, поплывшие глаза. — Ечан... — губы Джиншика движутся сами собой, потому что ему страшно — встречаться с его взглядом снова, видеть в них отражение своих мыслей и тщательно скрытых ранее чувств. Теперь, когда Хам может на что-то надеяться, цепляться за ожидание собственного проигрыша становится невозможно. Теперь, когда Джиншик чувствует надежду, отобрать её у него — жестоко. Она порождает новые стебли с новорожденными ростками, разрывающие лёгкие своей длиной. Она отвоевывает своё место, плавно скручивая у сердца шипы, удерживающие его от боли молчанием Ечана. Надежда — жестока и привлекательна, как и объект его любви. Она широка и глубока, как чувства Джиншика, едва помещающиеся в нём и стремительно вырывающиеся в это мгновение. Она скручивается стеблями и взрывается чёрным пеплом, рассыпаясь на мелкие частички и оставляя после себя осадок, называемый мягкими губами Ечана. Влажными, покрытыми приятной на вкус помадой, настойчивыми и до порхающих бабочек в животе желанными. — Ечан... — Джиншик шепчет, слепо следуя покрытым слюной губам и маниакально подстраиваясь под темп чужого языка. Вместо слов — доносящиеся из глубины откровенного поцелуя стоны, робкие и изучающие касания, избавляющие от последних, летающих на периферии мыслей и позволяющие телу испытать невероятной мощи чувствительность. Тело Ечана дрожит под проворно скользнувшими под футболку влажными пальцами, покрывается тысячей невидимых мурашек. — Хён, — шёпот в самое ухо, горячее дыхание у вспотевшей шеи, выгнутая в забывчивости утончённая спина и разрушенные скользящими бёдрами по коленям Джиншика границы ожидания. Нет, никто из них не захочет остановиться. В мгновение невероятного в своей силе доверия, слияния жаждущих тел и потерявшегося в сложнейшем лабиринте разума между ними не возникнет желания прекратить. И Джиншик позволяет себе застонать от чувственной, мягко сжимающей его член сквозь одежду руки. Быстро. Пальцы Ечана лихорадочно стягивают шорты, спешат, царапают гладкую кожу ноготками, касаются влажными от слюны Джиншика внутренней стороны бедра и не оставляют после себя каких-либо сомнений. Неконтролируемо, некачественно и так, как должно быть впервые. Джиншик плавится, загорается, словно спичка от нежного касания языка. Дёргается, зажимая рукой приоткрывшийся в экстазе рот и теряется, погружаясь всё глубже и глубже на дно. Туда, где вокруг с силой зажмуренных глаз расползаются круги и взрываются фейерверки. Туда, где пустоту заполняют бесчисленные звёзды, падающие в честь его самого смелого сбывшегося желания и погибающие от пронзающего с головы до пят счастья. Туда, где бёдра толкаются навстречу восхитительно горячему рту, зажимающему плоть между припухшими, обкусанными губами. Не грязно. Слюна стекает Джиншику между ног, впитывается в кровать, оставляет после себя ощущения влажных прикосновений и позволяет Ечану действовать дальше: облизывать подрагивающий от приближения оргазма член, сжимать между пальцами, обхватывать ртом выпускающую семя головку и сводить Хама с ума размером своих губ. Абсолютно точно не грязно. Джиншик шепчет неуловимые просьбы, неконтролируемо дёргая бёдрами и не отрывая глаз от движений головы между своих ног; тянет за волосы, приближая и отталкивая одновременно, в нерешительности замирает, срывая голос от отчаянных рыданий и взрывается на тысячи мелких осколков, разрывая внутренних бабочек. Вместо жестоких стеблей надежды в нём разрастается пышный цветок, погружая загнанно бьющееся сердце в защитный кокон и поглаживая мягкими листьями невидимую человеку душу. Он растет, заполняя организм ясностью и теплотой, даёт шанс на зарождение новой жизни: чувств, ранее сотканных в шиповнике. Ечан не сопротивляется переплетённым между ними кустам цветов: щекочет волосами мокрую шею и оставляет на ней крошечный росток — след, позволящий им двигаться дальше.