Восемь

Глава I

       Утро. Веки, дрожащие от яркого утреннего света, тяжело распахнулись. Величайшее из величайших усилий — не дать глазам предательски закрыться первые пять минут после пробуждения. Едва мне удалось обуздать чувство сонливости, тотчас меня охватил глухой, навязчивый звон внутри черепной коробки, который продолжал расползаться по её стенкам, намереваясь проникнуть в глубины моего сознания, будто его главной целью было то, что я однажды воткну себе лезвие в висок, пытаясь, тем самым, прекратить это мучение. Каждый тревожный удар напоминал мне о том, что время неумолимо движется вперед, даже когда я стараюсь остаться в плену своих мыслей, подчиняясь им, вымаливая у них разрешение поглотить меня добровольно, лишь бы взамен они остановили время, унесли в небытие, избавив от мерзостей предстоящего дня, именуемых обязательствами. Волна накатывающего разочарования сжимала грудь, и единственным выходом казалось остаться в забвении сна, где у мыслей есть власть. Но, увы, я проснулся. Последние пять лет я засыпаю только к утру, страдая от затяжной бессонницы. Мое общее состояние заметно ухудшилось за этот период. Я редко сплю более четырех часов, а постоянный шум внутри головы, являющийся, собственно, симптомом хронической мигрени, не позволяет мне сосредоточиться ни на пробуждении, ни на засыпании. Безусловно, физическое недомогание и, как следствие, проблемы со сном — результат, который не возник сам по себе; мои болезни взращиваются острыми душевными терзаниями и конфликтами с самим собой, не подвластных никакому разрешению. Одна из таких дилемм: мне совершенно не хочется, чтобы следующий день наступал так скоро, и мое тело начинает сопротивляться, действуя неразрывно с сознанием, заставляя почувствовать большее отвращение к тяготам утра через телесную боль. На этом этапе, вероятно, у вас начнет складываться представление о моей сути, и, если собрать пазл воедино, получится, что я, этакий страдалец, запертый в оболочке несовершенного тела, и невыносимо страдающий от тягот своего существования. Более того, я беспардонно нагружаю вас меланхоличными изречениями уже в самом начале, и не очень понятно, зачем я это делаю. Совершенно справедливо было бы допустить мысль о том, что раз мои терзания так невыносимы, то почему со мной ещё не покончено? В принципе, пока вы не определили меня через ярлык слабовольного человека, позволю себе оправдаться: анализируя себя достаточно часто, я выяснил, что будь у меня должное усердие, то я без колебаний окончил бы свои дни сознательно, но у меня его нет, а посему, единственной моей защитой от подобного рода желаний — является полное погружение в себя и мир своих фантазий, в купе, безусловно, с бесконечной рефлексией.        Из такой сконцентрированности на себе следует и то, что по природе моего занятия я вынужден постоянно погружаться в размышления о фактах, причинах и следствиях. Для того, чтобы собрать целостную картину, мне необходимо фантазировать. Это сродни творческому процессу писателя или художника: такие люди углубляются в свой мир и ищут там образы, которые перенесут на бумагу. Они добавляют миру своих собственных красок, дополняя реальность тем, что есть в их голове. Глаза этих людей видят мир иначе, что позволяет интерпретировать действительность по-своему и создавать то, чего нет на самом деле, получая совершенно новое представление. Однако, пусть наши методы работы и схожи по своей сути, но я не писатель вовсе, и не художник, и вообще с искусством ничего технически общего не имею. Я — детектив. Для меня процесс расследования и есть искусство: мое полотно — место происшествия, а кисти — образы из моей головы, собирающие с палитры все самое важное. Что же есть палитра в моей работе? Палитра — есть природа человеческой души. Её мотивации, стремления, чувства, идеалы и тайны формируют в моей работе безграничное количество материала для использования. Мой метод строится на иррациональности: воображая себя преступником, я пытаюсь уловить его натуру и решить, как бы я поступил, став им. Каждая деталь, каждый штрих — это попытка понять, что движет этими людьми, и, знаете, порой меня пугает собственная вовлеченность, поскольку, учитывая масштабы моего воображения, я на время могу стать другим человеком. Тем, кто погрузил себя во тьму, причем по собственной воле.        Не знаю, превосходное чувство контроля или, может, страх перед всей этой мерзостью до сих пор не позволили мне пополнить ряды безумцев, но я совершенно уверен в том, что ничего другого делать мне не дано. Одной из причин является моя ненормальность. Если быть точнее, я не понимаю тех норм, которые социум декларирует для всех. Ни для кого не секрет, что общество предпочитает держаться на расстоянии и избегать прямого контакта с чем-то нетипичным для себя, поскольку невозможность предугадать действия того, кто по природе своей, сплошной парадокс, лишают его чувства контроля над ситуацией и это есть базовое чувство страха, ощущение загнанности в угол. Ответом станет тот факт, что совсем небольшое отклонение от норм будет восприниматься как угроза, потому что не вписывается в определенный свод правил, которые человечество само придумало себе и, более того, продолжает ужесточать их, отсекая входящих в этот круг нормальных людей. Для тех, кто игнорирует эти заповеди, ситуация станет весьма мрачной: ворота в обыденность плотно закроются, и им предоставится выбор — либо смириться с чувством социальной неполноценности, либо стать объектом моего внимания в силу профессиональных обязательств. В отличие от ходячих противоречий, я нахожусь на перепутье между спокойствием и полным безумием, что дает мне возможность одновременно находиться в обоих лагерях. Очевидно, что понять помешанного может лишь другой помешанный, а защитить искусственно созданную сказку общества способен тот, кто за внешней простотой скрывает сумасшествие. Определенно, я верно выбрал свою рабочую нишу.        Я пролежал в постели, казалось, целый час, но, взглянув на часы, был крайне удивлен: прошло всего десять минут. Продолжая размышлять, теперь уже в фоновом режиме, мои мысли плавно перенесли меня в ванную комнату. Подняв взгляд, я вернулся, осознавая, что уже чищу зубы, глядя на свое отражение в зеркале. В отражении я созерцаю неизъяснимое несоответствие между своим внешним обликом и привычным представлением о возрасте. Мне тридцать три года, но передо мной стоит юноша, который едва перешагнул порог зрелости. С тех пор как я вступил в период своей юности, меня постигло главное разочарование: поэтапно взрослеть и уверенно превратиться в мужчину, как того требует базовая физиология, мне не суждено. Мое лицо всегда носило на себе печать мягкости и утонченности, а порой, быть может, даже некоей женственности, что, в своей странной природе, обостряет во мне чувство обиды от биологической несправедливости. Этот факт раздражал до такой степени, что я, где-то в двадцать, отрастил усы и около трех лет носил пышную растительность под своим, и без того, тонким носом. Мне наивно чудилось, что в компании с ними я выгляжу солиднее и старше, словно нахожусь на пороге взрослой жизни. Однако, вглядевшись в старые фотографии, ко мне пришло понимание: я казался, скорее, нелепым, и я до сих пор дивлюсь своей крайней самоуверенностью. С таким юношеским типажом, как у меня, любая попытка придать себе несколько лет за счет волос на лице неизбежно оказывается обреченной на провал. Я сбрил усы на пороге двадцати трех лет, но не из-за осуждения окружающих, не из-за ожесточённых замечаний матери и даже не потому, что осознал всю нелепость сего объекта на своём лице. Причина была гораздо примитивнее: я решил пополнить ряды английской армии.        Помнится, мне даже разрешили оставить их, если уж так мне угодно. Однако я тогда знал, что спокойно избавлюсь от них, ведь лысая макушка в сочетании с усами выглядит слишком плохо, даже для меня. Вернувшись домой, я даже не думал о том, чтобы экспериментировать со своим внешним видом. У меня не было на это ни времени, ни, признаться честно, желания. Мои волосы росли с геометрической прогрессией, жаль, что только на голове. Когда их длина начала раздражать меня и доставлять неудобства моим глазам, я решил, что пора посетить парикмахера — и на этом, пожалуй, остановился. Так что в отражении душевой кабины, помимо детского лица, я вижу вполне опрятного мужчину.        Пока я стоял в душе, наслаждаясь теплой водой, телефон, висящий неподалеку от двери ванной, вдруг зазвонил. Резкий звук заставил меня вздрогнуть, и я чуть не подскользнулся на мокром полу душевой. Попытавшись удержаться на ногах, я все же ударился лбом о стекло, что лишь усугубило мое недовольство. Спешно накинув на себя полотенце и не успев как следует вытереться, я бросился в коридор. Во мне бурлила злость: этот громкий звон только усилил и без того невыносимую боль в голове. Глубоко вздохнув, настраивая себя на разговор, я сжал телефонную трубку и медленно поднес ее к уху, при этом не произнося ни слова:        — Кросман? — прозвучало в трубке, после чего повисла неловкая пауза. — Кросман, я терпеть не могу твою привычку молчать, словно ты намеренно пытаешься выставить собеседника идиотом. Но, все же, твое неприветливое молчание говорит о том, что это точно ты. — Это Баркли, дежурный инспектор отдела расследований Манчестера. — Черт бы тебя побрал, Кросман! — вскрикнул собеседник, его голос наполнялся раздражением. — Я ожидал хотя бы усмешки — из вежливости. Скажи что-нибудь, не заставляй меня плясать перед тобой, как перед принцем Уэльским! — кажется, он слегка выходит из себя. Этот человек, сколько я его знаю, никогда не отличался терпимостью. В его голосе прозвучала неуловимая досада, словно он упрекал себя за сказанную нелепость и был зол от того, что вновь повелся на собственную детскую нетерпеливость. Я понимал, что нужно что-то ответить, чтобы разрядить напряжение: — Я слушаю, Баркли. По какому поводу и в такую рань? — задал я вопрос, хоть и понимал, как глупо он звучит. Баркли никогда не звонит просто поболтать. Я попытался вызвать в себе искреннюю заинтересованность, которой, признаться, в тот момент абсолютно не ощущал. Но её отсутствие не избавит меня от обязательств выслушать инспектора, ведь, если он решил обратиться именно ко мне, значит, произошло что-то серьезное, а это, в свою очередь, означает, что придется забыть о свободе минимум на несколько дней.        — Ты уже наверняка знаешь, почему я звоню, голова у тебя работает, так что давай ближе к делу, — неприветливо пропыхтел инспектор в трубку. — Мы тут с ребятами, сейчас в Мосс-Сайд, 5 на Уитнолл стрит.        Тембр его голоса изменился, обретя загадочный оттенок — едва уловимая насмешка пронзила мою голову, как легкое ударение молоточком, от чего я невольно дернулся — интонация его звучала настолько противно. В следующее мгновение наступила тишина. Инспектор, казалось, затаил дыхание, словно именно в этом коротком затишье заключалась единственная радость от нашего разговора — радость от возможности досадить мне не только рабочей нагрузкой ни свет, ни заря, но и чем-то еще, что, безусловно, было связано с районом, который инспектор так явно выделил в нашей беседе. Стоит пояснить, что Мосс-Сайд в контексте полицейского разговора означает одно: там произошло нечто действительно запарное. Проблема заключается не в сложности раскрытия преступления или, по меньшей мере, в тугих маршрутах, ведущих в этот район. Куда более весомым фактором является ужасающе грязная сущность самого происшествия. Мосс-Сайд известен высоким уровнем преступности, и, увы, чаще всего здесь происходят кражи, пьяные драки, иногда — бытовые убийства или преступления по неосторожности. Эта свирепая статистика в значительной степени обусловлена асоциальным поведением граждан и крайне скромными условиями жизни в районе. В Манчестере существует несколько таких районов, и хотя Мосс-Сайд ещё не так плох, меня беспокоит не столько рутина этого района, сколько причина, по которой ко мне в приставах оказался Баркли. Скорее всего, по прибытии меня ожидает что-то нелицеприятное. Тем не менее, принимая во внимание специфику моего метода работы, я востребован лишь тогда, когда ситуация заходит в тупик и требуется более абстрактный взгляд на вещи. По-видимому, дело предстоит удивительное и у меня крайне скверное предчувствие. Хотя, возможно, это было подсознательное нежелание сталкиваться с насмешливым инспектором Баркли и его коллегами-кретинами. Тем не менее, я не высказал своих чувств и ответил холодно: — Я всё понимаю, но объяснись. Кратко и по делу: что произошло и зачем я вам нужен? — мой голос, как мне показалось, звучал чересчур холодно. Возможно, я даже перестарался над сокрытием своего негодования. В ответ раздался сиплый смех Баркли:        — Ты, что, не знаешь? Твое чудачество уместно лишь тогда, когда в преступлении замешан кто-то такой же, как ты сам. — уже вижу, как этот седой скряга многозначительно покачивает головой, демонстрируя свой скептицизм. — Приезжай прямо сейчас. Сам все увидишь.        Баркли положил трубку, оставив меня наедине с нарастающим смятением. Я сидел на кровати в неподвижной позе, анализируя семнадцать возможных сценариев произошедшего. К каждому из них я пытался сопоставить портрет преступника, однако ни один из вариантов не казался логичным и целостным. Возможно, причина крылась в том, что я ещё не посетил место происшествия и строил свои догадки, опираясь исключительно на личные ожидания.        Переменные и предположения не складывались в ясную картину и это заставляло меня чувствовать себя не в своей тарелке: навязчивое желание крепко засело в голове — я желал мгновенно вскочить, нет, вылететь из дома, и как можно скорее увидеть то, ради чего инспектор разыгрывал этот, манящий своей недосказанностью, спектакль в нашем недавнем разговоре.        Совру, если скажу, что меня не заинтересовали последние слова Баркли. «Сам всё увидишь» — как же талантливо этот абсолютно нехаризматичный и немногословный инспектор умел возбудить интерес в таком пытливом уме, как мой. И это было несколько досадно осознавать. Плохо, что в отделе так хорошо знают, на какое место необходимо надавить, чтобы я, наконец, выполнил за них их же работу. Каждый раз, когда дело начинает принимать серьезные обороты, я становлюсь им нужен — они слушают меня, воспринимают каждую версию как истину, и даже если я решу нести полную околесицу, они будут внимательны, не ставя под сомнение сказанное, лишь бы я поскорее нашел очередного мерзавца, которого им, с их полицейским мышлением, не под силу вычислить в кратчайшие сроки. Это удивительный феномен: я обладаю высшей властью над ними, но при этом нахожусь у них на привязи, словно огромный, опасный хищник. В их глазах я одновременно охотник и жертва, активный участник игры, который может задать правила, но всегда вынужден следить за своими словами и действиями, иначе я в миг превращусь из полезного союзника в угрозу для их репутации. И, вот, как только дело обретает статус «раскрыто» — я, словно по щелчку пальцев, становлюсь отрицаемой единицей в их ответственной деятельности, отправляясь в свою клетку, дожидаться следующих приказов.        Не думайте, что я зол на них или пытаюсь убедить себя в своей исключительности. По большей степени мне безразлично их честное отношение к себе. Меня интересуют только деньги, и я их зарабатываю, предлагая свои услуги гражданам Англии. Мой ошеломительный успех в роли независимого детектива произошел именно благодаря связи с отделом расследований Манчестера. С тех пор я периодически продолжаю оказывать им помощь, и всё это происходит взамен на услугу, которую негласно таковой считаю лишь я. Все вокруг думают, что я чуть ли не своровал их дело и после присвоил всю славу себе. Как наивно. На самом деле, я просто использую сложившуюся ситуацию в своих интересах, и это ни для кого не секрет. Я не тот, кто жаждет признания; мне важен результат и возможность продолжать свою работу, поскольку только эта деятельность дает выход всей той головной боли, что заставляет меня бесконечно размышлять, и я использую это в угоду себе, направляя энергию в русло созидания. Я предпочитаю оставаться в тенях, управляя процессами из-за кулис, а восхваление общественности оставить отделу расследований. Несмотря на мою благосклонность к разъярённым полицейским нашего округа, знакомство с ними началось пять лет назад, и тогда я вовсе не был таким всепрощающим и спокойным человеком. Моя деятельность в те годы разрушила даже не начавшиеся деловые отношения с инспектором, который, в свою очередь, воспринял горячность моего темперамента на свой счёт. Я попытался воссоздать образ себя в тот период, и это неожиданно вызвало у меня легкую улыбку, погружая в глубины воспоминаний.               28 октября. 2007 год. Рочдейл.        Прошел месяц с начала моей гражданской жизни. Служил я в Ираке. Так уж сложилось, что после окончания университета, спустя пару лет, осенью я подписал контракт на четыре года. Это произошло в ноябре 2002 года, а уже в марте 2003 началась кампания бомбардировок под кодовым названием «Шепот и трепет». Я покинул Ирак за три месяца до окончания контракта, по причинам, которые предпочел бы не обсуждать. Естественно, ужасы войны оставляют свой кровавый след даже на самой крепкой и стабильной психике. А такие как я и вовсе вынуждены принимать на себя её удары, стоя в первых рядах. Когда меня списали со счетов, и мне предстояло освоиться в роли гражданского лица, во мне вспыхнуло ощущение глубокого непонимания.        Действительность, в которую я попал, была далека от того, что стало для меня привычным и обыденным. Я ощущал себя как чистый лист, не обременённый ни одним штрихом, готовый с жадностью впитать всё, что несет в себе этот мир, но, увы, пока ещё не обладая ни каплей осознания того, что несу в себе я. Из беспечного юноши, за четыре долгих года, я превратился в одержимого азартом войны человека. Мне казалось, что я утратил способность наслаждаться теми безмятежными радостями, которые когда-то наполняли мою жизнь и давали ощущение всесилия. Все те сказки, созданные ясным и светлым сознанием, обрели жестокость и беспорядочность, подчиняясь правилам, которые диктовала новая послевоенная сущность. Оставшись единым целым со своими фантазиями, их воспринимала теперь не та светлая и невинная часть моего сознания, а её, разрушенная войной, деспотичная копия.        У меня все чаще стали возникать навязчивые желания, связанные с попыткой утолить жажду весьма требовательной новой личности. Я стремился ощутить адреналин, подвергая себя риску, надеясь таким образом высвободить подавленные эмоции. И эта одержимость привела меня октябрьским вечером в бар «Либерти-Толк», находящийся где-то в трущобах Рочдейла, в который я перебрался, не желая возвращаться в родной Брэдфорд. Честно, я не помню как оказался там, поскольку весь тот период запомнился мне туманно и обрывисто из-за моего внезапно возникшего пристрастия к алкоголю, который выступал, в свою очередь, катализатором и давал выход накопившейся ярости. Эмоции порождают желания, которые, как клещи, впиваются в стены сознания, высвобождая нереализованные потребности. Эти потребности стремятся к реализации любыми средствами. В моем случае такие жестокие желания могли быть исполнены только в ситуации передряги, когда мне пришлось бы подвергнуть опасности либо себя, либо окружающих. Приоритетным, как мне кажется теперь, был бы первый вариант, но мой прежний «Я» обладал деспотичным нравом и не позволял себе «слабость», которая означала бы испугаться перед лицом опасности. Теперь же я склонен считать, что Он на самом деле боялся всего вокруг, в особенности — самого себя. Подвыпивший, я буквально влетел в бар, широко толкнув дверь и та неожиданно отскочила назад с глухим звуком, ударившись о стену и затрясшись, как в агонии. Гости заведения мгновенно замолчали, с подозрением обернув головы в мою сторону. Мне удалось заявить о своем присутствии именно так, как того требует ситуация и моя конечная цель. Плавным шагом, направляясь к барной стойке, под звуки оглушающей тишины, я задерживал взгляд на каждом смелом лице, что глазело на меня со своих мест. Во взглядах присутствующих выражались эмоции разного спектра: от зарождающейся ненависти до нескрываемой тревоги. Уверенность в собственных компетенциях движила мною, ведь я полагался лишь на силу своего особого склада ума — я всегда имел задатки абстрактного мышления и мог использовать это в своих целях, а вовлеченность и способность точно вписываться в роль, которую я для себя выбрал, помогала не чувствовать напряжения и стыда от того, кем я пытаюсь казаться. Кроме того, я точно мог определить: кто есть кто и кому предстоит честь первым нарушить мое спокойствие, которое, тем не менее, все же желало быть прерванным, иначе меня бы здесь не было.        Оглядывая интерьер бара, мне стало ясно, что все, вплоть до пыли на стыках столов, пропитано унынием. Запах стоял затхлый, воздух спревший, и даже в тонкой рубашке мне было довольно душно. И дурно. Подступала тошнота с каждым вдохом: смрад из смеси жира, пива, дешевого табака и пота ударил мне в голову, от чего я невольно закрыл нос ладонью и перевел взгляд на бар. Барная стойка из темного дерева с массивной столешницей, украшенной медными вставками, покрытых слоем грязи не менее, чем годовалой давности, занимала центральное место. На ее поверхности виднелись многочисленные трещины и пятна чего-то липкого. Полки за стойкой наполовину пусты: кроме нескольких забытых бутылок, заляпанных следами пальцев нечистоплотного бармена. На периферии находились два пивных крана. Марка напитка местного розлива, подметил я, и качество этих напитков оставляло желать лучшего. Такое обычно пьют подростки, когда начинают знакомиться с культурой распития алкоголя, поскольку карманных денег хватает только на эту низкосортную бурду. Околобарные стулья, к которым я брезгливо приблизился, представляли собой коллекцию старых, не сочетающихся между собой предметов мебели, которые наверняка натаскали сюда завсегдатаи этого милейшего заведения. Причем, многие из них сломаны, и сидящие на них тучные мужчины со скрипом шатались из стороны в сторону — еще пара резких движений и хлипкая деревяшка, заменяющая стулу ногу, рухнет в один момент. Нужно только подождать. Или поспособствовать. Я перевел взгляд вниз — в углах образовалась свалка: выброшенные окурки сигарет и иной, преимущественно пищевой, мусор толстым слоем легли на пол, забиваясь даже в косяки. Обратив внимание на освещение, мне стало как-то совсем тягостно. В тусклом свете редких ламп тени играли зловеще, подчеркивая общий беспорядок и неприглядность места. На дальних столах можно заметить неопрятных пьяниц, низко опустивших головы над своими стаканами. Многие из них так и замерли в своих унылых позах, словно погруженные в стенания своих несбывшихся надежд и неисправленных ошибок, а другая половина разрывалась от громкого смеха и несвязного мычания, похожего на вой раненой псины — таковы правила этаноловых бесед. Я пришел к выводу, что место это, олицетворявшее атмосферу пренебрежения, кажется порталом туда, где время остановилось, и каждый уходящий день лишь усугубляет и без того удручающее впечатление. Закончив анализ, я приблизился к барной стойке, тихо сел на крайний стул, поставив локти на стол, и исподлобья взглянул на бармена — на бейдже, было видно имя, написанное от руки: Дэйв. — Дэйв, подойди-ка ближе, — я нахально обратился к старичку намеренно, но он не был в списке тех, кому была бы отдана честь полировать лицом пол. Старик скорее играл роль красного флага для сидящих позади быков.        Дэйв, несмотря на мое эксцентричное поведение, стойко выносил все тяготы грубости, которую я демонстрировал перед ним с такой бессердечностью, что на его месте я бы сам себя мигом спровадил за дверь. Его морщинистые и впалые глаза улыбались мне, а пышная борода забавно подрагивала, когда он вдруг заговорил:        — Вечер добрый, мистер. Вам нужна помощь? Быть может, вы не местный? Обычно именно они случайно забредают сюда, по незнанию, конечно. Я могу порекомендовать вам ближайшее приятное местечко, если вы откроете карту. — Старик плавно протянул руку ко мне, при этом, не нарушая границ моего личного пространства. Мне показалось, что я ослышался. Этот странный на вид человек на полном серьезе хочет помочь мне поскорее убраться отсюда, несмотря на то, что я потенциальный клиент. Боюсь представить, что он сам думает о своем баре. Бесцеремонно откинув его руку так, что Дэйву пришлось отвести её дальше по траектории, чем он, наверное, предполагал, я откинулся на спинку стула и ощерился. На звонкий шлепок удара, зал отреагировал внезапным молчанием, а после презрительным перешептыванием. Спина впитывала весь тот негатив, что незримым туманом расползался позади, а я смаковал эти эмоции в своей голове, поскольку мне удалось задать настроение в отношении меня у каждого присутствующего; я потенциальная угроза для всех них. Мне стало тяжелее сохранять остатки контроля — я совсем на пределе, но, все же, продолжал спокойно сидеть и ждать удобного момента, поскольку слабый выброс агрессии на дряхлого бармена не был этим самым «моментом». Это не заставит никого подойти ко мне первым, дабы защитить честь старика, но на деле же, также, как и мне, выпустить внутреннее животное проявление. Я холодно обратился к Дэйву:        — Слушай, я пришел сюда потому, что захотел. Вот и все. Или ты так хочешь меня прогнать? Что, подозрительно выгляжу? — с сардонической усмешкой предъявил я. Вспоминая это, я совсем не горд собой, более того, такое поведение меня нынешнего, заставило бы презирать себя еще долго, но, как неприскорбно признавать, такая схема провокации работала безотказно. Каждый раз, когда я попадал в ситуацию, где мне приходилось сталкиваться с собственными слабостями, внутренний голос подсказывал мне, что я обязан скрыть свои страхи и действовать от обратного, то есть прикидываться абсолютным беспринципным уродом. И, несмотря на то, что это прямое самоуничтожение, у меня не оставалось выбора, кроме как продолжать играть по правилам, которые сам себе же и установил.       — Я совру, если скажу, что Вы не выглядите подозрительно, — услужливо начал старик. — Но лишь в стенах этого заведения: как только двери распахнулись, я обратил внимание на то, как вы одеты и как выглядите. Ваша походка и манеры выдают в вас человека приличного, но жесткого, может быть, полицейского или...       — Я не коп. — коротко прервал его я и внимательно продолжал смотреть в его тусклые, впалые глаза. Меня начала выводить его старческая дотошность и услужливость.        Дэйв же, в свою очередь, слегка расслабился услышав это, но не перестал говорить со мной чутким, спокойным тембром, будто он сейчас посреди минного поля и отчаянно пытается не наступить на одну из них:       — Верно, я так и думал. Не сочтите за грубость, но мой интерес к вашей персоне исключительно в целях удовлетворения своего любопытства. Едва ли я буду против вашего присутствия здесь, но я также был вынужден уточнить — точно ли такой человек, как вы не случайно заплутал по дороге в это неприметное место. Сами понимаете, контингент здесь обычно... — Дэйв замешкался. Мне начинает казаться, что старик совершает попытку подлизаться, так как чувствует угрозу, исходящую от меня так явно. Старик опустил глаза, задумавшись, словно пытаясь перебороть тревожность и продолжить формальную беседу со мной:       — Могу ли я задать вопрос и быть уверенным, что после него, Вы не сочтете нужным приложить мое лицо к стойке? — старик разразился со свойственным его возрасту приглушенным и хриплым смехом, но смешок его не был достаточно уверенным, чтобы не вызвать у меня долю скепсиса.       — Любой вопрос будет уместен. — я натянуто улыбнулся, поскольку его настороженное поведение заставило меня усмирить свой пылкий нрав, чтобы не услышать не удобную мне сейчас просьбу покинуть заведение. — Я уловил ваш настрой с самого начала. Его трудно не заметить, ведь вы явно не глупы, потому и не могли вести себя так непреднамеренно, значит вы преследуете определенную цель. Я догадываюсь какую, но все же задам вопрос, дабы подтвердить свои догадки, — он осторожно подошел к стойке, опустил локти и приблизился ко мне, заговорив шепотом, озираясь куда-то в зал обеспокоенными глазами — Не ищете ли вы себе неприятностей, мистер...? — Кросман.       Когда он озвучил точную цель моего визита в это место, мне стало неприятно, точно пойманному с поличным нашкодившему ребенку. Мне совершенно точно стало не по себе даже не от факта того, что придётся искать другое место, потому что я всё ещё чувствовал, как внутри закипает кровь, но и потому, что этот дед раскусил меня так быстро! Спектр подавленных эмоций, которые я собирался освободить в стенах этого бара, дали трещину в своей целостности под гнетом этих проницательных серых глаз. Мой дед смотрел на меня точно также, но в сравнении с мягким Дэйвом, он бы тотчас же схватился за свою трость, чтобы огреть меня по хребту, а после выкинуть за шкирку с порога, обещая, что в следующий раз он обязательно отправит меня в исправительный лагерь. Я метаюсь между стыдом и злостью уже по инерции, ибо этот осуждающий взгляд, которым теперь сверлит меня этот престарелый бармен, запускает для моего инфантильного подсознания привычный с детства механизм, когда я начинаю испытывать страх, а после уже и ярость за то, что был пойман. Но Дэйв не кажется мне прямой угрозой, как было с моим дедом, мне злостно не потому, что я боюсь, а потому, что в действительности виноват. Этот старик находится в выигрышной позиции на данный момент, поэтому я начал сдаваться.        — Слушай, старик, ты может и прав, но прекращай так глазеть на меня. Я не буду дебоширить здесь, так тому и быть. Можешь не беспокоиться за сохранность своей рухляди, а может и своего лица, если немедленно перестанешь смотреть на меня так осуждающе. — Эти попытки продемонстрировать остатки непоколебимого нрава выглядели, наверняка, тщетно в глазах спокойного Дэйва. Я чувствовал себя побежденным, но не хотел признавать, что был таков, а посему, ребячливо репрезентовал пустые колкости. Не желая слушать его последние слова, я мгновенно встал и медленным, тяжелым шагом, поплелся к выходу. — Парень, остынь! Вернись на место. Я бы и подумать об оскорблении столь крепкого юноши с таким крайне серьезным нравом, постыдился. — Старик хоть и отпускал остроты сейчас, но не врал о своей осторожности в отношении меня. Дэйв умеет выбирать не только выражения, но и интонации, в зависимости от того, с кем ведет беседу. Здесь мы сходимся, посему я остановился и продолжил внимательно слушать его, не сводя с него укорительного взгляда.        — Ты уж точно не похож на мальчишку, что от невежества своего, в здравом уме, считает себя вольным делать все, что ему заблагорассудится. Такие ребята глупы, и крайне напыщенны, от того и не вызывают ни малейших опасений. А ты другой, с тобой не получится обойтись так просто... — Он хитро оглядел меня с ног до головы, а затем также бестолково и наивно продолжил. — Ну сломал бы пару носов каких-нибудь бедолаг, которые осмелились встать у тебя на пути, что им пошло бы только на пользу, знаешь ли. Это ничего. Я бы даже посмотрел на это, выпав мне такая возможность! — Он разразился скрипучим смехом, от чего я слегка расслабился, будто старик мой "напарник" с этой минуты, а не незнакомец, осуждающий меня за слабость, как это чувствовалось пару минут назад. В Дэйве есть что-то ребячливое, уступчивое и наивное, наряду с явной заинтересованностью в азарте и развлечениях. Наверняка, в свои годы старый плут был оторвой и, как он сам выразился, «напыщенным мальчишкой». Именно поэтому он смог наполовину раскусить мои мотивы, как только я сделал шаг за порог его бара. Тем не менее, я не стал показывать свою симпатию и, покачав головой, все же, вернулся на свое место, откинув локоть на спинку: — Посмотрел бы, да? — прищурился я. — Нравится шоу? Если я, скажем, на трех товарищей за столиком у окна налечу? — старик начал искать глазами предполагаемых виновников торжества. — Ну, те, что пьют виски за три фунта, закусывая, столь терпкий напиток, рыбными снеками. Это для них что, пиво? — бегло возмутился я, — Один из них ещё протез вместо глаза носит. Двое других уже клевали носом, когда я только зашел, они априори уже не являются мне помехой. Но не буду голословным и самоуверенным, посему поясню: Трудновато, полагаю, в таком состоянии встать со стула быстрее, чем я нанесу удар самому трезвому товарищу — как раз тому, что с протезом. Интересно, это криолит? Нет, не думаю, судя по тому, что и где они пьют — это невозможно, невозможно еще и потому, что пока ты здесь пускал колкости, мне довелось услышать о просьбе одноглазого к своему другу. Заплатить за счет, предостерегая твой вопрос, отвечу я. Ему бы просто не хватило на такой имплант. Думается мне тогда, что это акрил...пластмасса, причем дурного качества. При ракурсе со входа, когда он долго провожал меня взглядом, я успел заметил мутность протеза и нечеткие контуры хрусталика. Но это все бесполезная информация, самое интересное — как быстрее всего нейтрализовать всех троих, желательно одновременно, угадал? — не дожидаясь ответа я кивнул в такт ошарашенному Дэйву и продолжил — У самого худощавого из них под задницей стул, ножка которого вот-вот согнется, если он попытается резко вскочить с него. Для пущей уверенности стоит пнуть ножку секундой позже после того, как голова одноглазого коснется стола. В запасе у меня будет примерно секунд десять, пока тощий соображает и пытается подняться. Этих десяти секунд мне хватит на один точный удар в челюсть третьего товарища, когда он с опозданием вскочит со своего места. Мои расчеты точны: весь акт займет не больше тридцать секунд, а значит, вряд ли кто-то за соседними столами успеет среагировать и втянуться в драку...уместнее, конечно, назвать это избиением, поэтому я планирую напиться до состояния самого "здравомыслящего" из них, тогда это можно будет наречь дракой. Однако, для моих приготовлений мне необходимо время, — я почесал подбородок рукой, отведя взгляд вправо. — Полчаса хватит, потому что у меня пустой желудок и виды на тот ирландский скотч позади тебя, старик. — Мой палец резво указал на переливающуюся в свете фонариков гирлянды, почти полную бутылку темной, вязкой жидкости. — Они не посмеют пойти гулять дальше, поскольку повод их посиделок — рождение ребенка у тощего, а судя по тому, как старательно он выбирает темы для разговора и как часто упоминает имя своей дочери — Лизы, пытается сыграть на чувстве долга своих приятелей. У него также обручальное кольцо на пальце, причем, у единственного из всей троицы. Вероятно, он не планирует появляться дома до тех пор, пока жена не уснет, чтобы не получить от неё нагоняй и не поссориться в очередной раз. Очередной раз? Тут ты и сам догадаешься: он же заядлый пьяница, наверняка торчит здесь почти каждый вечер, прячется от жены, за непониманием и неохотой уровнять отношения с дамой своего сердца и, теперь уже, матерью его ребенка. Я бы просто принес цветов и почаще стал звать её с собой. Уверен, жена привыкла к его пьянству, но опасается его разгульного нрава. Между ними нет доверия и скандалы, чаще всего на почве ревности, поскольку тощий не способен дать внятный ответ на вопрос: где и с кем он был. Но такой как он не изменит; несмотря на свою распутность, извращен он только по части спиртного, а жену свою боится и уважает. К слову, ребенок появился опять же по причине ревностного поведения жены и... — Я хотел было продолжить этот стремительный поток анализирования, который еще не успел дойти до сути, как Дэйв почти настойчиво окликнул меня, заставив замолчать на половине:        — Кросман, стой, на секунду остановись... — Нервно протянул он, нелепо, скорее неосознанно, пытаясь мне улыбнуться. — Ты слышал их разговоры? Даже я, находясь здесь, не улавливаю ни слова из того, что они говорят, а у меня слух просто отличный. Это невозможно! — Он резво ударил по дереву. — Да это невероятно! Думаю, дополнительный эффект создает и твоя крайняя самоуверенность. Мне, по какой-то причине, совершенно очевидно, что твой план по ликвидированию всей тройки сработал бы точно так, как ты и сказал. Такая уверенность и расчетливость не позволят твоей руке дрогнуть, это точно. Однако, вынужден тебя прервать. Ты начал повышать голос, и я забеспокоился, как бы это не привлекло лишнего внимания к нам. — Я оглянулся по сторонам, пытаясь оценить реакцию окружающих. Пара людей, сидящих за соседним столом, повернулись в нашу сторону, и я почувствовал, что пора усмирить свой нрав, дабы Дэйв не был вовлечен в мою игру. — Не то чтобы я волновался за тебя, но небольшая предусмотрительность не помешает, чтобы избежать неловких ситуаций. Парни точно подумали бы, что я с кем попало обсуждаю их дела, словно какая-нибудь школьница, перемывающая косточки всякому знакомому.       Мой новоиспечённый приятель мягко улыбнулся и плеснул мне немного того скотча, о котором я вскользь упомянул в своём монологе. Я начал всё больше расслабляться, и именно это меня беспокоило, поскольку умиротворение способствовало потере бдительности. Мне стало ясно, что я не могу больше удерживать свой первоначальный настрой и с некой долей стыда вновь прокручиваю в голове цель, стараясь вернуться к истокам и занять оборонительную позицию, с которой я заявился в «Либерти-Толк». Мои раздумья прервал Дэйв, который вдруг начал суетиться, а затем резко наклонился ближе к моему лицу, напряженно вглядываясь куда-то позади меня с непривычной настороженностью:        — Кросман, позади тебя, прямо напротив барной стойки, стоит стол. Туда только что пришла пара, постарайся незаметно на них взглянуть, — сказал он, отпрыгнув от стойки и оперативно бросив взгляд вглубь зала, делая вид, что не замечает этих людей. Мне его поведение показалось нелепым, ведь старик ведет себя явно вызывающе и скрывать свою тревогу он не способен. Тем не менее, я решил послушаться его и сделал вид, что потягиваюсь.        Примкнув спиной к стулу, я показательно зевнул, вытянув шею, что дало мне возможность быстро оглядеться и задержать взгляд на маленьком столике, а также на тех, кто сидел за ним.        — Увидел? Я этого парня знаю, и потому предлагаю тебе развлечься. Ты ведь не стеснялся своего возбуждения, когда без остановки говорил о завсегдатаях моего бара. А что, если усложнить задачу? — Меня поразило, насколько глупо, черт возьми, это сейчас прозвучало, особенно учитывая его явную тревожность, о которой свидетельствовали трясущиеся кисти рук. О каком развлечении идет речь? Предчувствуя мой вопрос, он быстро, с нескрываемым напором прошептал, — Ну что? Рассказать? Этот тип позавчера украл у меня с прилавка несколько сотен. Мы беседовали так же, как и с тобой сейчас, а когда я вышел, чтобы сверить кассовые чеки, забыл о чаевых под блокнотом, которые накапливались с начала недели. Вернувшись, я обнаружил, что ни парня, ни денег уже не было. Понимаешь, я слегка доверчив и рассеян, в моей идеологии мира даже самый отпетый мерзавец не осмелился бы посягнуть на имущество дряхлого старика, особенно если он весь вечер общался с ним, словно старые добрые друзья, поэтому за своими вещами я не слежу так пристально.       Я недоверчиво посмотрел на Дэйва. Он это серьезно? Прочитав смятение в моих глазах, он добродушно расхохотался, тряхнув бородой, слегка смутившись:        — Слишком наивно, да? — я утвердительно кивнул ему в ответ, отхлебнув из бокала, — Может и так. Но если бы ты повлиял на него и вытянул мои деньги обратно, то половина из украденных денег — твоя. Целая сотня, пацан! — голос Дэйва звучал почти умоляюще. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Бил его до тех пор, пока не получу деньги? В таком случае, ты получишь деньги не благодаря признанию, а потому что я применю насилие и надавлю на него таким примитивным способом. Вот и все. — Мои слова прозвучали весьма резко, посему Дэйв не слишком заинтересовался дальнейшей попыткой спорить со мной:       — Да просто интересно было, справишься ли ты с подобным… — он совершил последнюю попытку разжечь огонь в моей груди, ожидая, что я соглашусь, ведь, по его мнению, я не собирался признавать поражения. Видимо, я должен был расценивать это как вызов, но разум не позволял эмоциям занять лидирующую позицию. Я смотрел на Дэйва и, вопреки своей рациональности, прочувствовал его настроение: не сказал бы, что старику так важно развлечься именно сейчас. Он слишком поник после своего рассказа и о чем-то глубоко задумался, продолжая почти гипнотически сверлить взглядом стену около двадцати минут.       Я больше не мог выносить его унылый настрой и сурово прорычал:        — Ты не спорить хочешь. Тебя волнует нечто другое. Мы с тобой тут уже пару часов болтаем, и я о тебе уже многое понял. Что это за стыдливое выражение? Мне не нравится твой настрой — соберись. И прекращай юлить. Если хочешь попросить о помощи, делай это смелее. — Скрестив руки, я откинулся назад и грозно уставился на него. Дэйв переминался с ноги на ногу, собираясь с мыслями. Спустя мгновение он громко выдохнул, положив морщинистые руки на бедра и начал:        — Ты уже заметил, что я чуток, почти как женщина, и смирен, как священник. Меня легко заболтать, а еще проще расположить к себе, поэтому я частенько оказываюсь в неловких ситуациях, где попадаю впросак. Но не в Либерти-Толк! Здесь никогда не было ничего подобного, и каждый из этих пьяниц ставит меня и мою честь в приоритет, перед тем как перейти к действиям. Они могут драться всю ночь напролет, разнося бар на части, а на утро прийти чинить стулья и заделывать дыры, на которые ты так брезгливо поглядываешь время от времени. Этот бар — глоток свободы для всякого сброда, так презираемого тобою. Но, одновременно с этим, парни негласно ввели правило "Думать о Дэйве" перед тем, как натворить бед. Разве это не показатель их высоких моральных принципов? Теперь представь, как я себя чувствовал, когда у меня из-под носа украли деньги, которые оставляли мне эти люди в знак признания и уважения. Дело не в сумме — дело в чести. Я испытываю стыд перед каждым постояльцем и перед самим собой за свою невнимательность и доверчивость. Да, возможно, я сам позволил себя обмануть, но почему тогда мне так паршиво, когда я вижу эту мерзкую физиономию за тем столом? Часть моей души, противоречащая мягкости моей натуры, чувствует себя опозоренной, ведь она горда и принципиальна. Позабыть об этом инциденте я не в силах, так же, как и попросить своих ребят выбить из этого негодяя деньги. Это означало бы выставить напоказ свое наплевательское отношение к Либерти-Толк и его размеренной жизни, показать, что я равнодушен к месту, что дает мне силы жить. Предостерегая твои сантименты, скажу: не жалей меня! Я не для этого распинаюсь здесь, а ради того, чтобы ты, Кросман, увидел во мне человека чести, а не старую размазню. Если ты это увидишь, то сможешь сам решить, стою ли я протянутой руки помощи.       В тот момент я погрузился в размышления, анализируя сказанное Дэйвом и одновременно решая внутренний конфликт собственных интересов. Одна часть меня, отвечающая за все жестокие проявления моей души, не соглашалась с тем, что нужно запрятать свои инфантильные желания подальше и решить проблему моего приятеля, которого эта часть сознания отчаянно не хотела признавать. В то время как другая половина меня считала, что Дэйв, как никто другой, заслуживает помощи, ведь он был ко мне снисходителен и сумел так быстро завоевать мое расположение. Кроме того, мне было его жаль по сути своей природы. Я склонен к сентиментальности и самоотдаче даже больше, чем к неконтролируемой агрессии, поэтому в этом внутреннем конфликте, в конечном итоге, победила эмпатия. С затяжным выдохом, который показательно завершил жаркий спор между двумя частями меня, я сухо ответил:        — Зови его сюда.        Дэйв встрепенулся и моментально уловил мой настрой. Возможно, мне следовало бы и вовсе молчать — старик прочел ответ в моих глазах. С полной решимостью он обратился к парочке с крайне воодушевленным настроем:        — Мистер Шамар? У меня зрение совсем плохое, но слух, слава Богу, еще не подводит! Ваш голос мне запомнился с нашей первой встречи! Не перепутать ни с чьим другим! — произнес Дэйв, его слова напоминали игру на знакомом инструменте. Он мягко посмеялся, аккуратно наглаживая свою серебристую бороду. — Как Вы сегодня? Вижу, не один, а в компании с прекрасной дамой. Не позволите ли угостить Вас в честь встречи? — В его голосе звучали такая искренность и настойчивость, что я не могу не отметить его склонности умело прятать свои мотивы, а также и то, как его хитрый взгляд метнулся к девушке. Она заметно распустила улыбку, а хихиканье, которое раздавалось сзади, явно указывало на то, что ей приятно внимание. Шамар не мог отказать, ведь уступить такому щедрому предложению было бы очень плохо для его имиджа. Умно, Дэйв.        Я, теперь уже безо всякой осторожности, обернул голову и уставился на тех, кто составит мне компанию на ближайшие пару часов. Первым делом я обратил внимание на свою цель — мужчину по имени Шамар. Еврей? Похож. Шамар был невысокого роста, приблизительно 5′ 7″ футов, и весьма плотного телосложения. На нем был классический костюм-тройка, материал которого напоминал бархат, но на самом деле им не был. Поскольку я заметил яркий блеск, который выглядел не совсем уместно и мерцал матовым сиянием, который не свойствен этому материалу. Кроме того, костюм вызывал ощущение заношенности: ворс в некоторых местах, особенно на сгибах локтей и коленей, начал растягиваться, выдавая его много сезонное употребление. Обувь не отставала от общего облика — лаковые ботинки местами потрескались, и было видно, что их владелец забыл о базовом уходе, либо вообще не знает о его существовании. Я смею предположить, что Шамар, который привык выглядеть несколько эксцентрично на фоне других людей, свято уверен в том, что вокруг одни дураки и мелочи, подобные его внешнему виду, никто не заметит. В некотором смысле, он прав: общая картина его внешности производила вполне презентабельное впечатление, особенно если не вглядываться слишком внимательно. По-видимому, Шамар привык отвлекать собеседника от мелочей, умело меняя фокус его внимания в пользу своей красноречивости и бесконечной болтовни. Думается мне, что этот прием предназначался не только для таких наивных стариков, как Дэйв, но и для молоденьких спутниц. Рядом с несуразным Шамаром стояла девушка, которая, на первый взгляд, оказалась здесь по ошибке. Но, увы, это не так. Светлокожая брюнетка с длинными изящными ногами, тонкой фигурой и мягким выражением лица смотрела на меня своими оленьими глазками так, что в других обстоятельствах я бы мог ей поддаться. Но, к счастью или сожалению, мне не импонируют слабовольные и доверчивые женщины, а она явно из таких, раз спутником на этот вечер представляется Шамар. Кроме того, она достаточно юна. Скорее всего, он выбирает себе девушек определенного возраста, вероятнее, не старше двадцати-двадцати двух, потому что женщины его лет слишком умны даже для того, чтобы стоять рядом с ним.        Пара одновременно подошла к барной стойке, и Шамар, стараясь произвести впечатление на свою спутницу, с достоинством проявил джентльменский настрой. Он очень заботливо подвинул ей стул и аккуратно повесил её пальто на спинку, словно это было его святое обязательство. Сам же он сел рядом со мной и пренебрежительно хмыкнул, бросая мимолетные взгляды то на меня, то на Дэйва, как будто оценивал нас с высоты своего положения: — Вечер добрый, господа, — начал Шамар, его голос звучал уверенно, но с легким оттенком высокомерия. — Дэйв, — он протянул свою толстую, маленькую ладонь бармену и крепко пожал его руку, словно хотел подчеркнуть важность своего присутствия. Затем, повернувшись ко мне вполоборота, он внимательно осмотрел меня, его взгляд не скрывал пренебрежения. — Как Вас...?        — Кросман, — с добродушной улыбкой ответил я, пожимая его руку в ответ.Подозрительность, наконец, сошла с отечного лица Шамара, и вместо нее осталась лишь насмешливая надменность. Он хрипло усмехнулся, поглаживая свой живот, как будто это было неотъемлемой частью его образа, и уставился на меня. Во взгляде Шамара читалось, что он расценивает меня как забавный курьез, чем-то неуместный в этой обстановке. Я не мог не заметить, как его спутница, казалось, была поглощена разговором, но время от времени бросала на меня любопытные взгляды, словно пыталась понять, чем же я вызвал недовольство. Я улыбнулся, ощутив, как внутренний азарт подстегнул меня. Эта игра только начиналась, и я готов был обозначить правила её проведения: — Это фамилия? Почему не назоветесь именем?        — А Вы бы его запомнили? — наивно протянул я, бросив взгляд на Дэйва, который с интересом наблюдал за нашим разговором. — Сомневаюсь, что вам есть дело до меня и моей личности. Проводите свой вечер с дамой, не обращая внимания на меня, я тут мимо проходящий. — Я старался говорить непринужденно, но при этом чувствовал, как в воздухе витает напряжение. Шамар на мгновение приостановился, и его ироничный взгляд стал ещё более напористым и пронзительным. Шамар чувствует абсолютный контроль над ситуацией. Он ожидает от меня определенной реакции, которую я, конечно же, ему дам. Чтобы он разговорился, необходимо создать вокруг него всеобщее внимание и дать почувствовать себя главным здесь и сейчас. Тогда такой как он забудется в своих рассказах и обязательно где-то ошибется, что даст мне возможность вывести его на эмоции, а дальше все будет совсем просто. Дэйв, тем временем, с непониманием смотрел на меня, поскольку, видимо, ожидал. что я буду более активен в беседе, но по моему взгляду он все понял и взял инициативу на себя: — Мистер Шамар, могу предложить Вам виски, а даме бокал игристого? — Мне пинту темного, а ей, — он противно оскалился, переведя взгляд на девушку. — Чего покрепче. Вечер обещает быть интересным. Я продолжал слушать их, внимая каждому слову. Первые полчаса беседы можно было бы пропустить: их разговор носил чисто формальный характер, и я оставался в стороне, наблюдая, вгрызаясь в каждую мелочь, словно бешеный пёс роет землю в поисках того, чем бы поживиться. Дэйв косился на меня, вопросительно дергая бровью, как будто спрашивая, почему я не включаюсь в разговор. Но причина проста: мне необходимо, на время, стать невидимым, чтобы уловить каждую нюансировку в словах Шамара. В этом взаимодействии я ощущал, что должен дождаться момента, когда Дэйв усилит напор, подливая мужчине всё больше и больше, стараясь замаслить его уши и подготовить тем самым почву для меня. Шамар, по сути, болтлив, но очень осторожен. Он явно контролирует каждое слово — тембр, интонацию, подачу информации. Это стало для меня очевидным по тому, как Дэйв неуклюже пытался разговорить Шамара. Дэйв задавал ему прямые или наводящие вопросы, что, по сути, являлось грубой ошибкой в общении с человеком, который оттачивал свои навыки красноречия годами. Он не любит отвечать на вопросы и умело уходит от ответа, стараясь перевести внимание на что-то более глобальное. Мне ни разу не удалось получить внятного и четкого ответа на вопросы Дэйва. Вместо этого, Шамар либо ускользал от ответов, либо отвечал вопросом на вопрос.        Всё, что я узнал о Шамаре до сих пор, касалось только его денежных успехов. Он говорил о своих занятиях, упоминая о том, что "работает над своим делом", но на вопрос о бизнесе отвечал уклончиво. Поэтому я начал думать о том, как включиться в разговор, и избавить себя от слушания расследовательского допроса Дэйва, взяв ситуацию под свой контроль. Вдруг я заметил, что спутница Шамара вытянулась из-за его широкой спины и уставилась на меня. Мы несколько секунд смотрели друг на друга, и я уже бросил размышлять о том, как ненавязчиво начать беседу с Шамаром, поскольку эта девушка обеспечила мне тонкое внедрение в их "увлекательную" беседу:        — Парень, а чего молчишь? Не стесняйся нас, мы, наверное, тебя потревожили, но не думай о нас ничего плохого. Мне неловко сидеть перед человеком, которому мы можем так беспардонно мешать. Позволь загладить нашу вину. Хочешь выпить с нами?       В глубине души я был искренне недоволен тем, что она все время обращает на меня внимание и странно улыбается. Тем не менее, я понимал, что ей, вероятнее всего, невыносимо скучно слушать бесконечные рассказы о деньгах и акциях, в которых она ничего не понимает из-за отсутствия интереса. Девушкам нужно внимание, а для Шамара единственной значимой персоной в его жизни является он сам. Тогда, я повернул голову на мужчину и, стараясь звучать непринужденно, сказал:        — Если ваш спутник не возражает.        Шамар презрительно посмотрел на меня, словно бросая вызов, и с глухим смешком ответил:        — Что вы, Кросман, безусловно, я не хочу отказать в желании своей дамы. Можете присоединиться.       Шамар чувствует во мне соперника, и с самого начала это было ясным. Это может оказаться мне на руку: стоит лишь в нужный момент насесть на него с вопросами — он тут же забудет про осторожность и ринется оправдывать собственные фантазии. Именно в этот момент он и проколется: он пьян, инфантилен, глуп и особенно трясется над своей репутацией. Шамар отмахнулся от Дэйва и обратился ко мне, явно готовясь к следующему этапу нашего обмена мнениями.        — Что ж, мистер Кросман, расскажите немного о себе, раз уж судьба решила свести нас этим вечером.        — Мало чем могу похвастаться, уважаемый Шамар. Несколько лет назад закончил университет. Работал по специальности некоторое время, но потом решил уйти и открыть свое дело. — Торопливо, запинаясь, промямлил я. — Я невольно услышал вашу беседу с барменом и...у вас свое дело, верно? Меня так вдохновили ваши рассказы, надеюсь не будете серчать на меня за такой нехороший жест и поделитесь тем, как не унывать в случае провала. — Шамар, скривив губы в улыбке, щурился, как будто пытался разоблачить меня. Я чувствовал взгляд, который остро впивался в меня, будто он пытался понять, насколько глубоко я готов погрузиться в его восхваления и, между тем, Шамар внимательно анализировал мои интонации и тембр, видимо, ища подвох. Жажда признания и власти была так велика, что он с готовностью принимал любое подтверждение своей уникальности. Это, своего рода, фантазирование — вещь, которая прочно заседает в голове и, в конечном итоге, не дает Шамару отличить правду от вымысла — для него собственная исключительность уже факт, а не вранье ради попытки расположить.        — Да уж, — пробормотал он, поддергивая брови. — Звучит просто замечательно, что ты решил заняться своим делом. Такой дерзкий шаг для новичка. Многие просто боятся рисковать, ты знаешь? Я оттолкнулся от его тона и продолжил оставаться в своей роли безмозглого дурачка.       — О, конечно, мистер Шамар! — воскликнул я с притворным восторгом. — Я это понимаю, вы правы. Вне всяких сомнений, у таких как вы крайне расчетливый ум, ориентированный на долгосрочные перспективы. Неудивительно, что ваши дела идут в гору. Но как вам это удается? Вы, наверное, обладаете каким-то тайным секретом, да?       Шамар, почувствовав эту искреннюю подачу, начал блестеть от самодовольства. Его гордое выражение лица только подливало масла в огонь.       — Секрет? Ну, ты же знаешь, что нет особых секретов, как и действенной стратегии для всего этого дела. — Боже, избавь меня от этого клише. — Только эффективные методы, — ответил он, продолжая нагнетать атмосферу своего превосходства. — Главное — показывать свою ценность, и правильно определять, что есть твой приоритет. — он мгновенно осушил второй шот водки. — ...И кто твой друг. Мы же с тобой не одноклассники на школьном этом…, — он на секунду задумался, подбирая слова, — на школьной площадке? Поэтому вынужден умолчать о подноготной своего успеха. Что ж, Шамар, это твоя доска падения.       — Конечно-конечно, не смею наседать и выпрашивать у вас раскрытия своих тайн. — произнес я, стараясь, как никогда, казаться наивным. — Правильно, что вы не желаете распространяться о своих делах каждому встречному. Мне есть чему у вас поучиться, но... — стул на котором я начал ёрзать, скрипел и, кажется, раздражал моего "друга". — Хм, можно задать вам глупый вопрос?В этот момент его выражение лица изменилось, он уже не выглядел так расслабленно.       — Парень, прекрати заводиться, сейчас дыру на бедном стуле протрешь. Спрашивай.        — Точно, прошу прощения. Мне интересно понять, как мыслят такие неординарные люди. По вашим словам, юридическое дело приносит вам неплохой доход: машина, Мустанг — потрясающая, хочу заметить, — стоит под окнами этого неприметного бара, хорошая одежда, квартира и частный дом, прекрасная спутница рядом и все это в купе с таким выдающимся умом и манерами, привело вас...сюда? В Либерти-Толк? Скажите, что это просто причуды богатых, потому что я отчаялся вас понять, сколько бы не пытался. — Шамар ухмыльнулся, когда услышал мой вопрос, но, кажется, его уверенность на секунду пошатнулась.        — Знаешь, — начал он, скользя взглядом по бару, — атмосфера здесь как раз и отражает мою философию. Нет нужды в фальши. Я просто получаю удовольствие от простых вещей. — Конечно, поэтому на тебе, Шамар, псевдопремиальный костюм из псевдобархата, и твой рот уже выплеснул на стены этого заведения тонну рассказов о том, как ты недавно ездил в Шотландию или Ирландию. Я уже запутался. Это я к тому, что он абсолютно точно стремится к лучшей жизни или хотя бы пытается сделать вид, что живет этой лучшей жизнью. — Но, если быть честным, — продолжил он, — выбор этого места на самом деле не так важен. Главное — это люди, с которыми я общаюсь, и разговоры, которые здесь происходят. Успех, как мне кажется, заключается не только в том, что ты имеешь, но и в том, как ты себя ощущаешь. — Шамар пропел это так, словно он живет в этом баре, как, например, та грязная троица у окна. Мужчина умолк на время и повернулся к стене, задумавшись на секунду, будто искал в этой стене какой-то портал, который мгновенно отправит его куда-то далеко отсюда и от моих не совсем удобных вопросов. Его уверенность сыпалась на глазах, но он, к моему великому удивлению, быстро собрался и, с легким смехом, добавил:        — В конце концов, что такое атмосфера? Это всего лишь иллюзия, не так ли? Каждый выбирает свой путь сам, а мой — здесь, где все просто и без лишних слов.       Куда же без абстрактных, никак не относящихся к делу изречений в такой неловкой ситуации, когда тебе приходится отвечать на вопросы того человека, который точно знает, что он спрашивает и какой ответ стремится получить. Уверенность Шамара окончательно превратилась в пепел, и он поспешил ретироваться, предложив мне:        — Выйдем на перекур? Мой утвердительный кивок заставил нас подняться со своих мест, и я, не упуская момента, жестом пригласил его пройти вперед:       — После вас. Пыхтящий мужчина шагнул вперед, еще больше раздражаясь от моего насмешливого жеста. Казалось, он вот-вот развернется и бросится на меня с кулаками, но этого, конечно, не произойдет. Шамар, хоть и глуп по части деловых вопросов, но все же способен трезво оценивать ситуации, в которых он может оказаться в опасности. Он точно не собирается получать по лицу, и, осознавая мое физическое превосходство, скорее всего, начнет перекладывать ответственность на меня. Вся ситуация выглядела настолько нелепо, что мне стало смешно от того, как быстро этот плут сдался. Шамар так боится, что кто-то усомнится в его выдумках, что после первого же вопроса, на который он не смог грамотно ответить, постарается вынести мне обвинительный приговор в том, что я насмехаюсь над ним. Пока я обдумывал ситуацию, мы уже вышли на улицу, и я неожиданно врезался в Шамара, что еще больше вывело его из себя. Быстро поправив пальто мужчины, я расслабленно улыбнулся и хлопнул его по плечу. Шамар засуетился, нервно поправляя шляпу, а после начал выражаться в мой адрес обвинительно, как я и предполагал:        — Парень, что ты выискиваешь? Не стоит пытаться выставить меня в глупом свете.        — С чего ты взял, что я это делаю? Это просто искреннее любопытство. К чему эти обвинения? Или тебе есть что скрывать, Шамар? Не смотри на меня так обидчиво — мы оба знаем, что это так. Прежде чем я скажу, что ты прячешь, ты послушаешь меня. Самое интересное оставим на потом. И не пытайся отрицать, то, что я расскажу, не стоит. — Между двумя моими пальцами находился черный кожаный портмоне, который я стащил как раз в тот момент, когда услужливо поправлял его пальто. Как же приятно было наблюдать за лицом Шамара, который, не сдерживаясь, раскрыл рот и начал осмотрительно хлопать себя по карманам в поисках чего-то потерянного.        — Ты! Паршивец! Это кража! — Он нелепо потянулся ко мне, пытаясь выхватить вещь, но мгновенно был оттолкнут мною.        — Стащил, — произнес я спокойно, — Пока поправлял твое дырявое пальто, моя рука ловко пролезла в твой карман. Честно говоря, меня удивляет, что ты, при всей своей изворотливости, оказался так невнимателен. — кошелек мгновенно упал в мой карман. — Как ты мог заметить, я не против прибегнуть к более жестким методам. Это значит, что, если ты попытаешься сейчас уйти, то я и нос тебе сломаю, если придется. — прочистив горло, я убрал руки за спину и качнув головой, вздохнул. — Шамар, мой дорогой друг! Пока мы стоим здесь и наслаждаемся свежим воздухом после духоты в баре, погруженные в атмосферу этого, мягко говоря, сомнительного заведения, мне наконец-то представилась возможность проанализировать несколько весьма очевидных фактов, которые ты, возможно, считал незаметными: Первое, на что я обратил внимание, пока ты беседовал с Дэйвом, заливая ему в уши тонну историй о своей чудной, а главное, успешной жизни, — это твой выбор напитков. Ты заказал самое дешевое пиво, будто бы это единственное, что ты мог себе позволить в данный момент. Согласен, выбор здесь не слишком велик, но вот парадокс: когда я оказался в твоей приятной компании, ты по какой-то причине решил изменить свой выбор. И тебе резко понравилась самая дорогая позиция — тот ирландский скотч, а потом и импортная водка. Уверен, платить ты за это не собирался. Полагаю, что ты собирался ускользнуть, когда Дэйв позволит себе отвлечься. Но, увы, тебе не повезло оказаться в моей компании. Итак, бокал за бокалом, и вот ты уже рассказываешь о том, какой виски пробовал в Шотландии или, возможно, в Ирландии. Но, в конечном счете, это не так важно — никто из окружающих не запомнит детали, правда? Шотландский виски или, прошу прощения, ирландский — не сравнятся с тем, что подает старик в своей забегаловке. Очевидно, не сравнятся — ты ведь сидишь в худшем баре округа, Шамар!       Я не могу не отметить и твою манеру повествования. Когда Дэйв начал задавать конкретные вопросы о делах и юридических нюансах, ты резко переключился на метафоры и остроумные шутки. Начал даже пытаться увести разговор в сторону и переводить вектор беседы на него. Проще говоря, все, лишь бы избежать тем, в которых ты и сам ничего не смылишь. В прошлый раз твоя болтливость действительно пришлась Дэйву по вкусу. Но рано или поздно правда выходит наружу. Старик в курсе дела и прекрасно знает, что ты не совсем честен с ним. Что касается меня, то я всего лишь наблюдатель, который фиксирует эти мелочи. И я не могу не восхищаться тем, как ты пытаешься сымитировать реальный успех, оставаясь при этом просто потрясающим актером без достойной роли. Ловкости тебе не занимать. Кажется, я привёл достаточно убедительных аргументов против тебя, но у нас есть ещё твой бумажник. Давай перейдём к более приземленным доказательствам, не возражаешь? — не дожидаясь ответа, я раскрыл его кошелек и достал оттуда пару чеков, карты и водительское удостоверение. — О, Шамар, как ты мог! Ты даже насчет имени мне соврал! — театрально обиделся я, бросив взгляд на удостоверение, словно это был худший удар в моей жизни. — Ронди? Ронди Николсон? Какой замечательный у тебя... кто это? Брат, я так понимаю, младший? Просто потрясающе, что твой братишка делится с тобой своей машиной, чтобы ты мог повеселиться, будучи пьяным за рулем! Хотя, мне думается, что парень даже не в курсе, что его машина куда-то уезжает по вечерам. Не боишься ответственности? Наверное, ты думаешь, что все обойдется, ведь вы так похожи с Ронди! — следующими вещами в моих руках оказались какие-то чеки. — Де-по-зит... На-ци-национальная лотерея? Так, ладно, что у нас тут еще... Ах, спортивные ставки. Скачки, да? Очень занимательно, Шамар. Увидев твои вложения и выигрыши, однозначно могу сказать: тебе не везет, приятель. — я задумчиво потер подбородок, как будто собирался дать свой самый мудрый совет этому бедолаге. — Ладно, все и так ясно, Николсон. Ни гроша у тебя нет, а я устал вести этот монолог. Это похоже на театр одного актера, и ты, похоже, на выходе забудешь свои реплики. Есть что сказать? Потому что я прямо сейчас заберу у тебя последние две сотни из кошелька и больше не вернусь. — Шамар выпучил глаза, и его гневное лицо стало выглядеть крайне комично. — А что? Дэйв их ждет. Черт, ты забыл, что ли? Я собираюсь вернуть деньги по просьбе Дэйва. Он, знаешь ли, не любит, когда его обходят стороной. — я усмехнулся, подмигнув ему. — Так что постарайся вспомнить, где ты её взял! Хочешь, я напомню о том, как ты на днях забыл положить на место то, что взял у старика? Хорошо, что ты вспомнил! По глазам вижу, что помнишь.        — Ты ненормальный! Не надейся, что подобное унижение моего достоинства и клевета остануться без внимания!        — Друг, ты уже унизил самого себя, когда обобрал того, кто доверился тебе. Кроме того, что ты мне можешь сделать? Весь твой фарс о связях выглядит неправдоподобно. В твоей ситуации, я бы не пошел даже в полицию.Что ты им скажешь? "Один мерзавец украл у меня деньги, которые я, в свою очередь, стянул у другого человека." Не смеши. Я взял только то, что по праву принадлежит не тебе. Уходи, иначе, кроме разбитой репутации, у тебя могут посыпаться и зубы. Шамар, выхватив свой кошелёк из моих рук, развернулся и ушёл, продолжая ругаться на меня. Совершенно вымотанный этой театральной игрой и сложившейся ситуацией, мне не было до этого никакого дела. Я мог понять его, ведь подобное унижение для эгоцентриков сродни потере огромного капитала. Звуки нецензурной брани стихли, когда я зашёл обратно в бар. Мои глаза встретились с двумя взглядами — Дэйва и спутницы Шамара. Было бы неплохо избавиться от неё, но я не хотел выматывать себя лишними разговорами, поэтому сел на другом конце стойки и подозвал Дэйва. Когда обеспокоенный старик подошёл ко мне, я хлопнул деньги ему на стол:        — Ах ты, хитрый сукин сын! — воскликнул Дэйв, держа свои деньги в одной руке, а другой взъерошивая мне волосы, как заботливый отец. Честно говоря, мне это не очень нравилось; все дело в природной брезгливости, но на душе мне все же стало спокойнее. Я чувствовал приятную усталость, словно меня наградили медалью за доблестный поступок. Дэйв налил мне ещё порцию скотча, не уставая меня хвалить, а потом погрузился в воспоминания о своих юношеских приключениях. Я не особо слушал его, просто уставился в одну точку, потягивая скотч и наслаждаясь умиротворением, которое наполнило мою грудь, пока мысли не прервал посторонний голос из фона Радио-Дэйва:        — Извините, мистер... Вы вернулись одни. Где же Шамар? — спросила девушка, которая до этого сидела в компании Николсона.        — Уехал, — коротко ответил я.        — Как уехал? Что-то произошло? Он не мог просто так уйти и не предупредить меня.        — Давно ты его знаешь? — поинтересовался я, бросив украдкой взгляд на её лицо, полное тревоги.        — Около недели.        — А говоришь о нём, как его жена. Ты действительно такая глупая? Вопрос, в общем-то, риторический. Слушай, он весьма темная личность не совсем честных нравов. Лучше радуйся тому, что подобный тип просто исчез, чем продолжал бы ещё какое-то время использовать тебя. Таких у тебя будет ещё много прежде, чем ты осознаешь бедственность своего положения.       Я замолчал, скептически оценивая её реакцию. Она выглядела крайне расстроенной, глаза её блестели от слёз. Дэйв, стараясь утешить, протянул руку, но брюнетка лишь отмахнулась и, не оборачиваясь, поспешила к выходу. Старик посмотрел на меня с укоризненным выражением лица.        — В кого ты такой грубый? — произнес он с недоумением. — Я понимаю, что она тебе незнакомка, и ты ничем ей не обязан, но разве ты не понимаешь, что так нельзя? Ради Бога, догони её и отправь домой. Ночь на дворе!       Я взглянул на Дэйва, внутренне задаваясь вопросом о целесообразности его просьбы, но в глазах старика встретил привычную настойчивость, которая подсказывала мне: я не могу отказаться. Ничего не сказав, я покинул «Либерти-Толк». Как только я вышел за двери бара, глубоко вдохнув осенний воздух, ощутил себя словно заново родившимся. Сложно сказать, привыкну ли я когда-нибудь к запаху внутри «Либерти-Толк», потому что после свежести уличного воздуха у меня на миг закружилась голова. Этот запах ощущался почти эйфоричным в сравнении с затхлым ароматом бара, который до сих пор преследовал меня, плотно засев в носу. Постояв у дверей еще минуту, меня из задумчивости вывели капли воды на лице. Мелкий дождь, настойчиво моросивший, с каждой секундой казался готовым обернуться в настоящий ливень. Мысли о скорейшем возвращении обратно в бар начали одолевать меня, но, между тем, мысли о оставшейся под этим ливнем, спутнице Шамара — Кейт, как-то неприятно маячили внутри головы. Мне вдруг стало её жаль. Тем не менее, сознание, или, возможно, здравый смысл, шептало мне, что она могла уже успеть поймать такси и сейчас спокойно едет домой. Однако другая моя часть, отличавшаяся крайним чувством эмпатии, упрямо настаивала на том, что эта безжизненная пустота вокруг явно не благоприятствовала Кейт. В такой глуши такси, если и проедет, то совершенно случайно, а это сомнительная вероятность, не вызывающая доверия. В трех-четырех минутах ходьбы от «Либерти-Толк» находилась остановка общественного транспорта, и если бы я был на месте Кейт, именно туда и направился бы в первую очередь. Пройдя первый поворот, я подтвердил свои подозрения: под козырьком остановки сидела Кейт, укутываясь в свое пальто, стараясь защитить себя от пронизывающего холода. Похоже, что у неё не было денег на такси, и она готовилась ждать транспорт до самого утра, а это означало шесть часов ожидания первого утреннего рейса. Кто вообще решается пойти в бар с малознакомым мужчиной, не позаботившись о том, как добраться обратно? Очень легкомысленно. Последняя попытка моего мозга убедить меня в иррациональности просьбы Дэйва помочь незнакомому человеку успехом не увенчалась. Я неуверенно подошел к этой весьма непредусмотрительной леди. Постаравшись быть как можно мягче в своих словах, я обратился к ней, стараясь не напугать своим внезапным появлением на безлюдной, темной улице:        — Я поймаю тебе такси. Уже поздно. — произнес я, внутренне надеясь, что на этом наш разговор завершится и она просто согласится с этим. Но она подняла на меня глаза, в которых читалось то ли удивление, то ли непонимание, а может, и всё сразу. Всхлипывая, девушка отрицательно покачала головой, выражая нежелание принимать помощь.        — Не стоит. Я хочу пройтись еще немного. Мне дурно.        — Хватит драматизировать — сказал я, привлекая её быть разумной. — Ты собираешься ждать транспорт на этой остановке, потому что у тебя нет денег на такси. Где ты живешь? Неужели тебе проще сидеть здесь несколько часов, в ожидании? Я спрашиваю потому, что не совсем понимаю почему ты не пошла домой, например, пешком.        — Я пойду пешком, когда закончится дождь. — Кейт, очевидно, не привыкшая к такой беспардонной грубости, с которой я обычно обращался к людям, смотрела на меня с крайней растерянностью. В её глазах читалось сомнение: то ли я пришел поучать её, то ли собираюсь помочь.        — Кейт, — вновь взывая к её рациональности, дабы она приняла мою нелепую попытку проявить заботу, — запиши мой номер. Позвони мне, когда доберешься домой. И не смей игнорировать эту просьбу. Будь хоть немного ответственной.        — Я не совсем понимаю, зачем ты мне помогаешь, но если ты и правда сделаешь это для меня, то я буду тебе очень благодарна. Я живу очень далеко отсюда — сказала она, и в ее голосе звучала искренность, смешанная с недоумением. Мне была не ясна такая формулировка, но я утвердительно кивнул в ответ на её вопрос. Вообще, я не мог представить ни одну знакомую мне женщину, которая бы так благодарила за вызванное ей такси. Кейт, кажется, ещё не знала, что такое поведение со стороны мужчины воспринимается как норма, и её удивление показалось мне даже странным. Я не мог не задаться вопросом, с кем она общалась раньше, раз такие мелкие жесты кажутся ей чем-то феноменальным.       Тем временем, Кейт встала со скамьи и оперлась на стену, достав пачку крепких «Marlboro». Это, безусловно, не осталось без моего внимания. Факт того, что такая девушка, как Кейт, курит и выбирает весьма серьезные сигареты для женщины, стал неожиданностью.        — Весьма крепкие, особенно для девушки, ты так не считаешь?        Она вздрогнула и смущенно отстранилась, поднимая руку к своим покрасневшим щекам. Выдохнув дым, она прокашлялась и, тихим голосом, ответила на моё замечание: — Мне нравится.       — Нравится, что? Когда горло разрывает от кашля? — с ухмылкой протянул я. — Лучше возьми что-то полегче. А ещё лучше — выбрось это из головы, Кейти. Она повернулась ко мне, и в её взгляде читалась смесь смущения и, как мне показалось, уязвимости. Сделав ещё одну затяжку, Кейт поперхнулась и начала сильно кашлять, от чего я невольно улыбнулся, как бы подтверждая свои последние мысли о том, что ей совсем не идет курить. Вероятно, это было не лучшим выбором для неё. В моём пальто на этот случай затерялась весьма полезная вещь: военная фляжка, оставшаяся как напоминание о товарищах и тех временах. — Выпей.       Кейт сделала глоток и мгновенно сморщила лицо:        — Фу, какая гадость — сказала она, покрутив её в своих тонких руках. — Ты военный? — Кейт посмотрела на меня, проявив искреннюю заинтересованность, смешанную с детским удивлением, словно перед ней величайший из авторитетов.        — Был.       Вернув мне фляжку, девушка начала нетерпеливо ходить по периметру остановки. То, что она так маячит перед глазами, одновременно забавляло и раздражало, и я, не удержавшись, вынужден был остановить её, схватив за плечо, обращаясь к ней с иронической улыбкой: — Кейт, прекрати носиться, — сказал я, стараясь сделать свой голос мягче. — Понимаю, я не самая приятная компания на этот вечер, но необязательно так явно пытаться убежать. Она замерла, ее шаги остановились, а взгляд окончательно устоялся на мне. Я заметил, как её лицо слегка осветилось при первом свете понимания. — Извини, — тихо произнесла она, опуская голову. — Просто иногда мне трудно оставаться на мест е, когда меня дома кто-то ждет.        — Отец? Мать?        — Отец.       Да, ожидания другого человека действительно может серьёзно повлиять на восприятие времени. Скорее всего, Кейт надеялась, что Шамар отвезет её домой в точно назначенное время, но не ожидала, что я появлюсь и всё испорчу. Увы, Кейт, мне не так уж и жаль, что это произошло — по крайней мере, теперь Шамар сможет отдалиться от тебя. Так что можешь поблагодарить меня за эту маленькую услугу. Кейт, между тем, писала кому-то сообщение, нервно клацая по кнопкам своего телефона, думается мне, что адресатом был беспокоящийся отец. Я прервал её, взяв за руку.        — Пошли за мной, — Мой план состоял в том, чтобы дойти до более оживленного места — там вероятность поймать машину будет гораздо выше. К моему удивлению, Кейт спокойно схватилась за мой локоть и поспешила за мной. Я старался идти медленно, понимая, что её хрупкая конструкция не может успевать за моими шагами. Девушка, стараясь отвлечься от тревоги, без умолка трещала о своей жизни. Не могу не отметить, что как человек она очень добрая и по-детски наивная, и, не смотря на эту наивность, её амбиции и жизненные перспективы вызывали у меня чувство глубокого уважения. Я когда-то тоже имел такие беспечные мечты и идеи, так что могу сказать, что по-хорошему ей завидовал, потому что сохранить такую любовь к жизни и миру очень сложно, если в будущем приходится часто сталкиваться с самыми нелицеприятными проявлениями нашего бытия. С её слов, я узнал, что она живёт с отцом и учится на втором курсе университета на специальности «Живопись». Для меня этот факт объясняет её тонкую душевную организацию; она была чрезвычайно впечатлительной и ранимой натурой. Это касается и её выбора в пользу Шамара. Она не была глупа — просто жизнь заставляла её следовать предопределённым паттернам, навязанным её инфантильным подсознанием. В какой-то степени мне даже стыдно за ту грубость, которую я проявил в баре перед её уходом. Люди, подобные Кейт, часто проявляют интерес к своим противоположностям, особенно, если они старше, как например, Шамар. Стремление к ощущению защищенности заставляет Кейт искать безопасность в тех, кто взрослее. Её сознанию кажется, что тот, кто прилично старше, обязательно будет опытен в жизненных вопросах, которые она на данный момент ещё не в состоянии решать самостоятельно. Более того, у неё не было близких отношений с отцом, и я прикинул, что это весомый аргумент в пользу моей теории о потребности девушки быть кем-то оберегаемой. Спустя пятнадцать минут мы оказались на оживленной улице: яркая дорога, множество витрин и небольшие группки людей. Здесь, безусловно, удастся поймать такси. Я отпустил её руку, и она, нехотя, остановилась, смотря мне в спину. Пройдя около метра в сторону трассы, мои глаза остановились на желтой машине, которая показывалась на горизонте. Заметив мою вытянутую руку, водитель начал снижать скорость, подъезжая к обочине. Чувство облегчения расползлось по моей груди, поскольку нам повезло поймать машину так скоро, несмотря на то, что сегодня выходная ночь, и в этом случае транспорт можно прождать и час, если не больше. Похоже, мы выбрали удачное время, чтобы покинуть Либерти-Толк. — Ты помнишь ещё про наш уговор? — Конечно, позвонить тебе, когда буду дома!        — Ты можешь просто отправить СМС. Скорее всего, я буду недоступен для звонка этой ночью.       Кейт утвердительно кивнула, а затем, подошла ко мне почти вплотную, встала на носочки и поцеловала меня в щеку. Затем, вероятно, смущаясь собственного жеста, быстро произнесла слова благодарности и, опустив голову, поспешно скрылась в салоне автомобиля. На удивление, мне было приятно от её забавного действия в мой адрес. Я ещё какое-то время провожал уезжающую вдаль машину, надеясь, что она делает то же самое. Умиротворение, которое я ощущал в эти минуты, заставили в какой-то степени, задуматься о себе. Беззаботность Кейт смотивировала меня на пересмотр своей жизни. Я не так давно вернулся с армии и совсем не знал, что мне делать, и это незнание вынуждало меня подчиняться тьме, которую я привез с собой в качестве багажа с войны. Но этот вечер, проведённый в компании таких душевных людей, как Дэйв и Кейт, посеял внутри меня крупицу надежды на собственное исправление. Быть может, мне наконец стоит поднять голову и заметить тот свет, который так настойчиво тянулся ко мне, пытаясь вызволить из объятий бездны, в которую я однажды, сознательно, заглянул, а она, в свою очередь, с той же сознательной хитростью затянула меня в свои неумолимые сети. С этими мыслями я направился обратно в «Либерти-Толк»: поболтать с Дэйвом, выпить немного скотча и сообщить старику, что Кейти благополучно отправлена домой. Распахнув двери бара, я вновь ощутил знакомый неприятный запах заведения, но в данный момент он не особенно беспокоил меня. Сев перед Дэйвом, я жестом указал на свой, до сих пор стоявший здесь, бокал и сказал:        — Давай, Дэйв, налей мне еще немного. Девчушка благополучно отправлена домой.        — Спасибо, приятель. — он пристально вглядывался в мое лицо. — В тебе будто что-то поменялось, или мне просто кажется?        — Тебе кажется. — коротко ответил я, выпив залпом стопку скотча.       Конечно, Дэйв мне не поверил — я понял это по тому, как хитро он на меня смотрит. Но за что я благодарен ему, так это за то, что он не лезет с бессмысленными вопросами и не пытается проникнуть ко мне в самую душу, хотя человек вроде него мог бы легко это сделать.        — Знаешь, что-то мне подсказывает, что наша встреча не последняя. К чему это я, — Дэйв почесал свой затылок, опустив взгляд вниз. — если у тебя будет желание, заходи сюда почаще.        — Спасибо. Я подумаю над этим, Дэйв.       Я провёл в «Либерти-Толк» около тридцати минут, делясь с Дэйвом своими мыслями насчет сегодняшнего вечера. Старик внимательно слушал меня и подкидывал мне весьма полезные советы на этот счет, и я все меньше сомневался в том, что я двигаюсь в неверном направлении. К сожалению, мне пора было уходить, так как когда я взглянул на часы, время близилось к трем часам ночи. Уставшее тело жаждало покоя, а в глазах уже гас свет бодрости — меня сильно клонило в сон. Он кивнул мне, без слов, будто знал, что я не нуждаюсь в сантиментах, ровно как и он. Безмолвно покинув бар, я вглядывался в пустынную улицу и, охваченный желанием прогуляться домой, сделал шаг вперёд. Дождь только что прекратился, и воздух наполнял мои лёгкие свежестью, приятно щекоча их. Прохлада, оставшаяся после ливня, обволакивала моё лицо, заставляя щеки приятно розоветь. Кроме того, ночные пейзажи Рочдейла выглядели гораздо более живописно, чем днем, и вечерняя прогулка стала бы идеальным завершением моего дня. Неторопливо, наслаждаясь атмосферой тишины и покоя, я не спеша побрел вперед. Стоило мне свернуть за угол, как моя тень исчезла, оставив за собой только мягкое мерцание уличного фонаря. Четверть часа пролетела незаметно в этой прогулке, и я очутился у своего дома так быстро, что сам не мог поверить в это. Время словно растаяло в приятной атмосфере вечернего города, и вот я уже стою на пороге, поражённый собственной быстротой. Неожиданно мой телефон издал знакомый пиликающий звук — пришло сообщение. Предположив, что это Кейт, я посмотрел на экран и не ошибся. Девушка сообщила, что уже давно дома, но, занятая приготовлениями и вечерними ритуалами, которые, как известно, занимают женщин перед сном, забыла отправить мне сообщение. Я усмехнулся и, хоть и без особых эмоций, пожелал ей спокойной ночи, чувствуя, что мой долг теперь отдан и я могу быть спокоен. Переступив порог своей небольшой квартирки, я спешно разулся. Из всех предсонных ритуалов я выполнил лишь один — разуться. Усталость сковывала все движения, и на что-то более серьезное просто не хватало сил. Я без особых церемоний плюхнулся на диван и, как только голова коснулась подушки, мгновенно провалился в сон.        Мне снился сон — мрак опустился на мою душу, тяжкое бремя дней, полных страха, подкрадывалось незаметно, унося меня в тот период, когда я служил в Ираке. В этом ужасном видении было что-то чудовищное, потому что я ощутил, что мои конечности, словно закованы в холодное железо. У меня не получалось двигать ни одной частью своего тела. Я напрягал все силы, чтобы поднять руку, отвернуться или сделать хотя бы малейшее движение, но мог ощущать только движение мышц лица. Моя голова, казалось, была прикована к этому каменному укрытию, и я не мог обернуться, как бы ни старался напрячь шейные позвонки. И лишь в периферийном зрении я улавливал тени моих товарищей, стремительно мчавшихся ко мне, бегущих с боевым криком, словно в их глазах горел вагон надежды, в то время как за моей спиной раздавались выстрелы, а над головой гремели падающие снаряды. А те будто и не замечали их вовсе, продолжая бежать, закрывая руками лица, что не особо помогало от попадающих в них осколков.        Но, знаете, что было самым страшным в этом беспокойном сне? Не тот холод, пронизывающий моё сердце, и не ужас приближающейся гибели — гораздо мучительнее было осознание того, что я не в силах предупредить их, чтобы они развернулись и бежали прочь отсюда, из этого ада, из этого безумия! Я не мог крикнуть, не мог встать, и мучительное чувство безысходности заполняло меня, оставляя лишь тягостные терзания, терзания, от которых невозможно было укрыться, как и от тех пуль за моей спиной. В ушах раздавались оглушительные выстрелы, и гул снарядов, падающих на землю, сливался в зловещую симфонию хаоса. Мои товарищи, один за другим, шли в атаку, но каждый из них тотчас же падал, словно подкошенный. Они кричали мне, требуя, чтобы я тоже бросился в бой, и в их голосах звучал такой неподдельный призыв, что душа моя сжималась в невыносимом угнетении. Я отчаянно шевелил губами, пытаясь ответить, пытаясь вытащить из груди тот крик, который застрял в горле, как зажатый в тисках непонятного страха. Но, как бы я ни старался, как бы ни пересиливал себя, у меня ничего не выходило. Я был словно прикован к этому месту, к этому никогда не иссякающему аду, где собственное бессилие причиняло гораздо большую боль, чем ту, что ощущали мои товарищи. С ужасом я наблюдал, как остатки нашей группы, еще недавно полные уверенности и храбрости, разлетались по периметру, как отметенные проклятием, брошенные на произвол судьбы. Их тела метались в ужасном танце смерти, забрызгивая своим внутренностями и кровью моё лицо, оставляя на нем кровавую массу из ошметков их тел. В какой-то миг звуки битвы стихли — град пуль утих, снаряды перестали рваться в воздухе, и вдруг я услышал шаги позади себя. Осознание предстоящего конца не заставило себя долго ждать. Я был один — мне грозила неминуемая участь. Я знал, что захватчики придут за мной, и, возможно, единственным утешением было бы быть убитым на месте. Два крепких парня подошли ко мне и наклонились, расплывшись в жуткой улыбке. Один из них хлопнул меня по плечу с таким странным, заразительным весельем, которое вызывало у меня дрожь: — Ох, черт, я думал мы всех вырезали уже. А тут, оказывается, запряталась крыса.        Второй парень был более спокоен и, наклонив голову, сорвал с меня именную вышивку, стремившись лишить меня последнего остатка человеческого достоинства. Он присел на корточки, его глаза сверкали холодным светом, когда он произнес с угрюмым, отстраненным тоном:— Мы не убьем тебя, не схватим. Знаешь почему? Таких как ты, совершенно слабых уродов, даже в пленники брать стыдно.        Его слова повисли в воздухе, словно приговор, резонируя в моей голове. Первый, пробуждая в себе истерический смех, продолжал издеваться, каждое его слово было острие, пронзающее мою холодную, безмобильную оболочку. Весь его вид выражал то зло, ту ненависть, что нарастала в нем, как предвещание незамедлительной катастрофы.        — Забудь о нормальной жизни. Ты — лишь жалкая тень, отголосок человеческой сущности. Ты не способен защитить себя, так кто же даст тебе уверенность, что ты сумеешь сберечь других? Посмотри — вот, — он поднялся и взял с земли обрубок чьей-то ноги, принадлежавшей кому-то из моих умерших союзников. — Все они мертвы, но ушли с честью, а ты, грязный паршивец, в это время отсиживался здесь. Каковы твои ощущения?              Каково тебе ощущать, что с этим позором придется жить до конца своих дней? Он продолжал держать обрубок ноги рядом с моим лицом, подгоревшая кожа касалась щеки, и я не мог отстраниться, парализованный ужасом. Смех обоих нарушал все законы приличия, обличая глубины человеческой жестокости. И вдруг, за спинами этих двух парней, словно из недр ада, начали подниматься останки тел. Я не мог поверить своим глазам: неужели все это происходит наяву? Страх сжимал сердце, тревога заполняла мой разум, и все вокруг казалось сумасшествием. Я попал в кошмар, из которого невозможно выбраться, пока цикл этого безумия не завершится. Мои павшие друзья, холодные и бесформенные, подползали ко мне, их руки, как ледяные змеи, касались моего тела, затягивая в свои мертвые объятия. Я слышал их голоса, неясные, неотвратимые — они шептали мне, но звук ощущался внутри, как голоса, живущие в подсознании, будто они пробрались в саму суть моей души. «Почему ты тогда ушел? Почему ты убежал?» — эти простые и одновременно мучительные вопросы коснулись моего сердца с такой настойчивостью, что я едва мог сдерживать слезы. Я чувствовал, как гнетущая вина завладевает мной, как тонкие нити стыда обвивают мою душу, отнимая возможность укрыться от этого невыносимого бремени. И я наконец смог закричать. Я вскочил, удивленно отметив, что пробудился от того же крика, который раздавался в моем сне. Отметив дрожание своих кистей, я, неосознанно, схватил одну руку другой, пытаясь вернуть себе хоть каплю спокойствия. Единственное, что хоть как-то помогало мне прийти в себя после подобных снов, которые, к слову, преследовали меня с пугающей регулярностью, это был устный счет. Я складывал в голове четырехзначные числа, одно за другим, стараясь дышать ровно и не терять сосредоточенность. Сначала это напоминало игру, простой способ отвлечься от ужаса, который нарастал в сердце. Каждое правильно выполненное действие словно возвращало меня к реальности, позволяя определить границы между сном и действительностью. Это превращалось в своего рода мантру, в которой я искал защиту от настигающего мракобесия. В момент, когда дыхание становилось чуть ровнее и яснее, наступала крохотная тишина, и я чувствовал, как на мгновение бремя страхов отступает. Но, несмотря на всю потугу, я понимал: в глубине души этот кошмар никуда не ушел. Он поджидал, готовый вновь вырваться на свободу, как только я ослаблю хватку. Тем не менее, я оставил заботу об этих вещах на потом как только смог окончательно придти в себя. Время на часах приближалось к обеду, и, похоже, я проспал довольно долго. Однако я не чувствовал себя отдохнувшим — моя голова раскалывалась, и я направился на кухню, чтобы принять несколько обезболивающих таблеток, которые принимаю на протяжении лет двух. Стоя у плиты и запивая медикаменты водой, я услышал писк висящего в коридоре телефона. Боль в висках стала невыносимой, и я ринулся в прихожую, желая, чтобы этот раздражающий звук поскорее прекратился. Сняв трубку, я прислушался к голосу абонента на проводе:       — Здравствуйте. — раздался глухой голос с хрипловатым акцентом, за которым раздавалось шуршание бумаги. — Кхм, Итан Скотт Кросман? Я...        — Кто звонит? — прервал его я, с некой дерзостью в голосе, ибо никто и никогда не звал меня по имени, даже моя мать.        — Офицер полиции — Джеффри Адам Баркли, у меня есть к вам дело — голос Джеффри стал более настойчив в тембре. — В ваших же интересах, мистер Итан, посодействовать нам и явиться в полицейский участок по адресу Холм, Эспланада, 3.        — По какому вопросу? — Вы знаете мисс по имени Кейт Уайт? — Офицер не смог добавить никаких конкретных деталей, но его слова заставили меня вздрогнуть и почувствовать легкое волнение. Я не хотел знать, что произошло; не желал слышать всего этого. Однако ощущение необходимости узнать о состоянии Кейт было подавляющим. — Что с ней? — Сегодня, двадцать восьмого октября, в пять тридцать утра по местному времени было найдено тело. При себе были документы на имя Кейт Л. Уайт. У нас есть к вам пару вопросов, что в своей сути, не является просьбой. Это ваша прямая обязанность.