стрессовая терапия

Горло пересыхает, когда металлическая ладонь тянется к его щеке. Сердце бешено колотится, подмышки потеют, руки бьёт мелкая судорога, и Сандей мельком думает, что никогда в жизни не испытывал такого Страха. Первобытного, сковывающего вакуумом грудь, заставляющего перья подняться в глупой попытке защититься. Не поможет. Когда металл достигает цели, он не может не вздрогнуть в попытке отстраниться. Вот только ему, конечно, это не позволяют: успокаивающе хлопают по спасительно закрытой тканью спине, пальцами второй руки почти невесомо гладя нежную кожу щеки. Он дрожит от страха, пронзающего насквозь, и уже высчитывает, каким количеством антисептика ему придётся оттирать это прикосновение. — Мда, малой, — бубнит ковбой, не скрывая хмурость во взгляде, — Ты совсем запущен. Сандей знает. Его самого раздирает противоречиями, избавиться от которых невозможно никакими словами или действиями. Как он, со своей годами выстраиваемой защитой, состоящей из спирта, ультрафиолета и практически ежеминутного принятия душа, сумел полюбить пылесборник? До стягивающего коленки томления, ожидания взглядов, слов, прикосновений, действий... Доселе неведомое чувство, борющееся с давно нажитым страхом умереть. — Убери, — спустя жалкие двадцать секунд жалобно произносит, глотая ртом воздух от внезапно начавшейся гипервентиляции; и, когда его просьба исполняется, сразу же выдыхает, трясущимися руками доставая антисептик из нагрудного кармана классического пиджака. В глаза смотреть избегает — знает, что там плещется непонимание с едва заметным осуждением. Бутхилл резко достаёт пистолет и приставляет его к чужому виску, отчего обладатель перьев подскакивает, ловя его взгляд, роняя небольшую бутылочку. Сердце бьется быстро-быстро, живот скручивает страхом, непониманием и неуместным томлением, когда он покорно прикрывает глаза и утыкается виском в металл чуть сильнее. Ждёт, облизывает губы, неосознанно вцепившись ладонями в перчатках в подол чужого топа. — Кажется, нам придётся справляться с этим радикальными методами, да? — тем временем бормочет ковбой, просачивая вину в свой голос, — Может, ты перестанешь бояться умереть от бактерий, если тебе будет угрожать реальная опасность, а? Воскресенье снова облизывает бледные губы и дрожащим голосом спрашивает: —Он... Заряжен, да? Бутхилл утвердительно хмыкает. Сердце падает куда-то вниз. Теперь его волосы трогает прикосновение иного металла — уже с другой стороны. Оно нежно оглаживает загривок, заставляя слегка проскулить, опускается ниже, проводя по лопаткам. Сжимает спину. Возвращается к лицу, гладит мягко, так, что можно всесторонне оценить встроенную функцию нагрева до приемлемой температуры. Воскресенье полностью оглушен. Паникующий мозг не справляется с двумя разными стимулами, несущими потенциальную смерть, поэтому поспешно отключается, оставаясь работать в спящем режиме, позволяющим лишь обрабатывать кажущиеся многочисленными прикосновения. Теперь он может со стыдом отметить, как сильно нуждался в контакте. Настолько, что не передать словами — лишь действиями, в моменте не осознаваемыми. Прильнуть ближе к теплу, похоже, скуля, слабо обхватить металлическую спину, уткнувшись носом в грубую ткань. Наслаждаться. Чувствовать, как прикосновения становятся увереннее, твёрже; как руки перетекают на перья, поглаживая их с нарастающей нежностью. Бутхилл замирает, когда мужчина начинает издавать звуки, подобные гулению голубей. Он чувствует себя почти окрыленным, перенимая чужое оперение; ведёт руками вниз, решительно игнорируя одежду, касаясь оголенного живота. Снова замирает. Ловит чужой ошалевший взгляд и дрожащие губы, чувствует, как Сандей, кажется, в попытке напомнить себе ситуацию, снова утыкается виском в дуло, глазами жалобно умоляя продолжить. — Я не думал, что это сработает, — Слегка сипло произносит ковбой, переходя ладонями на грудь. Нейроны переключаются на режим максимальной чувствительности, так, что он может почувствовать под пальцами нежность кожи и сосков ровно посередине. — Я... — Чужой голос звучит ещё более хриплым, почти нуждающимся, — Тоже, если честно. — И, полагаю, я первый за десятки лет, кто смог настолько открыто тебя полапать, да? — он слегка озорно улыбается, сильнее стискивая грудь, вырывая сдавленный выдох. Видя кивок, он лыбится ещё сильнее, — Я сочту за честь. — Тебе и следовало бы, — бубнит, притворяясь обиженным. Его всë ещё колотит, но уже от возбуждения, и кажется, что ему грозит настоящая отключка от интенсивности ощущений. Смерть нежно тычется в висок, ласкает грудь, и он чувствует непередаваемое счастье: хочется протянуть руки к ней ближе, ближе, схватиться за неë, принять жаркий поцелуй остывающим телом. Панический страх вытекает из жаркого желания — гораздо легче не спать ночами от ужаса, чем делать то же самое, но уже от стремления схватиться ладонью за ствол. Киборг мягко трогает ещё пару минут, плавя птичьи мозги, и, в конце концов, резко отпускает, осторожно отцепляя почти намертво вцепившиеся ладони. Молча смотрит в чужой застывший взгляд, тяжело вздыхает и нарочито нахально произносит: — Боже, да ты совсем плох! Такими темпами смогу потрахаться с тобой лишь лет через десять, — Наигранно хватается за голову. Сандей обрабатывает запрос. В тело медленно возвращается осознание и привычные приставучие мысли. Кожа начинает чесаться, ощущая скопище грязи, а паника привычно обхватывает плечи. Он медленно кивает, не способный ответить на слова иным способом, и поднимается с дивана на трясущихся руках. Обречённо смотрит на почти затерявшийся в подушках антисептик и сипло выдаёт: — Мне нужно в душ. Следующий час киборг может наслаждаться гулом воды в душевой. Ему чудится тупая боль в груди, когда мысли лениво сходятся в надежду на то, что сегодняшняя терапия дала свои плоды.