Хэллоу, Стрэнжир!

Налево дом, направо дом — за окном дети громко кричат, раскапывая мёрзлую песочницу. Старая сосна дрожащей еловой лапой возит по стеклу, и кто-там на этой ветке стоит и молча требует любви. Окна плотно зашторены не его рукой, но Серёже не нужно смотреть, чтобы знать о том, что там. Он просыпается от этого взгляда, но глаз открывать не хочет, не хочет шевелиться вообще — впервые ему так тепло, так мягко, безопасно. Он хочет полежать ещё, ведь подушка, которую он обнял руками и ногами, пахнет дегтярным шампунем от «Невской косметики». Горько, знакомо. Он хорошо выспался, фланелевая пижама мягко обнимает тело, и ему кажется, что ещё вчера он утопал в грёзах об объятиях и горячих поцелуях по спине. Грёзы сошли, ощущение осталось. На кухне кто-то есть. Серёжа не пугается — его чувство опасности, изобретённое и закалённое в детдоме на Крестовском острове, не позволило бы ему уснуть, будь это кто-то плохой. Другое дело, что хороших в Серёжиной жизни не было, кроме Олега. Тут-то его подкидывает, как от удара током — Олег приехал! Он на низком старте залетает в ванную мыться-бриться и в процессе критически напрягает единственно ценную (по серёжиному мнению) свою часть, пытаясь вспомнить, когда он отрубился. Морщась под холодным душем с несговорчивым смесителем, Серёжа крутился ящеркой, думая, как он не мог не заметить Олежиного появления, и как он вообще мог забыть, что его солдатёнок должен был скоро приехать. Он слышит бубнёж допотопной радиоточки и равномерный стук ножа через форточку на кухню, на откосе стоят знакомый шампунь и дегтярное мыло. Намыливаясь им, Серёжа вспоминает, что по малолетству и большому голоду думал, что так пахнет настоящий шоколад. Олег тогда много смеялся и заставлял его есть кашу, чтоб всё мыло вышло, а Серёжа икал пузырями ещё два дня. Давно я об этом не думал. И вообще, нахрена ему эта бабушка Агафья, если у он может брать у меня Ля Мер и Пайот? Где он всё это время был? Не помню… Проблем с обнаружением местоположения Олега не было — Серёжа отваливал нехилых бабок «Старлинку» в рамках рабочего контракта, чтобы камеры следили за цифровой меткой в Олежином плече. Чип был удачно установлен в одну из тематических сессий, ещё когда Серёжа был постабильнее да порумянее. Сейчас он скинул восемь килограммов вместе с мышечной массой, под глазами синева и по телу фиолетовая пудра из сосудов. Серёжа мрачно наблюдает за движениями своего лица, сплёвывая пенку «Лесного бальзама» в раковину. В этот раз он всё проворонил — наверное, даже буквально. Когда отшибало память, это значило только то, что Птица взяла верх. Как долго он безобразничал? Серёжа не хотел, чтобы память возвращалась к нему, не хотел брать ответственность постфактум за то, что делал не совсем он. Но каждый раз приходится. Это всё делал тот, кто имеет то же тело. Даже пернатый — всё равно моё. В отрыве от своих дум, где он уже по накатанной дорожке пинал себя за несуразность и бессилие, руки шарили по олежиным вещам, расставленным там и тут — по зубной щётке, походному мыльно-рыльному набору, занимавшему большую часть полочки на зеркале. Эту мужицкую косметичку Серёжа тыщу раз видел уже, и её появление делало холодную белокафельную ванную такой родной. Над стиралкой сохли вещи, отдельно — по парам — свешивалась рота смешных цветных носков. В уголке щемились пара чёрных с протёртыми пятками и быстросохнущее полотенце с ровно вышитыми цифрами — личным номером военнослужащего, который Серёжа знал наизусть. А ещё этот номер был паролем от телефона, аккаунта на Госуслугах, электронного дневника и просто счастливым числом. Серёжа его каждый раз загадывал, когда нужно было делать проверку случайного числа на новом движке для стартапа. Он вытерся полотенцем Олега, торопливо влез обратно в пижаму, наплевав на отсутствие белья, и на нервном возбуждении двинул на кухню. Уже на пороге, рассматривая по-военному прямую спину и бритую чернявую голову, застыл, испугавшись того, что опять опозорился и сделал что-то, что ну в этот раз уж точно отвратит Олега от него. А Олег расслабленно стоял у старой газовой плиты, помешивая кастрюлю с ужином, который для Серёжи завтрак, и следил за туркой рядом. Он слабо улыбался, прислушиваясь к грохоту в спальне и невнятным репликам под шум воды. За последнюю неделю Серёжа очень много спал, а когда выползал на свет божий, то был в пограничном состоянии — не узнавал ни Олега, ни их гнездо. Он был пугливый, как ребёнок, и Олег завоёвывал его доверие снова, оставаясь безоружным, открывая спину и засыпая рядом с ним на полу в коридоре, лицом к двери — потому меня ищут, а я не хочу обратно. Там снова кошмарить будут и оставлять в кладовке, так чем тут хуже? Он почти не ел и щемился от Олега по углам, и хотя проверку Разумовского на доверие было пройти нетрудно, Олегу после контракта она давалась с болью. Нужно быть предельно честным. Открытым. Показывать эмоции, не прятать их, быть читаемым, не смотреть волком и тщательно фильтровать базар. Серёжа был как припизднутый таракан, которого нашёл Валл-и и стал выхаживать — потихоньку привыкал к окружению и неумолимо крашился в Олега. По-другому просто не могло быть, потому что они всю жизнь друг друга знают, а когда так долго с человеком находишься, то принимаешь его повадки, его характер, делишь с ним быт, переживаешь за него и больше своей поебанной жизни хочешь, чтобы с ним было всё в порядке — такое подкупает. Даже если ты чуток пришибленный, а вокруг пост-апокалипсис, где и роботу выжить бывает трудно. То, что Серёжа сегодня вспомнил, что он громкий пиздец и конечности его играют в «косынку» отдельно от хозяина, Олег считал хорошим знаком. Всяко лучше быть игривым, чем плачущим во сне. Олег его тогда миловал, как мог — собой грел, за руку держал и на ухо шептал всякие смешнявки, от которых Серёжа мелкий уссывался, а Сергей Разумовский, нахохлившись, кривил губами и острил в ответ. Таскал ему булки из Вольчека, доступ в интернете жёстко фильтровал через родительский контроль, каждый день брился и пил колёса для снижения тестостерона — их выдавали в строго обязательном порядке каждому солдату, чтобы в окопах меньше дрочили. Он понимал, что уже наломал дров своей несдержанностью и тем, что совсем огрубел на войне, и пытался исправить ошибку. Только раз ночью сбегал бухнуть к Вадику — когда совсем кукухой ехал от тоски, заново уложив Серёжу после ночной истерики. Олег не совсем отбился от мозгов, он понимал, что Серёжа очень сложный персонаж и что не только из-за олежиных проёбов всё внезапно стало так хуёво. Но его самого косоёбило, когда Серёжа к нему обращался строго на вы и в глаза не смотрел. Проехали. Сейчас Олег стоял в фартуке поверх футболки и семейников в горох, после двух часов сна, на волне нервяка и бессонницы починив всю технику в доме, от холодильника до сдохшего радио, и ждал, пока Серёжа его сам позовёт. И позвал ведь. Слабо, неуверенно, как птенчик, не узнающий родного гнезда, после того как выпал из него башкой вниз: — Олег?.. Он развернулся плавно, сонно, впервые за много дней находя взгляд хамелеоновых глаз. Улыбнулся ему почти счастливо: — Доброе утро. Хорошо спал? Серёжа кивнул боком, так, что ответ был непонятным, но Олегу ответ был не нужен. Он глядел и не мог наглядеться. Серёжа теребил край пижамы двумя руками, переминался неловко, собираясь задать контрольные вопросы о том, почему у него сейчас амнезия и что знает Олег. Олегу было откровенно побоку на душевные терзания милого. — Ты чего босой? Сейчас январь, нам болеть не надо. Ёлки, я твои тапки подрезал. Олег выключил газ на кофе, подошёл к Серёже, снял со своих ног безразмерные оранжевые тяги, оставшись в чёрных носках. Присел на корточки, помог милому обуться, быстренько растирая замерзшие стопы в горячих руках. Серёжа жался к стенке и чуть не плакал — у него дрожала челюсть, он через раз выдавливал слова: — Что… Птица… я что-то сделал?.. Я ничего не помню… Ты когда при-приехал? Я хотел тебя встретить… П-п-прости… Олег поднялся на ноги, впервые за неделю оказавшись так близко с бодрствующим Серёжей. Улыбнулся так чисто, как может только октябрёнок с советского плаката: — Птица тебя защищает, так что порядок. Мы сейчас вместе. Остальное не важно. Олег чуть развёл в руки в стороны, склонил голову, приглашая: ну? А Серёжа с невозможными глазами, округлёнными до состояния «Валл-и встретил Еву», готовился по стеночке сползать на пол, но таки рванул к Олегу в объятия, плоско прижимаясь грудью, всем телом, пряча лицо в сгибе между шеей и плечом. Вцепился руками в футболку, разом ослабел, пока его прижимали горячо, зарываясь пальцами во влажные волосы на затылке. Дыхание спёрлось и отказалось выходить из лёгких, сердце билось о соседние рёбра, находя такой же быстрый, резвый ответ. Чуть покачиваясь в объятиях, Олег закрыл глаза и зашептал Серёже на ухо: — Я так скучал, малыш. Из радиоточки звучал какой-то тоскливый романсик с аранжировками, как у Агутина, и у Серёжи защемило душу от признания. Он всё-таки заплакал — тихо, слезами большого избавления. Давясь, заговорил прямо в шею: — Ты как плиту починил? Олег, раскопав носом рыжие пряди, целовал Серёжу в висок и не торопился с ответом. Рука мягко гладила его по спине, по худющим лопаткам. — Как сумел. Газовиков не вызывал. Если взорвётся — новую куплю. Серёжа засмеялся сквозь слёзы, всем телом, и Олег каждой фиброй души впитал эту дрожь. — Товарищ подрывник, путаете войнушку и дом родной? — Войнушка кончилась. И да, родной. Олег поймал мурашки от ощущения горячего дыхания Серёжи за ухом. Он млел от этой близости едва ли не сильнее своего благоверного — за два года это было первое полноценное объятие с человеком, не означавшее борьбу насмерть. Здесь, в небольшой однушке, на маленькой кухне он вылезал из волчьей шкуры, вызволяя те крупицы человеческого, что в нём остались от паскудной жизни, собирая себя снова и снова по одной выверенной формуле, по идеальному рецепту, проверенному годами. Пидор не пидор, а любовь ни с чем не перепутаешь. Целоваться с ним — будто заново родиться, вылечиться от хронической боли, что осталась после пулевых ранений. Сразу так легко. Так счастливо. — Что на завтрак? — Чили кон карне. — Боже мой, ты такое помнишь! — И ты тоже. Значит, не зря. — Да я лет пять назад тебе ныл, что хочу мексиканской кухни! — А я пять лет тренировался. Пробуй. — Я столько не съем. — Я доем. — Это негигиенично. — Скажешь так, когда я тебе сосать буду. Держи салфетку, соловей, не давись больше. Олег цедил кофе и думал, что шапито всяко лучше дурки. Хотя, если я буду вместе с ним — даже СИЗО с майором раем покажется. Главное, чтобы он не ревел больше. — Олег, а пошли на фонтаны сегодня? — Уже почти шесть вечера, доехать успеем только до койки. — Что-о?.. — Ты ешь, ешь. Аккуратнее, Серёжа, еду надо глотать, а не вдыхать, блять!..