Сияй, чёрт возьми

      Я всегда была во тьме.       С момента своего рождения и по сей день.       Что такое свет? С научной точки зрения это оптическое излучение, воспринимаемое глазом, но что это в обычном понимании? Почему всему живому нужен свет, чтобы продолжать своё существование? Почему люди так любят Солнце? Как оно выглядит вживую? Смогу ли я когда-нибудь его увидеть?       — Сорок Восьмая, хватит спать!       Точно.       — Ноль Два, тоже поднимай свою задницу!       Как я могла забыть.       — Совсем разленились, тупые роботы.       Мы никогда не сможем увидеть свет.       Отдалённо сознанием чувствую, как по спине проходится слабый удар тока в надежде вывести меня из рассеянного состояния, что не особо успешно. Отстранённо смотрю на своего надзирателя и неохотно вылезаю из тесного шкафчика, ощущая, как трещат шарниры после долгого нахождения в одном положении. За долгие годы это стало уже таким привычным, что боль в сочленениях ощущалась как что-то обыденное и незаметное.       Сзади раздался хлопок дверцы и ещё несколько возмущённых криков людей, которые не хотелось слушать, поэтому пришлось медленно плестись в уже привычном направлении по тёмному коридору, где даже не горели лампочки.       Раздражающая утренняя процедура.       Вставать в 6 утра под одни и те же фразы учёных, получая неприятную дозу электричества, плестись в лабораторию для сканирования и обеззараживания, слушать пищание множества приборов, смотреть на снующих туда-сюда стажёров и просто ждать, когда всё это закончится только ради того, чтобы люди нашли исцеление от загадочного вируса, потихоньку поглощающего всю планету. Не из-за беспокойства по поводу заражённых или в принципе будущего нашей расы. Нет.       Из-за страха того, что неизвестное захватит контроль.       Слабый хлопок по спине выводит меня из мыслей, но по спешным шагам даже не оборачиваясь уже знаю, кто это. Еле поворачиваю голову, чтобы вновь посмотреть на задорную улыбку Второй, глаза которой всё также сверкали весельем и немного безумством, пока сзади подтягивались остальные дроны в ожидании, когда двери откроются.       И так каждый чёртов день на протяжении двадцати лет.       Ну, по крайней мере по человеческим меркам. Если конечно же мой внутренний календарь не свихнулся, застопорившись на одном и том же годе, чему я бы не удивилась. Хотя, может это просто глупая привычка постоянно проверять, сколько прошло дней и месяцев, от чего цифры просто слились воедино.       Неважно.       Знакомый скрежет и нас встречает пара дозорных, которые, как обычно, заинтересованно осматривают толпу, словно за ночь могло что-то измениться. Может и могло, но это покажут только приборы, что бывает относительно редко, а если и бывает, то в плохом плане. Впрочем, уже давно не интересуюсь ни своим, ни чужим состоянием. Правда, Семнадцатая начала меня иногда пугать своим необычно импульсивным поведением, из-за чего однажды пришлось поплатиться своим глазом. Да, восстановилось быстро, но ощущения не из приятных.       И вновь привычная камера обеззараживания и сканирования. Многие боятся этого процесса, потому что это место станет последним, что они увидят. В последнее время такое участилось, из-за чего паники ещё больше. Ну, у людей странные правила естественного отбора дронов. Чья динамика за ночь ухудшилась больше чем на тридцать процентов, чем было перед сном, те сразу идут в утиль, потому что лечение уже не поможет, а складирование ненужного мусора не к месту.       — Н-не хочу у-умирать…       Краем глаза смотрю на сжавшегося паренька, что будто пытался спрятаться среди чужих грязных рубашек. Чёрные волосы были в явном беспорядке, тело трясло как от лихорадки, а голубой неон пестрил слабыми помехами и до боли знакомым знаком.       Что ж, минус один заражённый.       Приборы зажужжали, оповещая о начале работы, и застеклённая камера наполнилась белым газом, что приятно холодил металл. Резкий скачок температуры часто помогал выявить сильные нарушения, особенно если они касались вируса, а незаметный глазу сканер изучал каждое тело.       Внезапно помещение залилось тёмно-красным, практически кровавым, светом предупреждения, а среди толпы начал мигать белый свет. Дроны молниеносно обступили испуганного парня, что пустым взглядом смотрел на свой браслет, понимая, что это конец. От страха и волнения зелёный символ заполонил весь дисплей, а изо спины с неприятным хрустом и скрежетом вырвались кожаные крылья, разорвав одежду. Стоило камере открыться, как дроны сразу разбежались по лаборатории, чтобы ничего их не задело, а парня окружили солдаты, направляя дула на дрожащее тело.       Чувствую, как сильная хватка тянет назад, подальше от места события в безопасну зону, пока из коридоров начали сбегаться дозорные. Вновь оглядываюсь назад и смотрю в сочувствующие фиолетовые неоны, тут же возвращая взгляд обратно. Почему-то за последние годы вид чьего-либо устранения перестал вызывать у меня хоть что-то. Помню, как однажды ребёнок ночью сошёл с ума, пытаясь вырваться из собственного шкафа из-за перегрева. Тогда я впервые застала смерть заражённого, что, конечно же, повергло в шок, а в душе поселился страх стать следующей.       Но годы шли, сменялись поколения и постепенно всё стало привычным.       Поедание масла перестало быть отвратительным, смерть стала повседневностью, а ядро перестало бояться сойти с ума. Возможно, я просто смирилась, что в любом случае умру. Какая разница, сейчас или через несколько лет? Возможно, дело в том, что вирус уже долгое время не показывает себя. Да и разве это проблема? А возможно, я просто устала так жить.       Относительную тишину помещения разорвал болезненный крик и рычание, воздух наполнился едким запахом смерти, а стёкла треснули, от чего пришлось зажмуриться. Также резко, как началось, всё затихло. Солдаты спешно начали удаляться, а один из динозавров неспеша выходил из камеры, тащя за собой бездыханное тело. Несколько дронов позади испуганно вскрикнуло. Довольно помахивая хвостом, дозорный неспеша пошёл в отсек переплавки мусора. Разорванные крылья ошмётками волочались по полу, дисплей разгрызан, а ядро было полностью вырвано из груди, раздавленное свисая с туловища. Труп с противным скрежетом оставлял масляные следы после себя, от чего несколько учёных вновь тихо возмутились о грязи. За неделю это уже третий. Неужели вирус и правда прогрессирует?       Тычок в бок и усмешка сбоку:       — Хей, смотри, там твой любимчик стоит.       Смотрю по направлению пальца и, затылком ощущая хитрый взгляд подруги, подавляю в себе желание состроить страдальческое лицо, смотря на молодого стажёра, что увлечённо перебирал бумаги в руках, не обращая ни на кого внимания, стараясь найти личное дело устранённого. Помолившись про себя, чтобы он не заметил нас, резко отворачиваюсь, игнорируя широкую ухмылку рядом.       — Хех, всё-таки увидел.       Чертыхнувшись про себя, поворачиваюсь обратно, с раздражением смотря на махающего парня. Уверена, что под этой маской сейчас сияет широкая и наивная улыбка, даже если ни разу мне не удосужилось увидеть его лицо. Получив подзатыльник от одного из учёных, Митчелл спешно возвращается к своему делу, слабо кивнув, когда Вторая радостно помахала. Освещение сменилось на обычное белое, когда нас провели в соседнюю комнату для продолжения досмотра.       Надеюсь, что это закончится быстро.

***

      По комнате разносится приглушённый звук дождя, смешиваясь с треском электричества от приборов и жужжанием потухшей лампочки. Стул подо мной неприятно скрипит, намереваясь вот-вот развалиться то ли от старости, то ли от веса. Впрочем, неважно, главное, что могу смотреть в окно, замурованное решёткой, на ночное и серое небо, не боясь быть обнаруженной в этом забытом всеми уголке здания, где получается отвлечься от навязчивых мыслей. Всё чаще в последние дни задаюсь вопросом, каково это, ходить по улице, видеть Солнце и просто спокойно жить, не боясь умереть каждое утро от своих или чужих рук? Как сложилась моя жизнь, если бы этого вируса не существовало?       Скорее всего меня бы просто не было.       Тяжело вздыхаю и кидаю взгляд на деревянный люк в полу, стоило услышать очень тихие шаги снизу. В душу сразу закралось чувство страха, что тайное место рассекречено и, как минимум, электрическое наказание за нарушение дисциплины, а как максимум несколько суток мучений без масла. Чувствую, как начали мелко дрожать руки, от чего немного большая перчатка начала сползать с запястья, вновь намекая подтянуть резинку. Глаза сразу начали метаться из стороны в сторону, когда люк заскрипел, а в голове роилось много отговорок на такой случай. Но как они смогли меня найти? Об этом месте знают только Вторая и…       — Сорок Восьмая, ты здесь?       Митчелл.       Ощущение, будто ядро упало в пятки, от чего даже облегчённый выдох дался очень тяжело, вырываясь с хрипами. Недовольно смотрю на торчащий противогаз стажёра, что не особо спешил заходить внутрь, будто ожидая приглашения или того, что кто-то всё-таки спалит данное место. Не дожидаясь, когда он сообразит, поднимаю руку в привычном жесте, не обращая внимания на появившееся красное свечение, и мгновенно подняла человеческое тело, ставя на ноги и попутно тихо закрывая дверь, тут же прислушиваясь к звукам снаружи.       Убедившись, что всё в порядке, молча отворачиваюсь обратно к окну, надеясь провести оставшееся свободное время если уж не в тишине, то хотя бы в дождливом спокойствии, не обращая внимания на надоедливого человека. То ли поняв мой намёк, то ли просто из желания побыть в тишине он сел на пол рядом со стулом и опёрся на стену, скрестив руки на груди, пока время неумолимо бежало, приближая час вечерней проверки.       Внимательно наблюдаю, как по стеклу быстро стекает вода, теряясь где-то в пространстве холодного кирпича. Порой кажется, что моя жизнь такая же, как и у этих капелек. Быстротечная и не имеющая смысла, холодная и влажная от непонятных слёз, и просто бесполезная.       — Опять думаешь о чём-то мрачном.       Вздрагиваю, когда мягкий и тихий голос раздался почти рядом с аудиосенсорами, а на голову легла большая рука, взлохмачивая итак спутанные волосы. Ударяю по наглой ладони и, повернувшись, тыкаю в незваного гостя пальцем, молча спрашивая, зачем тот пришёл. Выдержав паузу, он слегка отводит голову в сторону:       — Тебя не было в шкафчике, лаборатории, столовой и даже умывальной, поэтому я пришёл сюда.       Дурак. Зачем вообще нужно было бегать по всему зданию в поисках меня? Как будто я смогу сбежать отсюда. Да мне и бежать то некуда.       Вновь тыкаю в бок, привлекая внимание, и, указав на себя, изображаю пальцами шаги, после разводя руками в сторону и изгибая вопросительно бровь. Неловко смеёшься и чешешь затылок:       — Ну, мне просто было скучно и я решил поболтать с тобой. А ты вот здесь. Опять.       Пожимаешь плечами и вновь отводишь взгляд. Ясно. Опять без причины решил нарушить моё биополе, вторгаясь в единственный личный уголок.       И так уже какой месяц.

***

      По пустому кабинету равномерно разносилось пищание приборов, пока единственный человек в помещении что-то в нём настраивал, пытаясь подобрать нужную частоту излучения, пока я наблюдала за ним. Сидеть вот так без одежды на смотровом столе раз в некоторое время стало чем-то уже привычным, но сегодня впервые меня осматривает он. Не то чтобы это плохо, но…       — Ой, провод случайно оторвал.       Страшно за свою целостность.       Закатываю глаза и отвожу взгляд, позволяя чужим рукам прикреплять к телу разные датчики. Неизвестно, то ли стажёру поручили впервые что-то посерьёзнее для проверки или же из-за его инициативы, но оба варианта не особо радужные, учитывая его отношение ко мне. Люди такие странные существа.       Пара мгновений и на множестве экранов вокруг начали вылезать моё состояние на данный момент, что было более детальным чем утренняя проверка. Учитывалось всё: от количества ядерных сокращений до качества покрытия, что меня уже не особо удивляло. Компьютеры автоматически стали обрабатывать всю информацию, до сотой высчитывая процент заражения на данный момент и динамику стабильности.       Чтобы выжить нельзя переходить черту.       — Так, ну-у-у, — поворачиваю голову в сторону голоса, доносящегося осо стороны одного из экранов, — могу поздравить, уровень твоего заражения за последний месяц снизился на четыре целых четыре десятых процента. Это прогресс!       Людей так легко обрадовать.       Дождавшись, когда вся процедура закончится, небрежно стягиваю с себя громоздкие датчики и, не дожидаясь приглашения, подхожу к его столу, чтобы забрать свою рубашку, аккуратно сложенную на стуле, игнорируя прожигающий взгляд. Как удручающе и раздражающе.       Заметив более-менее чистый листок, хватаю ближайшую ручку и начинаю как можно разборчивее писать, не замечая заинтересованность со стороны. Сама удивляюсь своей эмоциональности, но терпеть уже нет сил. Закончив, вручаю парню в руки листок, где кривыми английскими буквами выведено «Зачем я тебе нужна?», от чего тот на мгновение застывает, вчитываясь в слова. Спустя пару мгновений послышался смешок:       — Ну, мне поручили осмотреть тебя, поэтому…       Он замолк, когда лист припечатался с помощью красного знака к стеклу маски, призывая быть серьёзнее. Это начинало ещё сильнее раздражать, но если вспылю, то датчики засекут ненужную вспышку вируса и тогда точно не сдобровать. Постукиваю пальцем по краю локтя, всё также ожидая ответа, когда стажёр обречённо вздохнул и, сорвав проклятую бумажку, опустил голову:       — Что такого в том, что ты мне нравишься?       Опять двадцать пять. Слышать это в первый раз было странно, но сейчас уже просто глупо. Нравлюсь? Что за вздор. Мы разного вида, с разными судьбами и разным будущим. Человеческие чувства такие глупые и непонятные.       Вновь поднимаю руку в нужном жесте и, слегка покрутив пальцами, меняю буквы на бумаге, выпрямляя их и перестраивая так, чтобы сложилось предложение «Мы разные».       — Да-да-да, ты дрон, а я человек, — взмахиваешь руками и прокручиваешься на стуле, — но разве ты не слышала, что любви все существа и возраста покорны? Надо смотреть на это всё позитивнее, живём один раз!       Скептично вскидываю бровь, явно не ощущая такого же воодушевления, и, резко остановив крутящегося мальчишку, довольно твёрдо тыкаю в чужую грудь, тут же показывая на свой живот и ладонью показываю небольшую высоту от пола, пытаясь донести весь смысл. Чувствую замешательство со стороны и, раздражённо фыркнув, изображаю овал в области пресса, надеясь, что теперь до него дойдёт, что произошло в считанные минуты:       — Сорок Восьмая, ну вот что ты начала про это, — Митчелл прикладывает ладонь к лицу и со смешком вздыхает, — мы ведь рождены не ради того, чтобы оставить после себя потомство, — он тут же запнулся, заметив мой вопросительный взгляд, — вернее, да, это нужно для сохранения расы, но ведь наши виды не исчезнут если мы сойдёмся. Можно жить и любить друг друга не имея детей.       Как странно. Разве люди заводят отношения не чисто ради популяции? Нужно отобрать физически хорошего партнёра чтобы будущее поколение могло выжить, ведь если бы не это, то многие из заражённых бы не были выведены специально в лаборатории для изучения вируса, хотя сам факт того, что это только распростряняет всё, вежливо учёными игнорируется. Не то чтобы я грущу от того, что даже не знаю, кто мои родители, но иногда становится до боли паршиво от осознания, что я и многие другие просто лабораторные крысы, вырощенные в пробирке.       Интересно, смогла бы я когда-нибудь стать хорошей мамой?

***

      Вновь сижу в своём месте, наблюдая за чистым звёздным небом и особенно красивым Сатурном, что сегодня решил осветить мой тёмный и угрюмый уголок серебристым свечением, что бывает довольно редко. Хотя и мне в последнее время удаётся всё реже здесь быть из-за каких-то неполадок в здании, которые задерживают во время опытов. Но всё же это лучше, чем если бы я просто сидела в тесном шкафчике, что по совместительству являлся «комнатой».       Уже привычный скрип половиц не заставляет оборачиваться, ведь знаю что это опять пришёл он. Интересно, зачем этот человек решил вновь побыть в моей многословной компании? После того разговора в лаборатории прошло несколько месяцев, в течение которых мы не заводили больше ту тему, но парень явно не намеревался сдаваться, околачиваясь вокруг да около словно назойливый кот. Многие мои соседи по несчастью уже заметили это и начали кидать шуточки и колкие фразы, но резкий язык Второй и не самый безопасный взгляд Семнадцатой быстро всех отвадили, что было мне на руку.       Хорошо, что никто из людей пока этого не заметил.       — Смотри что я тебе принёс.       Без интереса оборачиваюсь, скептично смотря на банку с неизвестным в руках. Признаюсь, на мгновение в душе зародилось любопытство, которое удалось хорошо спрятать за маской непроницаемости. Заметив мою слабую, но всё же заинтересованность, стажёр подошёл поближе и протянул сюрприз ко мне, показывая что, а вернее, кто там находится. Мои глаза расширяются, а руки непроизвольно тянутся к крошечному существу, скрытому за стеклом, что боязливо подрагивает. Ядро забилось чуть быстрее, когда маленькие крылья раскрылись, показывая моему взору ярко-красные чешуйки, немного окаймлённые чёрным, из-за чего в молочном свете они казались чем-то волшебным и сияющим.       Мир вокруг словно перестал существовать, сужаясь лишь до этой баночки в моих трясущихся руках, пока вокруг стремительно проходила жизнь. Словно не было тех многолетних страданий, проклятого вируса и этого мрачного места, овеянного смертью, от чего на душе на мгновение стало спокойнее и по странному тепло.       — Прости, но я не могу её так оставить.       Но всему приходит конец.       Опускаю опустевший взгляд на сидящее насекомое, которое люди вроде называют бабочкой, и горько усмехаюсь, пытаясь подавить всхлип разочарования. Она такая же пленница своего положения, как и я. Умереть, оказавшись на свободе от Солнца или отсутствующего кислорода. Как трагично и паршиво. Неужели такова судьба слабых существ? Просто существовать без цели до самой смерти, неся бремя прошлого, проклиная настоящее и не веря в будущее?       Каково это, просто жить, не думая о подобном?

***

      — Слушай, а почему ты себе всё ещё не придумала имя?       Я поперхнулась маслом, смотря в тёмное стекло противогаза напротив и пытаясь обработать услышанное. Слава робо-богу в столовой были только мы одни, потому что дрону нельзя в одиночку ходить в этом крыле, а самым близким свободным человеком стал пинающий баклуши стажёр, которому поручили следить за мной. Да и имя? Оно у меня есть, и он это знает, но к чему такие глупые вопросы? Выгибаю бровь и поднимаю на уровень глаз бейджик, тыкая пальцем в свой номер.       Меня зовут Ноль Сорок Восемь, и никак иначе.       — Да это я знаю, — отмахивается Митчелл и пододвигается поближе, — но среди вас стало довольно распространено давать себе человеческие имена, только почему-то ты не особо спешишь. Стала бы какой-нибудь Кэтлин, или Рэйчел. А, ой, ты же русская, — он задумался, словно пытаясь что-то вспомнить, — эм, Маша?       А, вот в чём дело.       Ноль Два и Ноль Семнадцать, самопровозглашённые Нори и Алисой, одни из первых создали подобное, чтобы чувствовать себя более полноценными и приближёнными к цивилизации, а остальные уже со временем подтянулись следом. Конечно, официально в бумагах они просто номера, но иллюзия наличия чего-то собственного была довольно сладка, поэтому и распространилось довольно быстро. Только некоторые, в том числе и я, решили не идти за этим по собственным причинам.       Заметив пролитое на белоснежную поверхность стола масло, начинаю пальцем выводить буквы, отвечая на заданный вопрос:       «Имена принадлежат людям».

***

      Снова ясная ночь, освещаемая одиноким Сатурном. Снова я, сидящая на скрипучем стуле у зарешеченного окна. Снова знакомые шаги назойливого стажёра позади. Ну, мы не виделись неделю, поэтому в нынешней ситуации данная характеристика будет лишней. По крайней мере пока что и, надеюсь, навсегда.       Это были самые спокойные дни за последние годы.       — Закрой глаза, у меня для тебя сюрприз.       Почему-то не чувствую особого восторга, но послушно выполняю просьбу, полностью разворачиваясь к гостю, и складываю руки на груди, пытаясь понять, что он притащил или сделал на этот раз. Еле заметно вздрагиваю, когда чужая ладонь то ли случайно, то ли специально касается плеча, от чего моментально распахиваю неоны и замираю.       На меня из банки смотрела яркая бабочка, перебирающая металлическими ножками.       Поднимаю неверующий взгляд на парня, молча спрашивая разрешения и, заметив слабый кивок, дрожащими пальцами аккуратно откручиваю крышку, что с характерным звуком сразу поддалась, тут же робко заглядывая внутрь, боясь спугнуть существо. Сильно вздрагиваю, когда насекомое плавно выпорхнуло и село на ладонь, задорно сверкая красными глазками и расслабленно мотая стеклянными крыльями с тихим жужжанием маленького моторчика. Багровые разводы плавно перетекали в огненно-рыжие, пропадая в чёрной кайме и свечась слабым светом, словно маленькое Солнце. Неизвестное чувство начало переполнять меня, от чего хотелось то ли смеяться, то ли плакать, а изо рта вырвалось несколько помех, потонувших в тишине.       Впервые захотелось что-то сказать, спросить и просто произнести хоть слово, но искажённый голосовой аппарат явно считал иначе, не позволяя издать ни звука.       Будто поняв, что хочу сказать, Митчелл аккуратно обхватил мои трясущиеся ладони своими, от чего бабочка легко вспорхнула и села на его шлем, и, прислонившись тёмным стеклом к моему лбу, тихо произнёс:       — Пусть она всегда будет сиять также ярко, как и ты, Ева.       Ком застревает в горле, когда чувствую, как по лицу начала стекать предательская влага, что мгновенно пропитала мои грязные перчатки, накопленная годами и сдерживаемая долгое время из-за страха дать слабину,       Почему мне вдруг стало так тепло?

***

      Это был довольно обычный и скучный день, как и все остальные, но что всё-таки пошло не так?       Лениво обвожу взглядом старую лабораторию, особо не надеясь увидеть что-то, пока в позади потихоньку образовывалась толпа новеньких заражённых, что испуганно озарялись по сторонам. И почему именно мне поручили следить за этими детьми, которым только несколько часов от роду? Тц, люди опять сваливают всё на дронов. Чувствую, как за ладонь кто-то робко хватается, чуть утягивая вниз. Тут же перевожу неоны, уставившись в большие и испуганные рыжие глаза, один из которых закрыт полностью белыми, торчащими во все стороны, волосами.       — Тётя, а что с нами будет?       В груди что-то болезненно кольнуло.       Встаю на колени, чтобы быть на одном уровне с этой девочкой, и слабо улыбаюсь, пытаясь скрыть горечь и высвечивая на дисплее слова «Всё будет хорошо». Она задорно улыбается и кидается мне на шею, от чего неожиданно вздрагиваю, чувствуя, как постепенно тоска и тревога в ядре начинает заполонять всё грешное естество.       Разве эти малыши виноваты, что они были рождены для того, чтобы умереть в страданиях, не познав счастья?       Прозвучал звуковой сигнал, привлекающий к себе внимание, и в помещение зашло несколько учёных, что сразу встали за свои рабочие места. Аккуратно снимаю с себя ребёнка и, встав, веду в центр комнаты для сканирования, пока остальные дети интересующе разглядывали всё. Оставив её в камере, возвращаюсь на место, ожидая, когда процедура будет завершена, чтобы, если всё в порядке, дать рубашку и бейджик с номером. И так с каждым дроном.       Девочка испуганно осматривается, но стоит на месте, когда приборы вокруг начали жужжать, а на экранах появляться информация, что быстро начала проверяться и сохраняться в базу данных. После получения подтверждения, что рабочая готова к дальнейшим исследованиям, запустился процесс обеззараживания, из-за чего несколько детей вздрогнули. Когда всё закончилось, камера открылась и я сразу же повела девочку к коробке с нужными вещами. Ноль Девяносто Шесть.       Какой обычный номер.       Примерно на пятом, а может на шестом, ребёнке взвыла сигнализация об опасности, из-за чего сразу же поднялась суматоха. Это не хорошо. Оглядываюсь по резко снующим туда-сюда людям, солдатам и дозорным, что быстро начали реагировать на незапланированную ситуацию в соседней лаборатории, от чего все малыши из-за страха прижались ко мне, потихоньку всхлипывая и не понимая, что происходит.       У меня закружилась голова. Процессор с бешеной скоростью обрабатывал происходящее, пытаясь вывести оптимальные цыфры выживаемости и раздумывая, что всё-таки случилось, когда в коридоре послышались выстрелы и ругань, а по стене пошла трещина, из-за чего несколько мониторов отключилось и упало с громким треском на пол, поднимая искры. Очень отрезвляюще.       — Сюда!       Поворачиваю голову в сторону звука и, заметив ту самую рыжеглазую девочку, что показывала в сторону открывшейся с другой стороны двери, быстро повела маленьких дронов в более безопасное место, пока эта комната не стала нашим кладбищем. Стоило отойти, как сзади послышался треск стекла. Ядро бешено забилось от страха, когда послышалось знакомое рычание.       Главное не смотри.       Не оглядывайся.       Не будь слабой.       Беги.              Резко сорвавшись с места, хватаю вирусом наобум компьютер позади и кидаю на незваного гостя, пытаясь выиграть немного времени детям, что со слезами бежали к выходу, пока у двери стояла Девяносто Шестая с широко открытыми неонами. Всё же рискую и разворачиваюсь, сразу окидывая взглядом двух дозорных, камеры которых светились ярко-красным. Сбой, ошибка программы, или просто дефект? Без разницы, главное спасти эти невинные души.       — Тётя, беги быстрее!       Сзади доносится плачущий крик, вырывающий из мыслей и отвлекающий внимание рапторов на себя. Прикусываю губу от напряжения и, сосредоточившись, поднимаю в воздух всё ближайшее оборудование, желая использовать его в оборонительных целях. Сирена била по аудиосенсорам, кровавый свет помещения мигал, а сквозь мглу виднелись искры от разорванных проводов. Ужасно пахло маслом и сгоревшей проводкой.       Не дожидаясь моих действий, дозорные прыгнули, широко раскрыв зубастые пасти и разбрызгивая чёрную субстанцию, смешанную со слюной, тут же получая панелью управления по морде. Сверху со скрипом упала железная балка, от чего пол по ногами затрясся и, потеряв равновесие, роняю всё поднятое, чувствуя мгновенный упадок сил.       Если продолжу в том же духе, то он захватит меня.       Воспользовавшись заминкой, быстро вскакиваю на ноги и бегу к двери, на ходу хватая девочку и ударяя по аварийной кнопке, что с шумом активировала экстренное закрытие лаборатории. Детей и след простыл. Может они спрятались, а может их уже растерзали другие сошедшие с ума динозавры.       Я не знаю. Мне страшно.       Позади раздался металлический стук и громкий скрежет вперемешку со скулежом и рычанием. Отступаю на пару шагов назад, учащённо дыша и сильнее сжимая маленькое тельце в руках, боясь хоть на мгновение ослабить хватку. С каждым ударом массивного тела о металл вздрагиваю, а дыхание сбивается, пока ядро бешено стучит, словно пытаясь вырваться также сильно, как и дозорные по ту сторону. Механизм долго не выдержит, так что не остаётся другого варианта кроме как бежать по тёмным коридорам, надеясь на чудо.       И я бегу.       Бегу так далеко, как только могу и насколько хватит моей выносливости.       По всему зданию активирован аварийный режим, так что встретить хоть одну душу здесь сейчас будет редкостью, но даже это бы мне не помогло. Чувствую, как рубашка на плече намокает от детских слёз, от чего ядро болезненно сжимается. Какой отвратный день. Может, так я и умру? Защищая слабое маленькое существо, не прожившее и ни дня в этом мире, но уже познавшее свою судьбу?       «Иди за своим светом, Ева»       Голову словно пробивает громкая и одновременно тихая фраза, заставившая резко остановиться и с тяжёлым дыханием посмотреть вперёд, где мрак мёртвого коридора освещало слабое подрагивающее сияние. Словно по мановению невидимой руки меня потянуло туда, к теплу, где хоть и ненадолго, но я буду спокойна. Дрожащие ноги отказывались слушаться то ли от страха, то ли от бессилия после такого забега, но шум динозавров позади затих, что успокаивало и тревожило одновременно, ведь никогда не стоит терять своего охотника из виду.       Не обращаю внимания на то, как к босым ногам прилипает склизкая жижа как человеческого, так и не очень, происхождения, что с противным хлюпаньем тянется за ступнями, намереваясь затянуть за собой во мрак. Воздух был пропитан зловонием смерти, крови и масла, из-за чего хотелось сразу закашляться, лишь бы выгнать из вентиляторов этот смрад.       Но я продолжала идти, чувствуя, как постепенно силы покидают грешное тело.       Свет становился ближе и ярче, от чего на моём лице непроизвольно появляется слабая улыбка, стоило заметить очертания знакомого механического друга, что дарил тепло на душе холодными ночами и успокаивал одним только присутствием. Бабочка кружилась на месте, словно показывая нужную дорогу, и стоило попытаться протянуть руку навстречу в какой-то призрачной надежде, как она дёрнулась и полетела вперёд, забирая с собой сияние. Перехватив поудобнее ребёнка, что подозрительно затих, собираю последние силы и делаю ещё пару шагов, когда на дисплее высветилось уведомление о перегреве.       Нет, нет-нет-нет. Только не это. Почему сейчас?!       Падаю на колени, от чего девяносто шестая с тихим вскриком сползает на пол и испуганно смотрит на меня. Вылезает ещё больше ошибок, дышать стало тяжелее, в глазах всё размылось, а ядро начало гореть, из-за чего хотелось разодрать себе грудную клетку и вырвать его к чёртовой матери. Голову наполнил отвратительный шум собственных систем, сквозь пелену которых еле-еле улавливаю взволнованные вскрики спереди. Слов уже не разобрать.       Как и своих действий.       Жарко. Сладко. Грязно. Противно. Паршиво. Меня тошнит. Что-то застревает в горле. Ничего не вижу. Ничего не слышу. Ничего не чувствую. Хочу большего. Слишком липко. Слишком тепло. Слишком тихо.       Слишком страшно.       Вновь кашляю, пытаясь высвободить что-то инородное в глотке, когда мысли немного проясняются, а пелена ошибок рассеивается. Еле разлепляю уставшие глаза, пытаясь понять где я и что произошло, тут же ощущая, как сильно пропитаны голые ладони чем-то липким и тёплым. Воспоминания ударили как сильный разряд тока, от чего опускаю медленно взгляд вниз, боясь того, что могло произойти. Ядро падет куда-то вниз, дышать вновь становится трудно, а горло болезненно сжимается, выталкивая содержимое наружу.       Меня рвёт маслом, проводами и полупереваренными нанитами прямо рядом с растерзанным трупом ребёнка. По лицу текут горячие слёзы, смешиваясь со всей кашей и теряясь где-то в этой грязи. Тело трясёт от новой волны рвоты, немого крика, застрявшего в глотке, и громких рыданий после ещё одного содеянного греха.       Умереть в страхе от рук того, кто защищал, с улыбкой на обезображенном лице.       — Ева?       Темноту разрезает луч фонаря, что сразу вздрагивает, стоило наткнуться на данную картину, и уходит в сторону, тут же быстро приближаясь. Упав на колени, Митчелл крепко обнимает моё тело, словно пустую куклу, и, прижав лицо к своей груди, судорожно вздохнул:       — Слава богу ты жива.       Жива?       Разве должно такое чудовище, как я, быть живым? Разве мне позволено существовать? Разве имеет смысл жить дальше, если не видишь ничего, кроме темноты, что заполнила сердце и душу?       Разве можно любить меня?       — Вставай, пошли домой.       Не двигаюсь с места, смотря пустым взглядом на развороченную сердцевину перед собой, перематывая в памяти секунды её искреннего смеха и ощущая, как уже остывшее масло стекает по покрытию, обжигая и вновь напоминая о содеянном. Хочется исчезнуть прямо здесь и сейчас, наконец умереть, чтобы не мучать других и просто вырвать себе ядро, чтобы оно затихло навеки. Сквозь мысли чувствую, как парень тянет за левую руку вверх, надеясь заставить встать, но тело словно приросло к полу, пытаясь слиться с разлитой субстанцией вокруг. Не хочу. Уходи.       Отпусти…              Отпусти.       Отпусти!       ОТПУСТИ!       — Я тебя всё равно не оставлю.       Вновь объятия, выдавившие тихий всхлип. Поднимаю дрожащие руки и хватаюсь за ткань на спине, тут же пачкая её и пытаясь сдержать новую волну слёз. Откуда-то сверху медленно слетает бабочка, садясь на один из пальцев и смотря прямо в мою отвратную душу, словно пытаясь проникнуть в голову.       Пожалуйста, отпусти…       — Ты всё равно будешь сиять для меня.       Устало закрываю глаза и оседаю в чужих руках.       Уже неважно.

***

      С того инцидента прошёл месяц, в течении которого восстанавливали разрушения, перепроверяли системы каждого дозорного, чтобы подобного не повторилось, и изучение вируса на время прекратили, а большинство заражённых поместили в стазис на неопределённое время пока всё не устаканится. Не знаю по каким критериям оставили тех, кто бодрствует, но сейчас я снова сижу на чердаке. Видимо опять Митчелл постарался.       Всё ещё не могу забыть тот вечер. Эмоции вновь сменились пустотой, но рука не поднялась удалить все болезненные воспоминания, закидывая их в далёкий угол и надеясь никогда больше не видеть.       Судьба предначертана, жизнь быстротечна, а смерть неизбежна.       — Ева.       Опять он. Опять это имя. Опять я не понимаю, что должна чувствовать. Почему это так странно? Почему его компания больше не досаждает, а даже наоборот, скрашивает серые дни? Почему всё чаще сравниваю этого мальчишку с солнечным лучиком?       Слегка вздрагиваю, когда на нос приземляется моя бабочка и расправляет стеклянные крылья, от чего свет Сатурна скачет бликами по дисплею. Слышу хмыканье со стороны и поворачиваю слегка голову, в надежде увидеть гостя, что стоял, сложив руки на груди. Щурю глаза, изучая новый прикид. Обычные штаны, обычная футболка и обычная кофта. Только маска осталась неизменной, но на этот раз не скрывающий светлые волосы, которые забавно торчали в разные стороны, из-за чего не могу сдержать тихий смешок.       Забавно.       За всё время знакомства я ни разу не видела его в какой-либо другой одежде, кроме рабочей. Ну, можно считать плюсом планеты то, что сама атмосфера не токсична. По-крайней мере, для кожи. А вот лёгкие она сразу убьёт, судя по разговорам некоторых учёных, что объяснило ношение противогазов даже в помещениях.       — Что смешного?       Парень подходит ближе и аккуратно пальцем снимает механическое насекомое, позволяя ему летать по комнате, пока есть возможность. Медленно протягиваю руку к футболке и слегка тяну поближе к себе, чтобы получше разглядеть мелкие рисунки странных шариков с улыбками. За всю свою жизнь я не видела другой одежды, кроме наших рубашек и комбинезонов учёных. Стараюсь тянуть аккуратно, чтобы не дай робо-бог порвать чужую вещь, из-за чего Митчелл подходит ещё ближе. Внезапно меня одолевает волна любопытства и, наплевав на всякий стыд, задираю футболку так, чтобы оголить пресс, от чего он сразу же отскочил, натягивая ткань максимально вниз и, кажется, укоризненно глядя на меня.       Склоняю голову набок и высвечиваю на дисплее знак вопроса, заставляя стажёра ударить себя по лбу и тяжело вздохнуть. Наконец подобрав слова, он наклоняется ко мне и негромко произносит:       — Надо спрашивать разрешения.       То есть если я сейчас попрошу, ты позволишь потрогать себя?       Словно прочитав мои мысли, парень вновь вздыхает и выпрямляется, разводя руки в сторону и молча давая согласие. Немного застопорившись от такой возможности, вновь тяну ладони и приподнимаю ткань, уже более детально рассматривая светлую кожу, что от прохлады начала покрываться мелкими мурашками. Аккуратно надавливаю пальцем куда-то в центр живота, чувствуя, как мгновенно напряглись мышцы. Провожу ладонью снизу вверх, слабо улыбаясь от странного ощущения гусиной кожи и удивляясь тому, насколько же тело может быть одновременно мягким и твёрдым.       Каково это быть человеком?       Сразу мрачнею и убираю руки, осознавая свою природу и значение в этом мире. Я обычный маленький дрон со смертельным вирусом, чья судьба быть вечным материалом для исследований и пыток до самой смерти. Так имею ли я право мечтать? Точно нет. Точно не я.       — Эй, посмотри на меня и улыбнись.       Покорно поднимаю голову, чувствуя чужой палец на подбородке, и пустым взглядом сверлю дырку в противогазе, стараясь не обращать внимания на собственное отражение в стекле. Улыбнуться? Я не умею. И не хочу.       Эмоции, жесты и чувства принадлежат роду человеческому, но никак не нам.       Сейчас мне хочется узнать, что творится в этой светлой голове. Узнать, почему после всего ты всё ещё рядом. Узнать, почему я испытываю чужие ощущения рядом с тобой. Понять, что делать дальше.       Из мыслей меня вырывает тихий щелчок ремней на чужом лице. Широкая ладонь снимает маску с тихим шипением, от чего с каждым мгновением моё ядро начинает только ускоряться, стоило впервые взглянуть на ничем не прикрытое лицо, что весело улыбалось, слегка сощурив глаза. Открываю рот и тут же закрываю, не отрывая внимательного взгляда. Если так подумать, я впервые вижу лицо человека, особенно так близко. Процессор сразу начинает сканировать, записывая каждую деталь и обрабатывая, тут же задаваясь вопросами. Непроизвольно кладу ладони на мягкие щёки, не замечая вздрагивания, и склоняю голову набок в немом вопросе, проводя пальцами по краям непонятных линий, похожих на крест, что пересекается прямо под бровью. У всех людей отдельные участки кожи окрашены белым? Или есть и другие цвета? Слишком странно.       Заметив небольшое смущение, тут же спешу убрать руки и замираю, когда тёплые руки без перчаток обхватывают мои и кладут обратно, а ярко-зелёные глаза закрываются, пока в блондинистых волосах неспеша ползает бабочка. Пытаюсь успокоить собственное ядро, не замечая, что на собственном дисплее уже высветилось пару красных чёрточек, а кончики пальцев по странному покалывало.       Или всё-таки мне можно испытывать эти чувства?

***

      Я ошиблась.       Треск стекла.       Я всегда ошибаюсь по крупному.       По холодному помещению разносится скрип ломающегося дерева.       Из-за меня страдают окружающие.       Едкое и злобное хихиканье разрывает темноту.       Мне нельзя было впускать тебя в свою жизнь.       Приглушённый крик, смешанный с хлюпаньем крови и ломанием костей.       Ведь я только и могу, что стоять сейчас и смотреть, как ты умираешь.       Всё словно в тумане. Ничего не вижу. Ничего не слышу.       Ничего больше не чувствую.       Всё случилось слишком неожиданно. Внеплановый эксперимент со Второй, сошедший с ума вирус, из-за чего им опять понадобилась моя помощь, и твоя напрасная жертва. Всё, что успеваю, это швырнуть ей в лицо крестом, вырубая на некоторое время, пока сама потихоньку иду к окровавленному телу, проткнутому гигантской клешнёй как какая-то игрушка. Ноги предательски дрожат и грозят подкоситься в любой момент, от чего каждый метр даётся всё тяжелее и тяжелее. Лицо уже давно заливает горькими слезами, пока ком в горле не даёт нормально вдохнуть, а на периферии сознания запечатлевается навсегда эта картинка.       Сможешь ли ты простить меня?       Всё-таки падаю на колени, от чего рубашка сразу же начала пропитываться бурыми пятнами, трясущимися руками пытаясь стащить уже бесполезный и треснутый противогаз, надеясь хотя бы в последний раз увидеть твою улыбку и свет зелёных глаз. Сразу же начинаешь кашлять, выхаркивая кровь и пытаясь поднять тяжёлые веки. Слышу тяжёлое дыхание.       Ощущаю, как медленно из тебя вытекает жизнь.       — Ох, прости, я что-то… кх… немного грязно выгляжу, хах.       Уже не могу сдерживать громкие рыдания, смотря на раслабленную ухмылку, и утыкаюсь во вспоротую грудь, наплевав на всё. Дура. Хочу исчезнуть. Хочу чтобы ты дышал, жил и смеялся, бегая всюду за мной. Хочу вернуть всё назад, чтобы не упустить. Хочу вновь понаблюдать за тем, как ты пытаешься говорить на русском. Хочу слышать своё имя вновь и вновь.       Хочу, чтобы твой свет никогда не гас.       Ты стал моим спасением. Моим лучиком счастья в этой мгле. Помог почувствовать себя ничем не обременённой, даже если это длилось мгновения. Помог найти смысл в жизни. Показал, что такое любовь.       Жаль, что я заметила всё слишком поздно.       — Ева… Я счастлив, что мы познакомились…       Вздрагиваю, ощущая чужую ладонь на голове, и поднимаю взгляд. Ты всё также улыбаешься, смотря на меня со всей добротой, явно ни на что не злясь и ни о чём не жалея, пока ослабевающая рука медленно опадает вниз. С каждой секундой дыхание становится всё тише, тело холоднее, а зелень глаз постепенно потухала, сменяясь мёртвой серостью.       Прости.       Прости.       Прости…       — С-с.и.я.й, ч.ё…т в-во.з…ми…       Горло разрывает нестерпимая боль, когда пытаюсь сказать столь банальную вещь, ещё не до конца осознавая, что это конец и всё ещё надеясь, что всё это просто страшный сон, который закончится, стоит открыть глаза.       Но это была реальность, которая заморозила мою душу, стоило коснуться губами ледяной щеки.

***

      Всё закончилось.       Лаборатория разрушена, вирус гуляет среди нас, человечество убито, а планета мертва, пока на поверхности начинается новая эпоха жизни. Сотни сбежавших заражённых, рабочих заводов и просто прислуг объединились, чтобы построить новое место, которое мы могли бы назвать домом. Ощущаю странную пустоту в ядре. Вот она, долгожданная свобода, улица, снег и Солнце, о которых я мечтала всю жизнь, но душе хочется кричать от боли. Слишком сложно.       По плечу успокаивающе похлопывает знакомая ладонь, а фиолетые глаза как обычно щурятся лаской, пока вокруг нас снуют туда-сюда дроны, сливаясь в фоновый шум. Сейчас как никогда хочется побыть одной, погрузившись в свои мысли и воспоминания относительно спокойных и даже хороших дней, пока вновь не пришлось идти кому-то помогать. Вновь иду в своё укромное место на вершине небольшой горы, где можно с наслаждением наблюдать за звёздами, что без решётки казались ещё более прекрасными.       С неба слетает маленький красный огонёк и садится на руку, перебирая механическими лапками, от чего не могу сдержать горькую улыбку, смотря на свет, которым ты наделил это существо и ощущая исходящее тепло, что грело холодными ночами. Чувствовал ли ты когда-нибудь, что стал чем-то большим? Чувствовал ли мою благодарность за спасение?       Простил ли меня?       — Опять думаешь о чём-то мрачном.       Неспеша разворачиваюсь и улыбаюсь ещё шире, вновь не в силах сдержать слёзы счастья, смотря в яркие зелёные неоны и раслабленную ухмылку.        — Ну же, иди ко мне, Ева.       Обнимаю как в последний раз, от чего оба валимся в снег с задорным смехом, словно маленькие дети, пока над нами порхала частичка свободы и счастья, освещая взаимные чувства.       Обещаю, что буду сиять для тебя до самой своей смерти.