Sorry, I love you

Солнце, необычайно яркое в чистом безоблачном небе, предвещает наступающие холода. Яркие лучи до слез режут глаза, но Хенджин упорно продолжает развешивать свежепостиранное белье по верёвкам, натянутым между металлическими столбами. Руки мёрзнут из-за влаги одежды в руках и холодного ветра. Пальцы розовеют и с каждой секундой все труднее сгибаются. Хочется бросить корзину с бельем и уйти греться в дом, растолкать Чанбина и заставить его заниматься домашней работой за устроенное вчера представление. Чертов Чанбин. Мысли не покидали голову Хенджина всю ночь, не давая спать. Сначала в груди клокотали злость и раздражение — то есть, Хван всю ночь переживал и волновался за пропавшего с радаров Чанбина, а тот просто напросто где-то напивался? Иногда Хван порывался вскочить с постели и пойти надавать пьяной заднице знатных лещей, но понимание, что это ровным счетом ничего не решит, останавливало дёрнувшиеся ноги. А этот недопоцелуй? Сухой, с привкусом соджу и пьяного отчаяния. Неприятный, не нежный — просто жесткое касание губ, так отличающееся от тех, что были между ними когда-то давно. Неужели Хенджин достоин только такого? И Хенджин ли был в помутнённом рассудке Со в этот момент? Может кто-то другой? Жена? Хенджин все еще не знает причину, по которой родители маленькой Юны разводятся. Может инициатива была со стороны жены и Чанбин страдает именно от этого? Всё ещё любит её и потому посещение адвоката так сильно покорежило его? Раньше Чанбин не заливал свои проблемы алкоголем. Он предпочитал рефлексировать, обсуждать проблемы с близкими и находить решение на трезвую голову. Он никогда не пропадал, даже если ему нужно было пространство — давал о себе знать, чтобы никто не волновался. Гулял по городу, пил кофе, дышал воздухом и возвращался с мыслями, разложенными по полочкам. И именно эти воспоминания заставили тумблер в голове Хвана щелкнуть. Произошедшее совсем не в стиле Чанбина. Чанбин всегда был ответственным и собранным. Мало пил в принципе и был одним из тех, кто убирался во всей квартире, пока упитые вусмерть друзья лежали по разным поверхностям на грани алкогольной комы. И вряд ли это изменилось. Вряд ли он мог позволить себе это тогда, когда у него на руках была маленькая Юна, на которую уходило все его внимание. Которую он так сильно любит. Этот поцелуй наверняка был не просто так. Соджу и отчаяние. Одиночество. Что-то определенно случилось. С приходом в голову умных мыслей, дышать стало легче. Злость медленно стихла, оставляя после себя растерянность и грусть. Из-за Чанбина. Из-за себя. Им нужно поговорить. Нет, им просто жизненно необходимо поговорить. Все это время они обсуждали лишь повседневные дела или ругались, когда речь заходила о чувствах и прошлом. Сейчас они не лучше подростков, замалчивающих проблемы и просто плюющимися друг в друга грубыми, задевающими словами. Точнее, это лишь Хенджин вел себя как подросток. Лишь он говорил и оскорблял, когда Чанбин лишь опускал плечи, как побитая собака, и впитывал. Впитывал какой же он мудак, что его не хотят видеть здесь, что он лишний, что должен убраться. Хенджин в своей обиде был жесток и совершенно не замечал этого, считая, что он полностью прав. Хван винит и не винит себя одновременно. Его эмоции логичны и понятны — из ниоткуда появляется бросивший тебя мужчина, которого ты считал любовью всей своей жизни. Не один — под ручку с ребенком и говорит, что хотел увидеть тебя, после многолетней тишины. Как себя еще вести в такой ситуации? На вопрос «Почему ты не все еще не выпер Со и его дочь из дома» отвечать не хотелось. Потому что ответа, на самом деле и нет. Хенджину проще было оставить все как есть, позволять Чанбину мозолить глаза и бередить старые раны, а потом срывать на нем всю свою злость, которую не смог спустить когда-то давно. Ярость все лилась и лилась, ядом капала с губ, оставляя после себя удовлетворение и пустоту. Но Хван замечал состояние Чанбина. Видел и понимал, что нужно сбавить обороты своего гнева. Что пора поговорить по душам и разобраться во всем, ведь лучше не становится. Но гнев с новой волной взрывался в груди, ища выход из запертой клетки и все начиналось по-новой — ядовитые слова, виноватый взгляд, пустота. Пора всё это исправить. Бельё в корзине заканчивается. Полотенца и футболки слегка колышутся на ветру, словно кадр из какого-то фильма. Птицы летают над головой и поют, успокаивая и заставляя улыбаться. Предзнаменование перемен. Хенджин закрывает глаза, вслушиваясь и впервые наслаждаясь холодным ветром, щиплющим щеки. Солнечные лучи, не такие теплые, как летом, но все еще приятные, целуют кожу. Это чувствуется как освобождение. Всё будет хорошо. Они со всем разберутся. Хван возвращается в дом и в гостиной сразу же натыкается взглядом на Чанбина, сидящего на диване и завернутого в плюшевый голубой плед. С черных волос капает — недавно вышел из душа. Мужчина сидит молча, вперившись взглядом в стену и совсем не шевелится. Словно манекен или кукла. Даже со спины чувствуется его сожаление, его страх и печаль. В сердце от этого неприятно колет. Хван замирает, думая, что же сказать. Черный волк и белый волк грызутся внутри и сложно понять, кого нужно покормить в этот раз. Как ты себя чувствуешь? Какого хрена ты вчера устроил? Хенджин медленно выдыхает, успокаивая непонятные эмоции. Он тихо подходит к дивану и садится рядом, пристально смотря на Со. Тот заметил чужое присутствие не сразу, но заметив — дёргается. Плечи опускаются еще сильнее, а брови хмурятся. Они сидят в тишине, пристально смотря друг на друга. Хенджин пытается что-то разглядеть в мужчине напротив, но видит лишь привычное сожаление и вину. Чанбин поджимает губы, словно пытаясь что-то сказать, но ни звука не срывается с губ — боится. Но он слишком долго убегал от важных вещей. И пора это, наконец, заканчивать. — Прости… — Как ты? Говорят одновременно и неловко замолкают, усмехаясь. — Давай ты, — кивает Хенджин, понимая, что Со необходимо начать. Решимость, внезапно появившаяся в карих глаза, говорит об этом прямо. — Я хочу… извиниться, — голос мужчины, сначала уверенный и твердый, стихает и сквозит виной. — Вчера… Вчера я поступил как мудак. Ты заботился о Юне, а я… И этот поцелуй, — Чанбин морщится, стискивая зубы. Словно что-то вспоминает что-то ужасное. — Я очень тебя обидел. Своим присутствием здесь и вчерашним днем. Ты в полном праве выгнать меня прямо сейчас. Я понимаю. Я и так слишком долго бередил твои раны, Хенджин. Они снова молчат. Лишь часы тикают где-то над головой. Хенджин вновь выдыхает, от чего Чанбин дёргается и нервно сжимает край пледа. Готовится к чужим жестоким словам. — Чанбин, — Хенджин говорит медленно, пытаясь подобрать правильные слова. Нет желания ругаться и выплескивать гнев, потому что гнева уже нет. Весь вышел, словно и не было никогда. — Да, вчера ты поступил херово, — на чужих губах появляется болезненная скромная улыбка. Со поднимает взгляд на Хвана, но не видит раздражения и злости. — Но я понимаю. И я прощаю тебя, — Хенджин видит, как чужие глаза округляются в удивлении и усмехается, но усмешка эта добрая. Со смешинкой в глазах. — Что произошло вчера? Чанбин глупо моргает, пытаясь переварить услышанное. Губы дёргаются в легкой улыбке, но ком в горле становится больше. Хенджин прощает его, но это не чувствуется как облегчение. Становится лишь хуже от понимания, что этот прекрасный человек напротив действительно прощает его. Разве можно его простить? Он совсем этого не заслуживает. — Хенджин, я… — Папочка! — Юна появляется так внезапно и быстро, что оба мужчины буквально подпрыгивают на месте, поворачивая головы в сторону девочки. Хван прикладывает руку к груди, проверяя, не остановилось ли сердце. С этой девочкой совершенно точно не соскучишься. — Папочка, ты вернулся! — Юна стрелой влетает на диван и набрасывается на отца с объятиями. — Юна! — настроение и взгляд мужчины меняется моментально, словно кто-то щёлкнул выключателем. — Как спалось моей маленькой принцессе? Хорошо вела себя вчера? — Да! Я всегда хорошо себя веду, — улыбается девочка, целуя отца в щеку. Хенджин нервно посмеивается, вспоминая, сколько мини-сердечных приступов за вчерашний день он испытал. — Ты умница, — Со улыбается и смотрит на дочь с необъятной теплотой, но Хван замечает, что что-то не так. Что-то во взгляде мужчины изменилось. — А теперь беги чистить зубки. Девочка испаряется также быстро, как и появилась. Хенджин смеётся и Чанбин смеётся вместе с ним. Они смотрят Юне вслед с улыбками и не замечают, как атмосфера между ними перестаёт искрить от напряжения. — Как ты справляешься с ней так легко, — спрашивает Хенджин, поднимаясь на ноги. Их разговор должен быть с глазу на глаз, что совершенно невозможно, когда рядом носится маленький гиперактивный ураганчик. Хван идет на кухню и щелкает кнопкой на чайнике, перед этим проверив тот на наличие воды. Чанбин заходит следом — все еще с голубым пледом на плечах и волочащимся за ним по полу шлейфом. Своеобразный плащ делает из крепкого мужчины милого подростка, что вызывает лишь улыбку. — У меня свои секреты, — хитро улыбается Со, открывая дверцу холодильника. — Я ее с младенчества растил, — Чанбин смотрит на полки, набитые остатками вчерашнего ужина, полностью состоящего из блюд с… яйцами? — А что вчера…? — Руки достают упакованные в пленку тарелки и ставит их на стол. Брови хмурятся а на лбу так и виднеется колесико загрузки. Хенджин нервно хмыкает и краснеет. — Мы тренировались правильно разбивать яйца. Как видишь, попыток было много. — Оу, — тянет Со, а после смеется и смех его настоящий. — Мне жаль. — Зато я теперь профи в готовке блюд из яиц, — хихикает Хван и замолкает. Чанбин избавляет тарелки от пленки и ставит по очереди в микроволновку. Они готовятся к завтраку молча и никого это не напрягает. Тишина между ними, наконец-то, уютная. Кипяток разливается по кружкам и Хван выносит их в гостиную. Чанбин выносит разогретую еду и ставит на стол. Тарелки и палочки также оказываются здесь и мужчины садятся за стол, ожидая лишь Юну, которая все еще поет детские песенки в ванной у зеркала. — Хенджин, — Чанбин делает глоток их мерзкого кофе и остатки похмелья как рукой снимает. Только тошнить стало сильнее. — Ты работаешь сегодня? — Угу, — бубнит тот, отправляя в рот кусочек яичного рулета. — До шести. — Тогда… Могли бы мы поговорить вечером? — Хенджин поднимает взгляд на мужчину, нервно жующего собственные губы. — Конечно, — улыбается Хван. — Нам давно пора это сделать, — Чанбин кивает и смущенно улыбается. Сердце бьется быстрее и причиной этому вовсе не кофеин. Они разговаривают о домашних делах и посмеиваются. Отвлекают друг друга от того, чтобы наброситься на еду. Но вода в ванной перестает шуметь и Юна вскоре присоединяется к ним за столом. Они едят под веселые рассказы Юны о своих снах и вчерашних событиях. Хенджин впервые участвует в разговоре и смеется вместе со всеми и часто ловит извиняющийся взгляд Чанбина — тот совершенно точно понял, что Юна вела себя не так хорошо, как говорила, и что день был тяжелым не только у него самого. Мужчины думают, что этот завтрак совсем не такой, как все до. Теплый и спокойный. — Ты ждешь гостей? — когда все закончили есть, Чанбин принялся убирать со стола. С улицы доносился привычное шуршание гравия под колесами машины. — Да нет, — Хенджин хмурится и ставит кружки обратно на стол. Он смотрит в окна гостиной и видит черное такси, медленно подъезжающее к дому. Это точно не Йеджи — та рассекала только на своем фургончике. И вряд ли кто-то из друзей — те, конечно, любили внезапные появления, но в текущей ситуации точно не приехали бы без предупреждения. Хенджин выходит из дома, оставляя дверь за собой открытой. Он останавливается в паре шагов от дома и ждет, пока машина остановится. В груди что-то сжимается. Интуиция говорит, что это не к добру. Машина останавливается. Дверь открывается почти сразу, но все равно кажется, что спустя вечность. Хенджин видит смутно знакомую женщину в бежевом пальто. Она не высокого роста даже с учетом туфлей с каблуком. Каре и броский макияж делает её похожей на айдола, но наверняка она им не является. Что она забыла здесь? Заблудилась? Хенджин хочет поприветствовать незнакомку и спросить, нужна ли ей помощь, но все вопросы отпадают моментально. — Мамочка! — Оглушительный крик Юны разрывает барабанные перепонки и Хенджин замирает. Сердце падает куда-то вниз. Юна стрелой вылетает из дома — в тапочках, домашней одежде и с плюшевым кроликом в руках. Она налетает на женщину — маму — с объятиями и та покачивается от приложенной к объятиям силы. На её лице появляется счастливая улыбка и женщина присаживается на корточки, крепко обнимая дочь. Она осыпает её лицо поцелуями и снова обнимает. — Мамочка, я так скучала! — Кричит Юна, хихикая и улыбаясь, когда мамины губы вновь беспорядочно целуют лицо. — Я тоже очень, очень скучала, Юна! Моя маленькая принцесса, — голос матери дрожит, а в глазах стоят слезы. — Ты получила моё письмо? — Юна отстраняется и пытливо смотрит в мамины глаза. Женщина улыбается так ярко, что Хенджин понимает — её чувства искренние. — Конечно, — голос матери мягкий, — как получила, так сразу и приехала. — Соён? Хенджин дёргается и поворачивает голову — Чанбин стоит недалеко, подошедший слишком тихо. А может это Хенджин был слишком увлечен сценой воссоединения, что не заметил. Со всё в том же виде, что и был — в свободных шортах, майке и шлепанцах. С голубым пледом на плечах. Он выглядел таким потрясенным, что Хенджин заволновался. Эта ситуация не была запланирована. — Ты! — Соён вскакивает на ноги, хватая дочь за руку и заводя ее себе за спину. — Со Чанбин, ты украл нашу дочь! — Я что? — Чанбиновы брови подлетают в удивлении. — Украл? Ты с ума сошла, Соён? Мы просто путешествовали. — Путешествовали? — Кричит она, подходя ближе. От неё веет яростью так сильно, что Хенджин делает шаг назад и замирает. — Она должна ходить в детский сад, Чанбин! А не путешествовать! Я думала, ты хотя бы о дочери способен позаботиться! — И я забочусь о ней! — Кричит в ответ Со и Хенджин удивляется вновь — никогда он не видел мужчину таким злым. — Ей не нравится в детском саду! Она не хочет туда ходить! Она хотела уехать! — Ты несёшь какую-то чушь! — Разъярённая мать подходит к Со вплотную и смотрит на него как на самого главного врага. — Ты был обязан сказать мне! — И я говорил! Но слушала ли ты? — Чанбин уже не кричит, но говорит твёрдо. Соён теряется лишь на секунду. Звонкий звук пощечины заставляет Хвана дернуться. Чанбин прижимает руку к краснеющей щеке и вновь смотрит на свою всё ещё жену. — Как ты мог привезти её сюда? К… этому, — женщина резко переводит взгляд на Хенджина, от чего тот вновь дёргается. В её взгляде столько злости и омерзения, что становится страшно. — Отвратительно. Я забираю Юну прямо сейчас, — шипит женщина и резко разворачивается. В несколько шагов она оказывается около дочери, что смотрит на родителей полными непонимания глазами. Почему родители ругаются? Почему мамочка ударила папочку? Соён берет дочь за руку и ведет к такси. Девочка как кукла, полностью ведомая, плетется следом. Мать берет её на руки и сажает в такси. Малышка смотрит в заднее окно на отца, совсем ничего не понимая. В глазах стоят слёзы. — Почему ты ни разу не позвонила? — Спрашивает Чанбин громко и четко. Соён замирает на месте и потерянно смотрит на мужа. — Мы здесь так долго, но ты ни разу не позвонила, Соён. Почему? Вопрос остается без ответа. Соён смотрит потеряно, пытаясь что-то сказать, но ни слова не срывается с её губ. Она лишь вновь смотрит на Хенджина, на Чанбина и брезгливо морщится. Затем садится в машину, громко захлопывая дверь и машина уезжает, оставляя двух мужчин позади. Прекрасное утро превратилось в ужасающий кошмар.

***

Хенджину было тяжело уходить на работу, но вариантов у него не было. Вчера он перенес все занятия, чтобы посидеть с Юной, поэтому сегодня должен был отработать двойную норму. Но оставлять Чанбина одного было тяжело. Они стояли на улице долго, смотря на место, где недавно стояла машина. Чанбина трясло — от холода, от слез, которые уродливо стекали по щекам. Хенджин очнулся от оцепенения первым и взял мужчину за окоченевшие руки. Тот даже не дёрнулся, просто смотрел вперед и тихо плакал. Хван потянул Со в сторону дома и тот пошел, словно кукла. Точно также, как Юна, плетущаяся за мамой к машине. Хенджин совсем не знал, что делать. Нужно что-то сказать? Как успокоить? Никаких слов не находилось и он просто вел Чанбина к дивану. Усадив мужчину, Хван присел перед ним на корточки и посмотрел в лицо. Напротив лишь стеклянные глаза, из которых текло как из крана. Руки сами потянулись к побледневшему лицу и легли на чужие щеки. Большие пальцы нежно гладили кожу, пытаясь утереть непрекращающиеся слезы, но никакой реакции за этим не последовало. — Чанбин, поговори со мной — просит Хенджин тихо и лишь тогда видит, что зрачки дёргаются. Чанбин переводит взгляд на мужчину и пристально смотрит. Смотрит, но словно сквозь. Они сидят так несколько секунд, прежде чем Чанбин убирает чужие руки от лица. Он делает это аккуратно, нежно. Но ничего не говорит — лишь встаёт и уходит в спальню, закрыв за собой дверь. Хенджин следом не идет, давая мужчине пространство. Сердце болит, но сейчас не время. Чанбину нужно побыть одному. Весь рабочий день проходит смазано. Хенджин наблюдает за всем словно со стороны и ни один диалог не оседает в памяти. Он говорит, помогает своим ученикам и даже смеется, но все проходит мимо. В голове лишь разбитый Чанбин и звонкий звук удара женской ладони о щеку. А всё только, казалось, начало налаживаться. Хенджин хочет поскорее вернуться. Дома его встречает тишина и полутьма. Свет на кухне горел, скупо освещая гостинную и прихожую. Хенджин думает, что Чанбин ушел или спит, ведь его никто не встречает, как это бывало раньше. Но удивляется, когда видит мужчину сидящего за столом с опущенной головой. На нем теплый свитер и теплые треники, в которых он кажется слишком маленьким. Он медленно поднимает голову и смотрит на тихо подходящего Хенджина. Взгляд чужих глаз такой несчастный. Он просит чего-то, но чего? Тепла? Поддержки? Хенджин сейчас, кажется, готов отдать ему все, что может. Хван садится за стол напротив и молча смотрит. Им нужно поговорить. Но кто должен начать? Мужчина уже открывает рот, но Чанбин опережает. — Когда мы с тобой встречались, я был самым счастливым человеком на свете, — от этих слов в сердце болезненно сжимается. Хенджин не думал, что они вообще будут говорить об этом. Об утренней ситуации — да. Но никак о прошлом. — Ты был лучшим, что случалось со мной. Каждое утро я просыпался и не мог поверить глазам, что ты лежишь рядом. Это было так… удивительно? Ведь ты такой прекрасный, а я… совсем ничего из себя не представлял. — Чанбин, ты не прав, — Хенджин поджимает губы и недовольно смотрит. Но мужчине напротив, кажется, все равно. Он уверен в своей правоте. — Ты знаешь, что я прав. Я все время пытался стать кем-то. Хорошим студентом, хорошим специалистом, хорошим музыкантом, хорошим парнем. Но никогда им не был. Знаешь, мои родители всегда говорили, что я позорю их. Что я закончу свою жизнь ничего не добившимся пьяницей. Они хотели чтобы я был самым лучшим, но я просто не мог таким стать. Все мои усилия не давали результата. Хенджин приоткрывает рот, находясь в полном шоке. Его родители говорили так? Это ужасно. Чанбин никогда не говорил об этом, он отзывался о своих родителях с уважением. И сейчас Хенджин понимает, что Чанбин никогда не говорил о них никак по-другому. Не счастливо, не грустно. Никаких историй, никаких воспоминаний. Лишь сухие факты и уважение. — Однажды они захотели свести меня с дочерью своих знакомых и тогда я психанул. Сказал, что встречаюсь и живу с парнем, — выдыхает он, а с хвановых губ срывается лишь понятливое «ох». — Тогда всё стало ещё хуже. Они каждый день говорили, какой я никчемный. Какое я разочарование. Я… это было так тяжело, Хенджин. Очень тяжело. — Но почему ты ничего не говорил? — Хенджин хмурится. — В таком нельзя вариться одному. Я должен был… — Не должен. Ты должен был быть счастливым. Я просто не мог показать тебе какой я никчемный. Я хотя бы раз в жизни должен был справиться сам, но… И с этим я не справился. — Чанбин, ты поэтому меня… — Я тянул тебя на дно, Хенджин, — Голос и взгляд Чанбина на миг становятся твердыми. Но как только они пересекаются взглядами, Чанбин вновь сникает. — Я тянул тебя назад. Я ничего не мог тебе дать. Я лишь все разрушаю, мы не могли так… — Но ты не тянул, — Хенджин тоже серьёзен. Он хмурится, раздражаясь. — Я был счастлив. В нашей маленькой квартирке. С этим мерзким кофе. Но я был счастлив с тобой, Чанбин. — Ты не заслуживал этого всего. Ты достоин самого лучшего, а не. — Может я сам должен был решать, что для меня самое лучшее? — руки сжимаются в кулаки. Чужое отношение бесит и расстраивает одновременно. Насколько же он был ослеплен своей влюбленностью, что не заметил, как любимый человек разваливался прямо рядом с ним. — Ты светлый человек, Хенджин, — печальная усмешка на чужих губах режет. — Ты бы всего себя мне отдал. А я того не заслуживаю. Я не мог этого допустить. — И поэтому ты сбежал? — Я… да. У меня были накопления и я решил, что… — Со нервно сглатывает подступивший к горлу ком. — Что должен стать кем-то. Должен уехать. Должен найти себя. Должен заслужить такую жизнь. — Такую жизнь? — Хенджин ничего не понимает, но чужие слова звучат тревожно. — Счастливую. Я никогда не заслуживал счастья, поэтому мне нужно было это заслужить. Они замолкают. Хенджин в ужасе смотрит на мужчину напротив. Тот говорит все эти ужасные вещи так спокойно, что в холод бросает. Как долго эти страшные мысли были в его голове? Кто вложил их в голову? — Родители? Это они вбили тебе эту чушь? — Хван злится, сжимая кулаке. Ему так хочется поговорить с родителями Со, что еще секунда и он побежит искать место их проживания. — А в чем они не правы? — Хмыкает Чанбин. Он опирается локтями на стол и роняет лицо в руки. Он мнет свое лицо, пытаясь избавиться от подкрадывающихся слез. — И я уехал. Пытался стать музыкантом. В Америке я обивал все пороги, которые только мог, но ничего не выходило, — Чанбин вновь поднимает голову. — Никому не нужен иностранец с посредственными треками. Без образования, с базовыми знаниями. И я решил, что это все. Конец. Я был готов. — К чему? — Хенджина от этих слов передёргивает. Он ждет ответ, но тот не последовал. — Но потом я познакомился с Соён. Она подрабатывала официанткой там же, где и я и мы сблизились. С ней казалось, что я хоть что-то делаю правильно. — Почему? Потому что она женщина? — Хенджин морщится, словно съел лимон целиком. У него нет отвращения к женщинам, они прекрасные создания. Намного лучше, чем мужчины, если честно, но такие мысли… Неправильны. — То есть я был чем-то неправильным? — Нет! — Испуганно вскрикивает Со, подаваясь вперед. — Нет, никогда. Просто я не заслуживал тебя… Не заслуживал любить тебя. — А любить Соён — заслуживал? — Нет, — истеричный смешок вырывается из горла. — Но я думал, что так будет лучше. Что все наладится. Но… потом Соён забеременела. Хенджин кивает. Весь этот разговор ужасный и мысли в голове Чанбина — тоже. Как он выдерживал весь этот ком разрушающих мыслей все эти годы? Хван бы уже давно сошел с ума. Один, в чужой стране. Глаза щиплет от подступающих слез. — Мы не планировали. Я никогда не хотел детей. Но Соён хотела родить. И мы поженились. А потом родилась Юна, — говоря о дочери Чанбин улыбнулся. Впервые за весь разговор — счастливо. — Она стала моим спасением. Я нашел в ней смысл. Соён строила карьеру врача и не могла сидеть дома, а я… я был официантом и мы решили, что дома буду я. Я уволился и все эти годы заботился о ней. Юна, она ведь как солнце. Она освещала каждый мой день, показывала, что я не такой уж и бесполезный, — Хенджин хотел перебить, но замолчал, как только увидел поднятую чужую руку. — Соён не могла проводить с ней много времени и переживала. Переживала, что она плохая мать и плохая жена, но это было не так. Соён замечательная. Очень упорная, боевая. Очень нежная и ласковая. — Ты правда любишь её, — голос Хенджина тих. Слышать это немного больно, совсем чуть-чуть. — Конечно люблю, — улыбается Со. — Она мать моего ребенка, как я могу не любить её? — Но? — Но… я… я никогда не мог любить её так, как она того заслуживает. Она заслуживает быть желанной, — голос дрожит, как и губы, — любимой. Любить её так, как мужчина должен любить женщину я не мог. И это съедало меня. Я не мог понять — почему? Она красива и прекрасна, но кроме тепла внутри ничего не было. Я думал… думал, что это потому что она не мужчина. Хенджин дёргается. Он смотрит на Чанбина внимательно. Тот на грани слез, его руки дрожат. То есть Чанбин все же гей? Который пытался убедить себя, что может любить женщину. Пытался сломать себя? Это ужасно. — Я пару раз сходил на свидания, -тихое признание встречается тишиной. — Я не изменял, нет, я не мог себе позволить это. Я пытался понять. Но и эти мужчины не вызывали во мне ничего. Совсем ничего. Я не понимал, в чем дело. Пока не услышал тебя. — Услышал меня? — удивление Хенджина не передать словами. — Но как? — Я однажды позвонил Чану. Просто хотел поговорить. Хотел выговориться. Друзей в Америке у меня не было, другие ребята общались со мной, но, из-за того что я сделал, близкие отношения между нами развеялись. А Чан… Чан всегда поддерживал. Он словно знал все мои мысли. И я позвонил. А оказалось, что они все приехали к тебе, — голос дрогнул и по щеке потекла слеза. Чанбин сжался как маленький котенок, напуганный и одинокий, замерзший на холодном ветру. Сердце от боли сжимается так сильно, что Хенджин хватается за грудь. — И я услышал тебя. Твой голос. Твой смех. Я просто… Все что я запер внутри, все чувства, что я запрещал себе… — громкий уродливый всхлип срывается с Чанбиовых губ, заставля Хвана дернуться. Хван вскакивает и обходит стол. Он резко двигает стул с Чанбином и садится на корточки, беря чужие трясущиеся руки в свои. Хенджин пытается заглянуть в чужое лицо, но мужчина лишь сильнее наклоняет голову. Его трясет, а слова мешаются с всхлипами. Чанбин никогда так не плакал. Он, кажется, на грани истерики. — Это ты, — плачет он, — это всегда был ты. Те мужчины не имели значения, потому что они не были тобой, — Чанбин вырывает руки из чужой хватки, закрывая лицо. — Я не мог любить Соён, потому что я всегда любил тебя, — Его трясет так, что Хенджину правда страшно. Чанбин внезапно стекает со стула на пол и падает на колени. — Прости, Хенджин, прости, — рыдает он. Его руки ложатся на пол — левая рука накрывает правую. После рук касается голова. Хенджин в ужасе смотрит на Чанбина, делающего коленопреклонный поклон и не знает, что делать. Ему просто хочется успокоить мужчину. Уверить, что все будет хорошо. Что он рядом. Хенджин чувствует, как по собственым щекам начинают течь слезы. Сердце разрывается от вида перед глазами. Он кладет руки поверх чужих плечей и сжимает, пытаясь поднять. Видеть насколько сломан любимый человек невыносимо и сердце разрывается от боли. — Чанбин, пожалуйста, успокойся. Ты не должен, Чанбин, — Но мужчина камнем лежит в поклоне, сотрясаясь от рыданий. — Чанбин, прошу, встань… — Прости, Хенджин, — повторяет мужчина, скорее булькая, чем говоря. — Прости…. Я так люблю тебя, Хенджин… Прости меня… Прости… Хенджин не может этого выносить. Приложив какие-то невероятные силы, он дёргает чужие плечи наверх и тело, словно пушинка, поднимается. Чанбин в полном беспорядке. Глаза красные и опухшие. Из носа, кажется течет. Щеки красные от слез и весь он выглядит как большой опухший ребенок. Слезы никогда не бывают красивыми. Они уродливые и болящие, но в этом и заключается любовь. Хенджин смотрит на самого прекрасного человека. Потерянного, сломанного, запутавшегося, принявшего множество неверных решений, но все еще самого прекрасного. И Хенджин понимает, что это не правильно. Не правильно любить человека, причинившего тебе так много боли. Хенджин не должен. Но он просто человек. Хенджин берет родное лицо в ладони и накрывает соленые губы своими. Поцелуй со вкусом слез и отчаяния. Чанбин в его руках замирает и, кажется, даже перестает плакать, но лишь на мгновение. Хенджин чувствует чужие руки на своей талии, которые прижимают его ближе к горячему телу. Слезы все также текут по щекам, смешиваясь на губах. Хенджин целует медленно и действует как успокоительное. Нежно касается губ языком, словно пробуя в первый раз. Чанбин, такой большой и крепкий, в его руках как глина. Он плавится, прижимает сильнее, отдавая всего себя. Руки гладят спину, бока, зарываются в пушистые волосы. В груди разгорается пожар. Что-то давно забытое, вспыхивает в животе, заставляя прижаться к мужчине сильнее. Грудь к груди. Язык скользит в приоткрытый рот, захватывая давно забытую территорию. Это ощущается как возвращение домой после долгого отсутствие. Также нежно и тепло. Отрываться не хочется, даже если дышать будет нечем. Перед глазами взрываются фейерверки, заставляя жмурится. Чанбин чувствует, словно душа покидает тело и становится таким легким в чужих руках. В груди печет и скребет. Чужие губы как крылья бабочки — нежные и хрупкие, забирают всю боль и растворяют в воздухе. Хочется быть ближе. Залезть под кожу и остаться там, полностью растворяясь. Хенджин охает, когда пол из-под ног уходит. Крепкие руки хватают под бедрами, обжигая, и приходится обхватить ногами крепкую талию мужчины, чтобы не упасть. Он хочет посмотреть, но не может оторваться. Руки хватаются за чужие плечи, цепляясь так, словно от этого зависит жизнь. Они кружат по комнате, сбивая все, что попадается на пути. Поцелуи становятся жёстче. Кусаются, как оголодавшие звери, нашедшие свою добычу. В комнате кружит запах соли и возбуждения. Они теряются в подушках постели, срывая друг с друга одежду. Их глаза смотрят друг на друга, разговаривая. Взгляды спрашивают и разрешают. Губы и зубы терзают нежную кожу, заставляя прекрасные цветы распускаться. Они жмутся телами ближе, пытаясь залезть друг другу в сердце, но это бесполезно. Они давно там и никогда не уходили. Из груди вырывается стон — чей, разобрать нельзя. Тела переплелись как корни дерева. Крепко и неразделимо. Эта ночь — любви и прощения. Эта ночь — принятия и единения. И только звезды будут слушать песню любви двух израненных сердец.