Исключение, подтверждающее правило

      — Ты в порядке, Деку? — спрашивает Кацуки, усаживаясь рядом. Закатное солнце освещает сияющим ореолом силуэт Изуку, обхватившего колени почти на краю крыши заброшенной больницы, и от этого видения, кажущегося почти мифическим, сердце делает тройное сальто. Вокруг старое дряхлое покрытие где-то поросло мхом, а где-то является особо опасным, похоронив на себе острые осколки бутылок. Здесь вообще мусора полно, однако это не мешает Изуку оставаться светлым и чистым на фоне грязного и мрачного мира.       — А..? Да… — заторможенно отвечает тот, хмуря брови и тяжело сглатывая вязкую слюну. Вы его не осуждайте — он ведь искренне пытается солгать, каждый раз наивно полагая, что Кацуки закроет на это глаза.       — Врешь же, задрот, — опровергает он. — Спрошу еще раз: ты в порядке?       В ответ — тяжелый вздох. Не трудно догадаться, что тревожное сознание Изуку процветает в когнитивном диссонансе, когда его нижняя губа начинает слегка кровоточить, а малюсенькая капля красной жидкости медленно стекает по подбородку. Кацуки, набравшись отваги и мгновенно взвесив все «за» и «против», подносит руку к чужому лицу, легким движением руки утирая кровь большим пальцем.       — Эй…       Тот вздрагивает, широко открывая глаза. Кацуки видит в них свет и тягу к жизни, потому что Изуку — он как маленькое растение: тоже хочет расти, но стоит в тени большого денежного дерева. Одинокий, холодный, лишенный фотосинтеза и медленно увядающий в глубоком одиночестве.       И все же, как бы грустно и отчаянно это не было, Изуку отворачивается назад, снова устремляя взгляд на солнце, постепенно прячущееся за горизонт. Отрекаясь от собственных мыслей, которые обычно вырываются в тихий бубунеж, игнорируя смущение, присущее его ангельской сущности.       — Я буду в порядке, Каччан, я буду. Просто не сегодня.       — Ты говорил вчера ровно то же самое.       Шах и мат, потому что нет смысла упираться бараном и отвергать истину. Однако и ответить совершенно нечего. А что сказать? Да, он не в порядке, нет, он не знает, что с этим делать. Его будто насильно приклеили жвачкой к старту, когда мир движется дальше, развивается, совершенствуется. Но это кажется таким… нормальным? Словно все так и должно было быть с самого начала, а его история, сложившееся с самого зарождения Вселенной, модельной походкой подходит к своему логическому завершению, повернувшись к Изуку голым задом с надписью «целуй!». Вердикт мирского суда: «виновен по всем предъявленным обвинениям без права на апелляцию», и делай теперь, Мидория, что хочешь. Хоть прямо сейчас разбегайся и прыгай в пучину затуманенного бытия под громкий возглас «блять, куда!», ощутив на себе все прелести эгоистичного естества .       Но вместо протеста ему остается лишь качать головой, собираясь с мыслями.       — Уже завтра все будет в норме, Каччан. Правда, я справлюсь.       — Изуку, — выдыхает Кацуки, кладя теплую руку, приятно пахнущую карамелью, на хлопковую голубую футболку, укрывающую чужое плечо, — «Завтра» не наступит, Изуку. Ты проснешься, и будет уже «сегодня», но твое молчание так и останется молчанием, пока ебучая смерть с косой не явится по твою душу.       Он знает, что это абсолютная правда. Да и не то, чтобы делать что-либо не хотелось, просто Изуку на самом деле находится посреди ледяного океана. Не видно ни конца ни края, и всё, что ему остается — тонуть.       Только вот, даже со всеми своими навыками анализа, он не учел, что буквально за его спиной живет и дышит безопасный островок, который может дать желанное спасение, не попросив взамен ни йены.       И даже так, Изуку теряется: как это возможно? Зачем Каччану возиться с ним, таким жалким и проблемным? Но у того ответ простой: во славу сатане. Даже если это всего лишь фасад, за которым скрывается чистейшая правда: зная все худшие стороны Изуку, он все равно видит в нем все самое лучшее.       — Я буду с тобой не смотря ни на что, — шепчет Кацуки, притягивая за плечо так, чтобы ему уткнулись в шею, — даже если весь мир будет против, я, блять, останусь. Поэтому я хочу, чтобы ты тоже оставался, держал меня за руку, и когда-нибудь все обязательно наладится. Поговори со мной, Зуку, я знаю, что тебе это нужно.       Кожа намокает, когда горячие слезы катятся из изумрудных глаз. Но никто из них не разрывает объятия, даже наоборот: Изуку сжимает в кулаках рубашку Кацуки, обхватив его талию, и это выглядит как спасение, хотя в то же время — как дремучий темный лес. Казалось бы, что ему таить: стоят себе деревья да и пусть. Однако ты не можешь предугадать, когда дикий зверь решит напасть.       Правда, все опасения крошатся в мгновение, потому что по спине легко поглаживают ладонью, как бы успокаивая. Он не должен думать об этом. Каччан — не зверь, да и вообще, признаться честно, Каччан в сути своей самый бескорыстный человек, которого Изуку знает. И, вероятно, он делает все это искренне, пока его желание помочь нагло обесчестили.       Так что Изуку прерывисто выдыхает, чтобы в моменте ощутить себя готовым.       — Каччан, — начинает он, — ты думаешь, что хочешь знать, но это на самом деле не так. Я ведь осознаю, как тебе тяжело… всем нам сейчас тяжело. И я не понимаю, зачем ты возишься со мной, но…       — Де..       — Не перебивай, пожалуйста, — отрезает Изуку и вырывается из объятий, глубоко заглядывая в янтарные глаза. — Мы победили, мы сделали это, и все должно быть хорошо, верно? Но я… не чувствую радости. Не в полной мере. Я всегда был зависим от причуд, ты же знаешь. И теперь, когда ОЗВ уходит, — по щеке вновь течет одинокая слеза, которую он быстро вытирает, — я ощущаю, как теряю важнейшую часть себя. Понимаешь, Каччан? Кто я? Кто я теперь!? Я уже ничего не понимаю! Не знаю, что делать!       Кацуки чувствует, как по шее стекает пот, потому что он видел Изуку совершенно злым, когда ярость охватывала его полностью, он видел Изуку хохочущим, когда Очако шутила свои тупые шутки, и полностью погруженным, когда кончик языка выглядывал из плотно сжатых губ, а заметки о причудах появлялись как по волшебству. Но никогда за свои семнадцать Кацуки не видел Изуку насколько отчаившимся.       Его мир рухнул в мгновение ока, а Вселенная не предупредила о том, в какой момент покажет фак. Да блять, жизнь вообще всегда давала задроту вагон и маленькую тележку проблем, запирая его, четырехлетнего пизденыша, в камере без окон и дверей и похлопывая по плечу с воодушевляющим: «крепись, чувак!».       В добавок ко всему, Кацуки знает на опыте, как меняется поведение в зависимости от социума. Детская площадка была точкой спавна маленьких, ничего не осознающих буллеров, а средняя школа — пристанищем для повышения своего эго путем рейтинга успеваемости и социальной иерархии. Но все зародилось еще раньше — у той самой реки, когда Изуку, добрый и открытый миру, протянул свою детскую ладошку в желании помочь. Было это благословением или проклятием — Кацуки не уверен.       Потому что, кто бы что ни говорил, а это — игра с нулевой суммой. Для Изуку, возможно, встреча со взрывным мальчишкой стала точкой невозврата, для другого же наоборот — смачным мотивационным пинком под зад сначала и таким же подзатыльником потом.       Тогда, когда Юэй потеряла своего героя. Тогда, когда с губ Бакуго впервые сорвались искренние извинения. Тогда, под дождем, который он ненавидит больше, чем что-либо.       Если бы Мидории Изуку не существовало вовсе, где был бы Кацуки?       Но тот сказал бы обратное: если бы Бакуго Кацуки не существовало вовсе, где был бы Изуку?       Потому что, как бы странно это не было, но они, пережившие множество дерьма, всегда были друг для друга главными мотиваторами. Маленький блондин грезил мечтами стать героем, и это только подпитывало желание Изуку. Четырнадцатилетие стало кошмаром наяву, но было уже слишком поздно, чтобы от своей мечты отказаться.       Так что сейчас они здесь, на крыше заброшенной больнице в компании стекол, комаров и заряжавшегося за горизонт солнца.       — Герой Деку. Ты — герой Деку, — твердо отвечает Кацуки. — Ты — мой герой, ты — моя главная причина, чтобы идти дальше. Неважно, с причудой или нет, без руки или ноги, Изуку. Знаешь… — он убирает прядь зеленых отросших кудрей тому за ухо, — главная цель гедонизма — стремление к наслаждению. Тогда все остальное является лишь ресурсом. Причина и следствие, Деку. Ты.. ты отдал все, что имел, взамен на жизнь людей. Причуда была ресурсом, да, ценным, но ресурсом, который ушел не напрасно. Если хочешь что-то получить, надо чем-то пожертвовать, и ты это сделал. Поэтому ты был, есть и будешь Героем.       — Ты говоришь так, будто думаешь, что я жалею, но…       — Я бы жалел.       — Что?       — Я бы жалел, Деку. Ты, черт возьми, прохавал столько дерьма, чтобы наконец обрести то, чего желал всю жизнь, только вот у тебя снова отбирают это. Я бы жалел. И это нормально, если ты тоже будешь.       Изуку обдумывает сказанное несколько секунд, после чего медленно выдыхает:       — Н-нет… я не думаю, что жалею. В смысле, если бы мне пришлось потерять причуду еще сто раз, то я, конечно, сделал бы это! Просто…       Кацуки понимает. Понимает, что хочет сказать Изуку, потому что, как бы он это не скрывал — эмпатия у него развита очень хорошо.       — Это исключение, подтверждающее правило, Зуку, — объясняет Кацуки, протягивая ладони к чужим щекам, поглаживая веснушки, что рассыпаны тысячей звезд, — Это значит, что ничто в этом мире не способно сломить твою волю. Поэтому ты остаешься.       Деку кладет ладони поверх других — грубых, мозолистых, переживших войну и повидавших смерть. Ластится, нежится, а потом прижимается лбом к чужому.       — Каччан, — он закрывает глаза, чуть покачивая головой, — спасибо.       Будь они в таком положении по иной причине, это казалось бы слишком интимным. Однако сейчас, когда на душе сыро и непонятно, всё ощущается совсем иначе. Сейчас это чувственно, нежно, мягко и правильно.       Они смотрят друг другу прямо в глаза, пока оба не опускаются ниже, к губам. Кажется, их мысли слились воедино, потому что, когда Изуку шепчет тихое «можно?», Кацуки уже тянется за поцелуем.       Они встречаются губами и позволяют себе сгореть. Изуку зарывается пальцами в жесткие светлые волосы, перебирая их, накручивая, приглаживая. Тела возвышаются до небес, когда языки желанно сплетаются. Теперь, пройдя этот взрослый экзамен, чувства, ранее спрятанные где-то в глубине души, вырываются естественным зеленым знаком.       Изуку думает, что верит всему, что говорит Каччан. Не потому, что все его проблемы разом ушли, а потому, что это — Каччан. И он готов отдаться полностью, отметая богов и судьбу, игнорируя жестокость бытия. В любом случае, в эту секунду они целуются, забыв обо всем на свете. И это единственное, что имеет значение.       Кацуки думает, что это лучший день в его жизни. Кацуки думает, что сделает для своего героя все возможное.