Везёт

— Прикольненько тут у тебя, — весело присвистывает Джебисашвили, чуть заворожённо оглядывая совершенно новые для себя апартаменты, да между делом,передавая хозяйке ловко скинутую с плеч блестяще-черную курточку. — Хочешь — оставайся, — лихо выцепляет из тонких пальчиков нехитрую одежу Изосимова, «ныряя» в кишащий всевозможными вешалками и балахонами шкафчик. Ангелина знает — девочка непременно будет смущаться и линолеум глазами прожигать. Даже несмотря на то, что это — шутка. Даже несмотря на то, что это невозможно — по крайней мере, без твёрдого одобрения сына, которого совершенно не по нелепому стечению обстоятельств сегодня нет дома. Но девочка, к ее удивлению, не теряется. Девчонка находится до обидного, до бесстыдного быстро — безапелляционно впечатывая едва успевшую разобраться с ее курткой колдовку в стену. — Я подумаю над твоим предложением, — в глаза заглядывает — томно, с вызовом, бесстрашно до бесячего. Но разозлиться на нее хорошенечко ведьма не успевает. Ведь Лина целует — страстно, горячо, как в последний раз — так, что подкашиваются ноги. Так, что ее собственные руки сами собой смыкаются на тоненькой спинке Джебисашвили — а губы медиума, кажется, находятся где угодно. — Миленькая, ты сумасшедшая! — от души беззаботно хохочет Ангелина, также искренне и самозабвенно веруя в то, что все находится под контролем. В то, что сейчас не эта попутавшая все правила приличия и эзотерики девчонка нахально и по наитию тащит ее в спальню, а в то, что это она, сама колдовка, позволяет горячо, с размахом повалить себя на огромную и божественно удобную кровать. В то, что она, с того же неизменно широкого барского плеча позволяет Джебисашвили наспех избавить себя от так мешающей удовольствию одежды. Позволяет — уже себе отчаянно, быстро-быстро дышать и беспорядочно цепляться пальцами за щекочущие уже обнажённое тело чуть жестковатые кудри. Позволяет себе растечься — в прямом смысле растечься под шальными холодными пальчиками и стонать, стонать, стонать — до охуевания бедных соседей. Едва ли не до звонка участкового в дверь. Но это совсем, то бишь, абсолютно не имеет значения — сейчас, когда мягко покачивающаяся на волнах отступающего оргазма и почти абсолютно счастливая ведьма, так устало и по-домашнему утыкается в костлявое, изрисованное странными узорами плечико, слушая болтовню несусветную о дурной, совершенно бессмысленной всячине. Впрочем, Ангелина не препятствует. Ангелина даже иногда смеется. Ангелине, кажется…нравится? Нет, Ангелине страшно. Ангелине дико. Ангелине, блять, хочется хорошенечко врезать себе по «щам» — чтобы хотя бы немного отрезвить. Отрезветь. И осознать, наконец, что это… Джебисашвили! Джебисашвили, которой никак не должно быть здесь! Джебисашвили, которая даже не верит в порчи и проклятья. Джебисашвили, которая девочка, блять. Джебисашвили, которая невеста почти — без десяти или двух минут. И терпеть это слишком, слишком больно. Даже если ты — мудрая и понимающая все превратности жизни ведьма. Даже если тебе не двадцать давно, а почти пятьдесят. Даже если ты зареклась вступать в эту вязкую байду под названием «отношения» — и изменять своим принципам вовсе не собираешься. — Может, заказать что-нибудь? — а девчонка уже на ногах. Порхает, словно бабочка. Крутится перед зеркалом в полный рост, дверцей шкафа обозначенном по совместительству, кудри чуть растрепанные поправляя. Слащаво. И тошно. Но — скорее от самой себя. — Как насчет убийства, солнце? — Изосимова не сразу осознает, что произносит это вслух между делом, уже аккуратно подбираясь сзади и целуя в плечо — нежно, при этом бросая томный взгляд в зеркало. Отражение Лины улыбается — широко, по-детски непосредственно. Будто не понимает. Будто и не хочет понимать. — Только если Череватого. Но тут ты, думаю, сама справишься. Ну, естественно вместе с колом Надежды Эдуардовны для Толика. Ангелина не может удержаться от улыбки. Вроде бы ей действительно весело. Только вот в зеркале неожиданно отражается оскал. — А тебе Череватый так и не дает угомониться всё? — женщина, наконец, отходит от Лины и не слишком приятного разговора. Нужно отыскать какой-нибудь халатик — себе и гостье. Ну да. Джебисашвили же — гостья? В доме ее сегодняшнем. В жизни её, насквозь пропитанной дымом лесных костров, горчащих на языке поражений и ожиданий того, чего не сбудется — того, чему самое место в грехах девичьих, но никак не в реальности монотонной, дождями серыми по окну отхлестанной. — Да куда ж мы без Череватого, матушка? — вздыхает — безмятежно, ребячески. Миг — и она уже оказывается возле, ластясь к ведьме, точно кошка дворовая, неласканная. Изосимова не противится. Изосимова позволяет девчушке мягко уткнуться в свое плечо, чтобы затем нежно нащупывать пальчиками позвонки выступающие, остренькие, да неожиданно для себя констатировать, что они никогда не будут также близки душевно. Впрочем, наверное, подобной близости не выдержал бы никто из них. Но выдержать минимальное взаимодействие им тем не менее вполне удаётся. Им удается каким-то чудом вынырнуть из уютной, не требующей особых вербальных витиеватостей, постели и заказать что-то незамысловатое и вполне себе вкусное. — А Луна, прикинь, как даст ему одной левой! — уже сидя напротив за покрытым блестящей матовой скатертью кухонным столом, взахлеб жестикулирует Джебисашвили. — И в этот момент я поняла, что не зря отдала ее в секцию бокса, — а глаза-то горят, пылают — как то самое солнце, с коим подчас она её вслух сравнивает. И как же ему, Ангелининому Солнцу, не вспыхнуть им в ответ? — Умница она. Вся в маменьку породой, — а Изосимова ничего не может с собой поделать. Изосимова сжимает между пальцев изящную ручку голубой фарфоровой чашечки и, чуть прищурившись, любуется своей озорной, до невозможного жизнелюбивой девочкой и понимает, что, в общем-то, счастлива. Тому, что все сложилось именно так. Тому, что так разумно и хладнокровно не поддалась на ее сладкие речи и томные взоры в том далёком две тысячи двадцать втором. Тому, что пришла к ней только сейчас — к семейной и почти чужой. Без шансов стать своей. Да. Не смогла бы она вынести эту историю «с нуля». Вывезти, как говорит современная молодёжь. Что бы делала она с тотальным непониманием и непринятием самых близких, совсем не поддерживающих ЛГБТ-комьюнити? С тяжелыми бытовыми притирками и вытекающими из них шумными, дико изматывающими скандалами? В конце концов, с маленькой неугомонной дочкой Лины — ведь положа руку на сердце, женщина никогда не умела ладить с детьми. А значит, все сложилось самым лучшим образом. И жалеть здесь абсолютно не о чем. А ревность — просто игра уязвленного самолюбия. Мастурбация мозга, социальными рамками в кольцо железное сжатого. Гребаный и, к сожалению, так и не уничтоженный эволюцией инстинкт собственничества. Но она — человек. Она справится. Справляется — если фото ее бородатого медвежонка, предусмотрительно и давненько распечатанное на принтере, покоится в ее прикроватном шкафчике, а не лежит на чужой могилке, присыпанное земелькой и на смертушку заговоренное. Везёт пока пареньку. И ей, стало быть — тоже.