Последняя щедривочка

"Христос родився, Бог воплотився,

Ангели співають, царіє вітають,

Поклін віддають, пастиріє грають,

"Чудо, чудо!" - повідають."

На их хуторе утро всегда начиналось рано. Только первые лучи нагрядят их мазанку с деревянным окном, так Богдан вечно просыпался. Кирилл же, будучи старше на годков эдак поболее, всегда в этот день самый занятой человек на свете, которому доставалась участь хозяина дома. Он убирался, готовил, молитвы читал, тихо ласковым голосом спевал что-то и был самым ярким воспоминанием посреди всяких многих других. Мальчик помнит их хату на праздник так: дочиста отмытая уже поутру печь, на которой спали они зимой, уже во всю пыхтит, а за столом Ольховко чистит орехи, заранее заготовленные на праздничную вечернюю кутью. Богдан не сразу встанет, чтоб помешать спокойствию, а ещё долгое время полежит, ноги свои задрав и сонными глазами, из исподлобья, сверху вниз глядя на того. Их дом наполнялся спокойствием по милости Божьей. Куда возвращаться в мысли будет младший последующие годы, чтобы послушать напевы и погреться об их печь хотя бы мысленно. — Проснулся уже, сонечко? — улыбается ласково парень, очередные орехи складывая в деревянную миску. — Как поспал? Не замерз? — весь в шелухе. Не может как-то ласками тактильно одарить сейчас Кальмиуса, который слез с их спального места и подошел к нему, но губами касается лба мальчика и бодается, на что второй вяло улыбается, опуская свои очи. — Ни, — пожимает плечами ребёнок и садится рядом на табуретку деревянную, голову положив на уже окрепшее плечо. — Ты кутью готовишь, да? Вот зачем тебе вчера нужно было пшено заготовить. — Верно, кутью. Вечером ее попробуешь, она смачная получится. С изюмом и орехами. Правда, заготавливать лучше с вечера как раз таки. Видишь, теперь только орехи почищу, и можно до вечера её оставить. — Луганск осторожно чистит очередной каштан и подает ко рту Донецка, дабы тот попробовал. А он секунду не понимает, чего же от него хотят, но после сразу съедает угощение раздобренное. Кирилл никогда не жалел лишнего для него. Вечно сам останется без лакомства, но маленькому Богдану всегда принесёт и даже ни разу не подумает об этом. Всё потому, что самому младшему в их краях самое лучшее. — И мы до базара сегодня пойдем? Данила ведь обещал приехать. — вспоминая недельной давности письмо поцарапанное, ему видятся те буквы и обещания самого величавого казака. Их, по сути, "брата" Харькова, что служил в конном полку и возвращался, дай Бог, только на праздники великие, как Сочельник, Масленица или Крещенский вечер. В остальном образ того времени размыт, кроме одной детали: неимоверно любил Алексеевич подначивать Богдана. Сам же растормошит, позлит, а потом якобы не при делах. Но даже после всех обид детских и ссор через века будет потаённо теплить чувства ласковые к этому городу. А он улыбнется, прокатит на своём коне и скажет о том, что, повзрослев, они и сами будут воевать за Отчизну. Не знает, насколько одобряет Кирилл такие мечты, но вот на ус себе намотал. — Конечно. И сегодня приедет до нас не только Данила. Это будет мой тебе сюрприз, — хитро проговаривает златовласый, улыбкой вновь одаривая уже проснувшегося от таких подробностей Кальмиуса. — Топай умываться, одеваться, а я пока закончу с орехами и пойдем. Богдан встает изо стола, и размышления наливаются ласковым напоминанием, что сегодня этот же стол будет набит всяким разным - от осётра заливного до вышитой самолично Кириллом скатертью. Такой шелковистой, голубо-красной, от которой осталось тоже только воспоминание, как она украшала каждый их рождественский вечер. Ну-ну, не нужно о грустном, верно? Младший выходит в хозяйственную часть их хатки, что разделена была с жилой сенями, и ёжится от того, какой же лютый тут холод. Приходится чуть ли не вжаться ногами в пол, чтобы не думать о том, как они остывают на этом ледовом одре. А сам мальчонка опускает ладошки в ледяную воду, что еле-еле видно покрывалась льдом в стоящей бочке, и омывает лицо своё раза три, прежде чем висящим рядом полотенцем отогреться пару секунд. И даже ведь это полотенце, ничем непримечательное, всё дело рук старшего и любимого. Как же давно это ушло из памяти. Удивительно. Повесив полотенце обратно и выдохнув холодный воздух, тот влетает обратно и запирает за собой тяжелую дверь. Потирая руки, которые никак согреться не могли. С печи забирает свои вещи, приготовленные заботливо заранее, еще со вчера, и начинает собираться. Как же это всё было мучительно долго для него, что иногда Богдану казалось легче махнуть на всё рукой и побежать так смотреть на базарский быт их людей. Песни и голоса слышатся уже даже здесь, ведь их хутор был рядом с тропинкой, по которой кони топчут снег по пути в саму пучину города Луганщины. Утро ясное, часов десять утра, а уже сколько шуму! — Давай я помогу тебе. — выручающе звучит появившийся незаметно старший и присаживающийся на одно колено. Он-то, уже весь разодетый в теплую шубу, стоит с шапкой наискосок и смотрит на Богдана с вопросом: позволишь ли? Уж как последний любил в себе самостоятельность, и говорить не надо. Такую своеобычность должен иметь каждый Донской казак, если не весь казачий род. Хотя, честно, если б все такими были, то стало бы неимоверно сложно жить. Кирилл, конечно, не всегда к нему лезет, ежели не попросит, но видит же, как мучается с рукавами косоворотки не по размеру, с брюками. И на удивление, Джонович соглашается. Молча стоит и не сопротивляется. Тогда парниша закатывает ему рукава, на штаны пояс вяжет, а затем шубу тяжелую кроличью на него напяливает, что была больше него самого. Шапку покрепче шнурует, чтоб не снял, и помогает в ботинки залезть. Пока Луганск запирал дом, младший уже во всю стоял и оглядывался по сторонам. С одной их сторожевой пёс тянется, чтоб обласкали, с другой - пахнет сеном и блеют агнецы, которых уже успел покормить Ольховко еще в темень. А вдалеке, посреди редких деревьев и просторных лугов слышатся голоса и лошадиные ржания. Колокольчики звон свой танцуют на упряжке тройки конной. Богдан берёт за руку названного брата, и они выходят за ограждение плетёное. Шагают по чужим следам саней, о чём-то своём болтая. О чём-то, о чем ни Данила, ни Кирилл первые бы не заговорили бы. — Кирилл, а ты слышал? Данила писал про армию красную какую-то. Ну, те, что из Москвы вроде бы. — шагая за вслед за парнем, что напрягся немного, поговаривает тихо мальчик. — Слышал-слышал. Только вот... Богдан. С ними не нужно ни балакать, ни тем более перечить им, если увидишь. — Почему? Данила сказал, что им понадобится пару месяцев, и эти собаки красные разбиты будут. — Я хочу, чтобы ты услышал меня. Хорошо? — останавливаясь, Кирилл отходит с ним с пути на обочину. Глаза голубые молебны и скорбны, будто бы неверующие в рождение Христова сегодняшним вечером. — Просто доверяй мне, ладно? Данила может и создан для битв с ними, но тобой я рисковать не хочу. — Я ведь почти как Данила. Как казак. — Вот именно, что почти! — он ласково улыбается и по носу-пуговке красному щёлкает маленького. — Забудь, хорошо? У нас столько дел сегодня ещё. Да, может, на сей раз радетель его и отмахнулся от детских вопрошаек, но это не значит, что оно навсегда. Богдан на действие Кирилла кривится, хмурится, а последний уже останавливает какого-то мужичка на санях, дабы усадить на их краешек ребёнка и самому на ходу запрыгнуть. Так они и отправились в путь до сердца Луганщины - базара, где можно найти что угодно.

"Вставайте, браття, коней сідлайте Коней сідлайте, в поле поняйте. А я ж там найшов коня в дереві, Коня в дереві, дівку в теремі!"

Оно всё никак не поменяет свои очертания. Да, когда-то в будущем - убитая серостью и пеплом земля, но тогда куча снега и людей подле своих домов и дворов. Все они счастливы. Старцы сказывают малышам сказки, им в хате дано лучшее и тёплое место. Женщины уже рады стараться накрывать стол, отцы возвращаются со службы, и в каждом Донецк видел неподдельную радость человеческую, чтобы остаться рядом со своей семьей. Это заставляет прижаться к Кириллу, взяться ручонкой своей за юношеские пальцы, длинные и уже мозолистые. А он только улыбнется, как всегда, в ответ, и промолчит на такое внимание. Дабы и дальше больше не смущать, отведёт тишину в незамысловатый диалог. — Смотри, скоро молодёжь рядиться будет, пойдет по домам колядовать. — Не люблю колядки, Кирилл. — Почему это? — поднапрягся Луганск, когда они уже въезжали на узкие улочки тротуарные. А после вспомнил причину и где-то в мыслях у себя усмехнулся. Вот в чем было дело: в прошлом году оказалось, что Богдан убежал с соседскими мальчиками колядовать. Делать этого не умел, не знал, как. Сказали, показали, напели ему щедривок, а он так красиво их пел, что его потом пол города запомнило. И вроде бы радоваться надо, но почему-то мальчик этого стыдится. Непонятно почему. — Сонечко, если ты всё ещё думаешь про то самое... Ну ведь они правы. Ты очень красиво спеваешь. — Плохо я спеваю. — бузит он, на что Карлович уже натурально смеется и обнимает своего негласного "пасынка" в делах бытовых. — Ладно-ладно, плохо. Но для них тоже надо что-то купить. Они ведь придут прославлять к нам Бога, это я точно знаю. А в это время они оказались уже где-то в центре города. Иной раз здесь проезжают настоящие дилижансы и конные экипажи. Богачи же могли позволить себе фиакры или ландо на своей родине. Но привычные глазу горожане выбирают своих запряжных коней с красочными лентами и ничего более. Луганск благодарит жителя своего города, на что тот улыбается и желает им щедрого будущего вечера. Но Богдан не обращает никакого внимания. Его увлекает пред собой белая церковь, в которой при полудне, точнее сейчас по времени, закончилось утреннее богослужение и слышны звоны колоколов. Всё стало резко оживлённым. Простой люд не перестает радоваться подходящему к концу посту, а рядом проходящий базар манил собою всех. — Рыбу надо, мясо, цукору килограмм, — болтает себе на уме Кирилл, держа братишку за уже замерзшую маленькую длань. А он никак запомнить даже очертаний прилавков не может. Кальмиусу тут всё так интересно, так всё по-другому, нежели в хуторской тишине. Сюда, в следствии страшных имперских событий , они выбирались редко и только по делу. Легче было уберечь младшенького, да и себя тоже, в лугах спокойных, чем посреди площадей и домов. Запрягая свою спину тяжёлыми мешками со снадобью, даёт поучаствовать Донецку в помощи. На его плечики закидывает мотузку с бубликами маковыми, чтоб с ним вместе нёс добро до хаты. А этот плутоватый идёт, да один уже жует. Думалось, что бедные хлебобулочные до дома-то не доживут. Но тут Джонович останавливается около красочного прилавка, не в силах отойти куда-то в сторону. Луганск замечает, что за ним никто не идет, не сразу. Но как только ощущает отсутствие, оборачивается и обратно возвращается. Таскать мешок уже сил не было, потому и его опускает с тяжелым вздохом. — Что ты там всё бачиш? — пытаясь сообразить, куда всё-таки смотрит этот ребёнок, до него начинает доходить, возле какого торгового ряда они остановились. Это лавка от производства Безчинского в их Екатеринославской губернии. Там, на заводе, этот человек весь юг кормил сладкими монпансье, конфетами, шоколадом с фруктами внутри, а главное - пряниками. Да не абы какие они были, эти пряники. Бывают они из патоки, твердые и прямоугольные, совсем невкусные. Грызли они такие в плохой год, помнят. И даже запаха от них никакого нет. Эти же - другие. Рассыпчатые, из мёда, мускатного ореха, имбиря, корицы. А внутри клубничные, изнутри красивые-красивые, в форме фигуристой белочки с орешком. Немудрено, что глаз детский на него пал, на мечту всей малышни. Пусть и не каждый мог позволить себе такое, особенно в неспокойное время, но Луганск не мог отказать блестящим глазам и мысли, как же будет его "хвостик" носиться с этим пряником. — Такие хочешь? Бери два. Вечером будет нам угощение. — несмотря на уже многотысячно страдальческую, но юную больную спину, златовласый поднимает мальчика на руки, чтобы он не был с пол версты прилавка и смог забрать честное заработанное за их поход. А им их подали в красивой обёртке, пожелав хорошего празднования. Потребуется повзрослеть, чтобы узнать, сколько же гривен оставил тогда старший за минутную детскую радость. Но о чём ни разу не пожалел, и по сей день вспоминает. И ведь не купишь только Богдану один. Он откажется есть, ссылаясь на то, что в равной степени они оба должны угощаться. Вот круглая сумма и вышла. — Спасибо, Кирилл. — вновь оказавшись на земле, возглашает хлопчик, пока вновь парень взваливает на себя мешок. — Да не за что. Давай, нам нужно еще вернуться домой. Они всё идут и идут по Соборной площади. В боярских домах в самом центре уже зажигаются первые свечи и керосиновые лампы. А кто побогаче был и того гляди обзавёлся новехонькими электрическими лампочками. Лампочки такие было видно за версту всем. Но толку-то, если свет ненастоящий? Как вот это ненастоящий? Человеческие руки не зажигали, не шаркнули спичкою, а оно уже есть! Да, век меняется, и меняются люди, сгущаются времена безнравственные над ними. Например, идёшь и смотришь на этих прохожих, а меж ними наблюдаешь офицеров в форме, на конях. Богдан уже знал, кто это такие, видел их со сорванными знаками отличия на своих гимнастёрках. Там, где на плечах все перешито наспех, только недавно были кресты или нагрудные знаки казачества и любовь к своей Родине. К этим трудолюбивым мальчикам в том числе. Но кроме ненависти во взгляде там найти мало что можно было. Это были красные собаки, которых Данила точно убьёт. Не казаками они вовсе жили, раз предпочли уйти, а не умереть. "Поспішай, поспішай..." — тихий запыхавшийся голос гонит мальчонку уходить всё дальше и дальше, дабы не нарваться на что похуже простых гляделок. Переживает Ольховко, очень переживает. Живого места на нём нет. Руки жилистые, как пару недель, холодные, дрожат. А сам он стал худой и бледный. Вечно то в окно смотрит, как скот накормит, то возле икон сидит и вышивает по вечерам. Тогда Кальмиус не размышлял о взрослых вещах, сбрасывая всё на какую-то хворь. Или, как говорил сам Кирилл, на "плохое настроение". Но как только младший приходил, долго смотрел на него и влезал в объятия, всё обретало свой свет. В хате уже не гулял ветер, а губы, что покусаны были до ранок, обдавали холодный лоб ребёнка поцелуями в укрывательских нежностях. Может, он и был спасением Божьим для Луганска в те времена, за которое он так восхвалял Мессию людскую? Чтоб у них всё хорошо было, урожая хватило и чтобы сил вырастить нашлось. Лепет взрослый, старшинский и молитвенный всегда отличался. Богдан с интересом каждый раз вглядывался в темноту, чтобы услыхать голос, как звонкий ручей, пропевающий псалом, который они слышали на служениях во время приезда Данилы, куда последний их водил. Ведь, по его мнению, казак всегда предан своему делу, семье и вере. К их возвращению домой солнце уже уходило за горизонт. Закат розовый напоминал ему про купленное угощение, которое он, как и ещё один мешок, крепко-накрепко держал в своих ручонках. Когда снова Ольховко садит его на край чужих саней, доедает свой, уже во всех местах покусанный бублик на матузке, чтобы интересней было ехать, а сам всё смотрит по сторонам. В степи родной ни души, только берёзы вдалеке одиноко выглядывают из снежного ряда. Зато воздух заполонила пелена дыма от чужих домов. Все распрягают коней и слушают возгласы счастливые о возвращении. На что, опять же, ребёнок обращает внимание и не может не поинтересоваться. — Когда уже Харьков приедет? — фыркает Кальмус, переставая жевать хлебобулочное. — Он что, по ночи за нами заскучает и прискачет? — Так ни. Просто у него дел ведь много, Данко, — кличит его подросток, облокачиваясь на сзади стоящий их мешок. — Чтоб до нас доехать это много дел. Но этот ответ не устраивает младшего. И оно видно. Не любит Богдан разговаривать на темы, которые его беспокоят и заставляют чувствовать беспомощно. Не узнаешь же, как там Данила, победил ли и убил красных собак? Тогда Кириллу приходится на хитрости идти, ласково обжигать детскую щеку своими костяшками на пальцах, пока тот как-то пытается извернуться и располагать к себе чужое внимание. Поддаваться. Пытаться отвлечь мальчика не от детских дум, отнюдь. — Ну ты чего? Он обещал же. До Вифлеемской звезды приедет, — за подбородок вредный городок поворачивает к себе. — Представь, как он за нами скучает. Бежит врыски через всю-ю-ю землю нашу охлюпкой. — видя, что поведение не меняется, добавляет: — Наверное, бастует всех красных собак. И только тогда глазки-то хитрые Джонович на него поднимает. Уже, знаете-ли, не так безотрадно это время ожидания. Бодается об чужую руку, ластится, как кот, и вздыхает. — Бастует, бастует. Всех их. И пусть во многом Ольховко не одобрял ни жестокость, ни сопротивление чему-то опасному, делая всё, чтобы рос Донецк самым добрым на свете, а науськивание их культурой и воспитание давали о себе знать, всё равно принимает вид восхваляющего. Только чтобы у младшего настроение не пропало в этот важный для всех день. — Бастует. — подтверждает Кирилл, лукаво улыбаясь. Полозья останавливаются возле родных тынов из плетеного орешника вблизь вечернему небосводу. Уже нет на лазоревом небе солнца, но и звёзд не разглядишь - еще слишком ярко для них. Успевая слезть с саней, вновь кланяется Луганск их попутному повозчику, а на этот раз и Богдан ему кивает в знак благодарности, прежде чем вновь пошагать по сугробам до хаты и открыть тяжелую скрипучую дверь, дабы легче заносить все было. Ольховко же мало мешка на спине. Другой рукой он подбирает дрова из поленницы рядом с хатой, чтоб дома печь уже пыхтела и трудилась.

"Добрий вечір тобі, пане господарю, радуйся! Ой радуйся, земле, Син Божий народився!

Застеляйте столи, та все килимами, радуйся!

Та кладіть калачі з ярої пшениці, радуйся!"

Вечер подобрался ещё незаметнее. На улице не видать и собственного носа, а из-за керосиновых ламп свет отражался на оконцах и мешал разглядеть, не едет ли брат домой. На их ещё не ряженом столе уже стояло что можно только для приближающегося праздника: заготовленное до этого разное мясо для жаркое, фрукты, рыба. На краешке лежали те самые их пряники и тоже ждали своего часа. А Кирилл не успевал вылезать из-под погреба у входа в хату, как снова исчезал, чтобы что-то достать. Богдан же бегал туда-сюда, относя то заготовки, то кисели разные. Быть при деле - уже хорошо. — Сейчас поставим только всё печься. Останутся похлёбки на самое последнее, — наконец, вытаскивая свои босые ноги, провозглашает Луганск и закрывает дверцу, поднимаясь с банкой сочного полевого в мёда. — Ты можешь посмотреть, пожалуйста, как там наша кутья поживает в печи? Беря тяжёлый ухват, что в раз поболее будет мальчика, не отчаивается. И по-взрослому, без помощи, достает их самое главное угощение на этом столе. Жаль только самого главного хозяина этого дома всё нет и нет, чтобы увидел. Он бы обрадовался новому умению доставать чугунку без обожённых рук младшего и блаженному запаху, который раздавался вплоть до верха низовенького потолка. — Точно-точно готова? — уточняет блондин, доставая очищенные утром орехи на стол. — Да, — щёки детские обдались, будто даже впитали медовый привкус каши пшённой. Богдан подает её на стол, удержав за чугунные ручки полотенцем. — Тут даже мёд кубыть наверху. — Вижу, — роняет быстро Луганск и улыбается, чужую спину задев ласково рукой. — Садись, сейчас добавлю орехи с изюмом. Попробуешь самым первым. Около стола уже не стояли табуретки, как раньше, в десятом часу утра. А стояла длинная лавка, которую братья сами приволокли от печи сюда. Оба молчат, но по-разному: у кого-то гложится в душе тысяча сомнений и расстройств, а кто-то и усомниться не может в том, как пройдет этот вечер. Но Карлович падок на чужую детскую душу. Невозможно глядеть, как он расстраивается и угасает, так за этот день ни разу и не улыбнувшись. Будто и у самого душа куда-то всё падает, хочет погоревать вместе, но так нельзя. Нужно снова что-то сделать. Что-то придумать. И таким укрывателем от плохого всю жизнь младшего кличит себя этот юноша. Когда Данила приехать не может, что было нередко, когда люди озлобленные мальчика задеть могли, или работа с утра до ночи в поле не давала им побыть друг с другом без неё самой. — Послухай, Богдаш, — разбивает тишину Ольховко, подавая ложку остуженной кутьи с медом, орехами и изюмом ко рту мальчонки. — А ты смотреть на небо ходил? Вдруг уже и праздник начался, а мы не знаем? — Не смотрел. — принимая угощение, отвечает Донецк. — Может, самое время? Глясь, пожалуйста, только шубку надень. Этого казачёнка долго упрашивать не надо. Только Луганск что-то просит, так сразу исполняет, даже когда он договорить не успевает. И ни у кого не получалось лучше с детским характером управляться, как у среднего в этой "семье". Обутки на ноги, на плечи тяжелую шубу, которую даже застегивать не стал. И своим чередом открывает тяжелые двери, выходя за порог. Воистину, благодать стояла на Луганщине. Показывала всем видом о том, какой человек по натуре Кирилл. Да и сомнений не было, какое мнение правильное: он от Бога дан всему живому. Даже в ужасные годы самый жизнерадостный, одаренный благополучием за свои хорошие дела дорогими людьми. А большего и не надо. Но всё это не вечно. Луга, благостность юношеская и даже их язык. Сколько же горя придётся перенести им однажды, ни они, ни кто-то другой не знает. Потому они берут от жизни всё, что можно запомнить. Луганск осознанно какие-то черты старается увековечить, а Донецк еще пока откладывает всё подряд. Тишину на хуторе, темноту, запах палёный от дымохода, как волочится с ножки на ножку, чтоб не замерзнуть. И то самое, зачем послали сюда. Вифлеемскую звезду. Заканчивается пост у всего города. На радостях слышатся ему те самые молодёжные голоса далеко-далеко. Все они чествуют Евангельское писание о рождении помазанника. А городку интереснее просто смотреть на небо, задрав голову так, чтоб чуть не упасть, и высматривать небесное тело. Оно появляется сбоку от луны, людям знаменуя собою спасение. И из года в год это его традиционная ответственность - искать звезду. А как знаменует? А зачем? Ну как же, Данила сколько раз объяснял: по вере оно так! С возрастом осознанность придёт, лишь бы не иссяк трепет и не рухнули устои в стране окончательно. На сей момент, как только звезду находит, сразу возвращается в тёплые родные стены, попутно с себя всё скидывая. — Есмь там звезда. Ты знаешь, она такая яркая в этом году, — снимая папаху старшего с лохматой головы, которую до этого успел напялить, проговаривает Донецк и вновь взбирается на лавочку, пока Луганск достает из печи пирог и ставит совсем рядышком к младшему. Он отходит к иконостасу и под ним вскрывает защёлки большого сундука. По сути хранителя семейного быта. — Тогда Христос родился. — поворачиваясь к Богдану, чуть ли не пропевает Кирилл, расправляя скатерть хлопковую, расписную. Она не была родным для Луганщины, но вот для Юзовского пока еще уезда - вполне. И каждая вышитая деталь словно передает всё про их разницу в характерах: на этой вышивке много красного цвета. Яркие орнаменты, черно-красные на светлом фоне. Пышные цветы, целые букеты и деревья, птицы. Резкие цвета, отчужденные, но так примоловаты Ольховко от желания, чтобы не забыл Джонович родство и со своими степями. Его же всецело другие: голубо-красные и пастельные, будто отдают доверчивостью своего уезда. — Славим его. — отвечает мальчик и помогает с одной стороны укрыть стол. А взгляд всё бегает ребяческий по парню. Будто ищет то, к чему еще можно испытать надежду. Уже все чугунные и глиняные посуды на стол возвращает, так всё равно продолжает смотреть. Но Луганск не может ничего предложить на сей раз. Просто виновато вздыхает и краешек белый поправляет. Придётся садиться. И даже без Данилы. Богдан не глупый. Понимает всё. И только усаживается рядышком в мёртвой тишине, под трескающие брёвна в печи, как вдруг...Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. — Наверное, пришли колядовати к нам. — ложку опуская, проговаривает старший и встаёт из-за стола, чтоб отпереть приходящим гостям. Сначала скрывается за одной тяжелой дверью, а после совсем исчезает во тьме. И резко сделалось вновь безмолвие. От такого напряжения мальчик даже кутью есть перестал, а всё пялился на дверь. Пялился и пялился, пока не увидел вбегающего довольного Кирилла, который на радостях выглядел сумасшедше. А тут ропот, холод с улицы несётся, уйма людей чуть ли не втискиваются в бедный проём все вместе. Тут-то и доходит такое родное пение до младшего. "Ой чи є, чи нема, пан-господар дома? Щедрий вечір, добрий вечір, Пан-господар дома..." — вот только это и помнит за те минуты Богдан. Отголоски созвучных казачьих голосов. Один другого краше, какой-то ниже, другой резче, а последний - самый-самый молодой, и его обладатель держит украшенную разноцветием и лентами Вифлеемскую звезду. Да с него еще с самого кубанка спадает, настолько был меньше остальных. Они успевают поклониться в своих заворошённых снегом черкесках, но дальше Богдан даже не успевает сообразить, что происходит, как уже бежит и растворяется в чужих холодных руках. А их будто с каждой секундой всё больше и больше. — Ну, здоров бушь, Богдан. — прижимая к себе ребёнка на каких-то пару секунд, поговаривает Харьков, сапоги общекавалерийские отбивая от снега. — Ну всё, всё, примоловил уже, дась и нам муздыкаться! — резвый голос рассекает воздух, будто шашкой, а его забирают из братских рук под чужие возгласы и подымают над собой. Теперь все они были видны, все старшие здесь: Женя, Лёша, Данила и даже Родион с Дареном тут! И все почти нарядные, только со службы вернувшиеся явно. Это моментально вызывает ту самую улыбку детскую, которую так ждал Луганск, что сейчас прилобузился тоже к самому старшему брату и о чём-то оживлённо рассказывал, пока Ростов подбрасывал вверх Кальмиуса и за бока мял до смеха. — Какой куженёнок, — подаёт голос Белгород, снимая с себя верхнюю одежду, как и остальные. — Когда в последний раз виделись, был ещё мельче же. — Я не куженёнок, — возражает ребёнок. — Я казак, как вы. — Не дорос же ещё. — усмехается Одесса и приглаживает волосы Богдана, на что его смутившийся взгляд получает. А потом последнего его на пол ставят. — И то оно правильно. Вот когда бушь на версту Даренки выше, вот тогда и погляскаем. А пока на службу ни-ни. — отвечает Алексей, оставаясь в своей рубашке и поправляя её на запястьях. — Не расстраивайся, Богдан. Смотри лучше, какую мне шашку подарил Лёша! — шепчет тихо Краснодар, гордо повернувшись боком и показывая потрёпанное оружие. — И у тебя такая будет, когда вырастешь. — А у Кирилла? — Да хорош там ляскать, вы за стол идёте? — перебивая детский манифест вопросов и откладывая его на потом, вопрошает у всех собравшихся Харьков. Как же жаль, что Кальмиус так и не узнает главного: не будь у них его самого, то это была бы прямая дорога Кириллу на службу. Куда, несмотря на иногда слишком раздутую важность, не хотел сам город. Они руки свои холодные растирают после мороза и умещаются все то по бокам на притасканные обратно стулья, то на лавку их длинную. И всё заиграло другими красками. Та же самая еда. Она была привычной праздничной сдобой, но теперь пирог с осетриной краше, кутья улетает ложками. А взрослым полагалось выпить чихиря пару стопок. Как будто едят его, ей Богу. Джоновича всегда удивляло это. Потому как не подымится с рук Данилы понюхать пойло, так ужасно от него тянуло какой-то отравой, что-ли. Или испорченным виноградом. — Чего ж ты его только нюхашь? Попробуй. Авось совсем потом не захочешь. — Ростов свою стопку осторожно к детскому лицу подносит, а он как давай дёру со стола, съезжая с чужих ног, что все уливаются в смехе тёплом. Харьков обратно поправляет младшего к себе поближе и треплет. — Ну а что вообще сейчас на Кубани? Что на границах? В Запорожье? — и, кажется, Луганск своим вопросом попал прямо в больное место всех присутствующих. Смотрит на них, а кто опускает взгляд, кто молчит, кто ест. И даже Дарен, которому врут о благополучии армии, как-то сомнительно огляделся. Только Одесса, пропустив стопку и видя тучный напряг, выдыхает. — Знаешь, таки любо. Стабунимся, а тут скрозь бачим: красные собаки волочатся до нас вназирку. А темно еще, ничего ж не видать. Ну, мы как могли, так и отбилися. Всех этих собак за шкетники и... Бастовали, в общем. — ставя стопку, договаривает Евгений. — Пустоболт, — облакачиваясь на стену, усмехается Алёша, на что неодобрительный взгляд получает. А он нарочно же подначивает. Нахальный поц! — Вот как мы с Дареном отбивалися. Вот там они, эти Москали, у нас получили. Тикали амором с Кубаньки-то. Вохлипки, гвоздили их только так. — И после этого я пустоболт? Бебехну щас, Лёша. — возражает Одесса обозлённо, конечно, но с явной ноткой веселья. — Да вы оба хороши, — влезает в диаспору Родион и рукой касается плеча Харькова, что тот аж воспрял. — Неси кобзу, будем спевать. А то, не дай Бог, эти еще тут друг друга прибьют. И Данила послушно поднимается, Богдана на своё место сажая, а сам со стены достаёт свой инструмент. Ни один из младших братьев так и не заинтересовался игрой на ней. О чём жалел Харьков, но уже воспринимает её как объект молчащего обещания: Я обязательно приеду домой. Присаживается вновь рядом с Белгородом, когда Ольховко к себе берёт Джоновича. И слышно только добрые насмешки: — Глясь, какой слухменный.— шепчет Донской, локтём задевая Одессу. — Ещё б на службе бы таким бывал. — улыбается в ответ мужчина, хмыкая. И в следующую же минуту голоса вновь слились в громкий голосистый хор басов и теноров. Это была щедривка. Её нельзя спутать с чем-то другим.

"Щедрик, ведрик,

Дайте вареник,

З грушами пироги,

Здоровенькі були."

Краснодар сразу перелезает через лавку, чтобы задать темпу в своём танце и успевая Лёшу за собой утянуть. Хватает за взрослые руки, скачет, как оголтелый козлик. Но кто запрещает? Горластому Ростову только за радость. А доски хаты и сами словно поют с ними своими способами. Например, громко скрипят от присядок и круговёртов или от постукиваний ногами Одессы и Белгорода в темп пляски казачьей. Луганск же хлопает немного невпопад, ведь с Богданом на руках это неудобно. А потом на ушко ему шепчет: — И чего, даже сейчас спевать не будешь с нами? — Я же говорил, что не люблю спевать. — Потом же жалеть будешь, что не спел щедривку. — вздыхает Кирилл и спускает на пол мальчика, чтобы взять за руку и тоже с ним побежать танцевать. Всё то приближались друг к другу, то обратно отходили, крутились и вертелись, улыбались по-доброму. Кальмиус не вредничал, сам хотел. Стоило ему только понять, насколько же важно Ольховко подобное. Он весь и сам впервые светился за долгое время, яркими искрами сыпался. Мягкая серость в глазах сменилась на речные голубые волны. И уже не страшно, не беспокойно, а умиротворение залегло глубоко в сердце. Что всё это - последняя отправная точка к мирной жизни, которая навсегда такой и останется. Раз уж и взрослые им набалакали то, чего им так хотелось. Хотя бы подросшим уже Кириллу и Дарену, которые понимали обстоятельства некоторых дел и для них есть не только "все хорошо" или "всё плохо". Как камень с плеч оно было. Гуляния прекратились в третьем часу ночи. Белгород подкинул еще дров в топку, закрывая после огниво заслонкой, чтоб не околеть к утру. И кто где присел, а все вчетвером молчат. Ростов укладывает троих хлопчиков в самое теплое место дома, на лежанку печи. Одеяло поправляет бережно, пока не подходит Одесса. — Гля. Это, наверное, детишкиных. — Дунайский подаёт тому красивую упаковку, из которой малиновый запах исходил, и беличья голова виднелась в этом мраке. А Лёша под перину прячет пряники покупные. — Завтра уже, всё завтра будут. — спрыгивает и очень тихо отвечает Ростов, после присаживаясь на лавку к остальным. Данила всё никак успокоиться словно не может. Всё бьет какой-то ритм по струнам инструмента и смотрит в единственное оконце в хате. Оставили они только одну свечу гореть, чтобы не так горестно было. Но и её будто не хватало на всех: паршиво, горько, неясно. И словно себя уже хоронят, а такого никогда не случалось еще. — Да ладно вам унывать-то. И сюда что-ли прискачут? Будут тут порядки строить на казачьей земле? — вопрошает Белгород, сидящий под иконостасом в углу. — Авось захочут. И не только сюда. — протестует Евгений. Ростов, что голову устало на руки возложил, вздыхает. Как ему срамо врать и брату, и самому себе, и товарищам. Все они для него не последние люди. А город не хочет задевать свою гордость и честь. Легче умереть от рук красных, чем жить по их устоям. Вот как он думает. Легче умереть всем вместе, чем он бы знал, что кто-то из его близких мучается в кровавых, страшных лапищам коммунизма. Всё становится легче, кроме как попасть к красному террору. Но если ты город, оно не поможет, да? Вы снова и снова окажетесь в разных местах. Они настигнут вас. Мужчина прикрывает глаза. Нет. Так не должно всё закончиться. На этой чудесной зиме, в которой они вместе повстречались, восхвалили Бога, отведали кутью. Только не сейчас. — Если только увижу их, бастую. Без репы оставлю. Я не дамся и этих кутят не дам забрать, — злобно шепчет Донской, на что одобрительные взгляды получает. Действительно, кто же не повоюет за свою семью? Богдан, Кирилл и Дарен нуждаются в них, как никто другие. И каждый внесёт свою лепту в новую историю их государства. Они точно защитят. Без сомнений. Вот только... что за кровавые воспоминания у Кальмиуса в голове, датируемые годом позже и тридцать вторым? Когда он начал прятать хлеб под подушку? Когда начал бояться советского приклада ружья? Намного позже, чем сейчас. Мирно спящий где-то в середине тысячи одеял и возле своих любимых близких.