Jumalauta

Существует пять стадий принятия по Кюблер-Росс. Да-да, те самые, что начинаются с отрицания, и через гнев с торгом приходят непосредственно к принятию. По всей видимости, существуют стадии принятия по Алекси Виролайнену, и бог знает, сколько их, потому что пока принятия на горизонте не наблюдается, а сам порядок с трудом подчиняется хоть какой-то здравой, если, конечно, считать их с Юсти здравыми, логике.   Нет, что-то похожее на отрицание в самом начале действительно проскальзывает. Но это скорее шок и неверие, чем отрицание, и здесь Алекси вполне можно понять. Человек, столько лет абсолютно уверенный в собственном бесплодии и вдруг обнаруживший две полоски на тесте, вряд ли будет вот так сходу визжать от восторга. По крайней мере, пока на сто процентов не убедится в том, что это никакая не ошибка, не бракованный тест и не четвертая стадия рака простаты. Но пять срочно купленных в ближайшей аптеке тестов не могут быть бракованными, а рак простаты выглядит совсем не как характерное черное округлое пятно с крошечной точкой в середине, отображающееся на экране аппарата УЗИ. Дальше наступает... Вот, казалось бы, оно - счастливое принятие. Алекси очевидно ловит моменты выхода из своей тотальной концентрации, выпадая в какую-то параллельную мечтательную реальность с чуточку затуманенным, расфокусированным взглядом в никуда, которые Игорь наблюдает с приятно щемящим замиранием сердца. А когда тот ненароком касается кончиками пальцев собственного, на тот момент еще абсолютно плоского живота - вообще чуть ли не хватается за это самое сердце, потому что это, пожалуй, самое трогательное, что он видел когда-либо в своей жизни. Но... Увы, это лишь затишье перед бурей. Следующую стадию, пожалуй, легче всего описать словом "вина". Каким бы диким и абсолютно неподходящим к ситуации оно ни казалось. Естественно, не у одного Игоря эти моменты трогательного единения с собственным положением вызывают сентиментальные ответные реакции. Юсти, в отличие от него, практически не скрывает собственных эмоций, то с совершенно восхищённым взглядом подпирая плечами дверные косяки в залипающих наблюдениях за проявлением омежьего начала своего капитана, а то и позволяя себе непосредственно в них поучаствовать. Прямо так, с по-медвежьему теплыми объятиями со спины и опущенными на низ чужого живота руками поверх небольших бледных ладоней. Вот только отклик на все это оказывается буквально противоположным ожидаемому. Потому что с каждым подобным душевным порывом со стороны альфы Алекси будто... Закрывается? Нет, не замыкается в себе полностью, но будто бы о чём-то вспоминает, одергивает себя и лицезреть подобные сцены удаётся все реже и реже. Благо, в этот раз решить вопрос удается более легким... И более непривычным для взаимоотношений с Алекси путём. Словами через рот. Возможно, это удаётся благодаря удаче, которая благоволит Юсти в том, чтобы сделать практически невозможное - застать Алекси врасплох. Причём не коварно и продуманно, а совершенно случайно, бессознательно и по искренней душевной доброте. Причём именно Юсти, потому что, вопреки привычке устраивать переговоры через Игоря, которому проще где-то высказаться жестко и прямо, где-то чуточку надавить, что Юсти себе до сих пор не может позволить, в этот раз разговаривать идёт именно он. Он ведь искренне предполагает, что причина именно в нем. Пути, к сожалению, неисповедимы не только у Господа, но и у Алекси со всем его багажом травмирующего опыта. Поэтому, как бы тот ни доверялся, ни спал по ночам, прижавшись щекой к широкому плечу, в такой ситуации в первую очередь Юсти кажется, что именно он сделал что-то не так. Где-то переборщил - может просто с тактильным контактом, может с подчеркиванием подобными действиями этой самой "омежности", с которой у Алекси до сих пор весьма неопределённые отношения. Что что-то он понял не так, Юсти осознает сразу же. С первого взгляда, в котором читается недоуменное и даже не нуждающееся в произнесении фирменное Виролайненовское "Kiddin'?" . А следом он уже с собственным внутренним ощущением "Ну и кто из нас ебнулся... В смысле, kiddin" слушает истинные причины происходящего, в очередной раз убеждаясь в том, что предугадать направление паранойи финна он, пожалуй, не сможет никогда. Ему неудобно! Серьёзно, черт возьми, ему неудобно! Он, каким-то чудом смогший забеременеть, несмотря на поставленное врачами бесплодие и реально изуродованный гормональный фон, думает не о том, что все, что происходит с ним, сродни волшебной сказке, а переживает за то, что Игорь этого хотел сам, а теперь ему приходится видеть, как его альфа заботится о другом беременном омеге, и не хочет этим его расстраивать. Ну это так, условно-дословно. Цензурных слов по этому поводу у Юсти не находится, несмотря на всю душевную доброту. Поэтому всё, на что его хватает - это удушающе тесные объятия с неопределённым бормотанием чего-то про глупости в ухо, а следом - на беспощадную кляузу Игорю.  Маленький серый омежий кардинал их отношений приходит на разборки этим же вечером. И высказывает всё, что думает по поводу подобных загонов, со всей чисто славянской эмоциональностью, пока Юсти прикладывает все усилия, чтобы сосредоточиться на дефе бублика, а не мыслях о том, что подобная подстава может быть воспринята как искреннее предательство, и все его многонедельные старания по налаживанию отношений с нелюдимым в личном плане капитаном пойдут псу под хвост. Но, кажется, не в этот раз. Первый взгляд, с которым встречается Юсти, возвращаясь из практиса, конечно веет секундным недовольным прищуром, но это как будто бы скорее формальность. Потому что в том, насколько расслабленно Виролайнен лежит спиной на груди Игоря, пока тот вырисовывает невидимые узоры на узкой полоске кожи под задравшейся на животе футболкой, слишком хорошо читается - эту волну загонов они, кажется, с успехом преодолели. И если аргументы о том, что Игорь в общем-то, никуда не торопится, звучат как-то сомнительно, то факт, что Юсти хочет много детей, а столько рожать Игорь не готов, припечатывает безапелляционно. Это звучит максимально убедительно для любого здорового на голову и не являющегося отъявленным мазохистом омеги. А в том, что, несмотря на его положение, Юсти не станет уделять меньше внимания Игорю, Алекси не сомневается и сам - ему важно понимать именно то, что Игорь тоже это чувствует и полностью осознаёт. Следующая стадия приходит примерно в тот момент, когда изменения в организме беременного омеги становятся заметными невооруженным взглядом. И это не значит, что несколько месяцев не происходит вообще ничего. Отнюдь, запах у Алекси меняется практически сразу же. И если в самом начале понять, что именно с ним происходит, достаточно сложно, то чем дольше тот находится в положении, тем ярче Игорь ощущает, как приятный, почти не омежий аромат хвойной свежести становится все слаще, пока в нем не угадывается отчетливый запах... горячего шоколада. Такой, идеальный, не слишком приторный, будто кто-то заварил смесь из натурального молочного и горького шоколада и пьет его на веранде загородного дома где-то в сосновом бору. На секунду где-то даже проскальзывает грешная мысль пошутить по поводу того, насколько этот запах идеально бы сочетался с небезызвестным им ароматом свежей выпечки от одного знакомого им обоим снайпера. Благо, что здравый смысл берет верх и намекает, что упоминать его лишний раз, когда уравновешенность психики капитана стоит под определенным вопросом, лучше не стоит. Тот разговор, когда он решил выяснить, какого черта в рюкзаке Алекси делает поношенная футболка Ковача-младшего, и так едва не стоил сердечного приступа, причем знает, чьего из них двоих. Но, так или иначе, сам запах Алекси практически не смущает. Что-то меняться в его поведении начинает тогда, когда изменения в теле становятся видимыми глазу, а не только ощущаемыми обонянием. И да, Игорь даже может понять, почему обтягивающие футболки сменяются на оверсайз толстовки, а джерси закупаются на пару размеров больше — с тем, насколько неожиданным, и где-то в глубине души даже выстраданным в определенном смысле становится его положение, не удивительно, что Алекси не хочет афишировать его до последнего. Всем или каким-то конкретным людям, или даже одному конкретному человеку — спрашивать, естественно, никто не решается. Проблема полноценно проявляется тогда, когда что-то начинает меняться не только на людях, но и внутри их отношений, в тех самых кулуарах, куда вход есть лишь троим. Нет, Алекси всегда любил быть в роли отдающего, а не принимающего ласки, окружать своим вниманием нежащегося под сразу четырьмя руками Игоря, и грязно лгать о том, что кого-то из них троих это не устраивало, естественно, никто не рискнет. Но сейчас... это начинает принимать какой-то ультимативный характер. Алекси будто перестает подпускать к себе вовсе, каждый раз перехватывая инициативу настолько ювелирно, что осознание, что все снова пошло по одному и тому же сценарию, приходит лишь в пелене накрывающего сна, если вообще не на утро. А когда он перестает раздеваться рядом с ними двумя — нервы Игоря сдают. Нет, капитан никогда не отличался привычкой ходить нагишом по поводу и без, и спал порой тоже в футболке, аргументируя это не самым комфортным постельным бельем очередного безымянного отеля, но чтобы даже в постели, в самом интимном смысле этого слова, оставаться в своих чертовых безразмерных оверсайзах, когда вокруг него два обнаженных, разгоряченных тела — этого Игорь терпеть не намерен. Он, черт возьми, любит Алекси. Всего, целиком. И его нежную бледную кожу, шелковистые бёдра, россыпь родинок на ребрах тоже. А сейчас, когда все это принимает ещё более мягкие очертания, а живот - трогательную округлость, которую - какая тавтология - хочется трогать, гладить и целовать, а вместо всего этого в его распоряжении остаются лишь руки, потому что больше ни к чему Алекси прикоснуться практически не позволяет... С этим нужно что-то делать. Срочно. В этот раз Игорь приходит первым. Юсти даже не нужно ничего объяснять - на просьбу присоединиться "чуть позже" он реагирует преисполненным понимания кивком и двусмысленной улыбкой, в которой читается предвкушение разрешения ситуации, которая его не устраивает не меньше, чем самого Игоря. Помимо всего прочего, распирающего негодованием Жданова, у него есть еще и физиология здорового альфы. Альфы, которого не подпускает к себе беременный от него омега. Устроившийся с очередными распечатками на своей же кровати Алекси даже не успевает ничего сообразить, когда Игорь в одно по-кошачьи мягкое, но быстрое движение седлает его бедра, оказываясь у самого основания практически упирающегося ему в пах, округлившегося гораздо сильнее, чем в тот момент, когда он видел капитана без футболки в последний раз, живота. Мурашки прокатываются по всему телу незамедлительно, в ту же секунду, поднимая светлые волоски на предплечьях, но Игорь не медлит — накрывает одной ладонью греющую кожу даже сквозь ткань выпуклость, а второй — губы, с которых толком не успевает сорваться ожидаемое «What the...». - Not today. Enough. I want to see you. To feel you. Светлые брови практически сходятся на переносице от напряжения, губы едва заметно вздрагивают и поджимаются — но Игорь не ведется. Вопросов невыносимо много, где-то внутри копится даже какая-то глупая обида — какого черта? Они стали неприятны? Нежеланны? Нет, здравый смысл никогда не позволит в это поверить, он слишком хорошо знает, как много и как сильно на самом деле чувствует Алекси, и уже по отношению даже не к нему одному, а к ним обоим, чтобы допустить это хотя бы на секунду. Но в любом случае - он пришел сюда не разговаривать. Он пришел брать то, что полагается ему по праву. Пальцы коротко пробегают по пульсирующим от напряжения губам и резко ныряют вниз. Туда, к смятому краю безразмерной футболки, за который Алекси хватается почти синхронно с ним, но получает в ответ настолько безапелляционно прожигающий взгляд, что руки разжимаются сами собой, опускаясь обратно на прохладную простынь. Это почти больно - видеть, как человек, которого в жизни реально насиловали, смотрит на тебя так, словно ты пытаешься снова совершить над ним надругательство, но... Но Игорь ведь знает, что это не так. И по-другому разобраться с очередным загоном Алекси, который тот не в состоянии проговорить словами через рот, у них просто нет возможности. Один рывок, одно короткое, как вдох перед погружением в воду, движение вверх... Этот самый воздух выбивает из лёгких, и Игорь теряет дар речи. В переносице начинает едва заметно пощипывать от обидного осознания того, как долго он не видел, как меняется тело одного из двух самых дорогих для него людей. Как много упущено времени созерцания... Этого. Алекси мягчеет невероятно аккуратно. Живот не расплывается, вызывая мысли о лишнем весе или отёках, он именно округляется, натягивая бледную кожу с россыпью темных пятнышек так, что если развернуть капитана спиной - о его положении будет не догадаться вовсе. Поджарые, старательно обретаемые в зале грудные мышцы теряют свою визуальную твёрдость, уступая ее нежной, совершенной в своей омежности мягкости, а обычно маленькие, светло-розовые соски набухают, обретая шёлково-персиковый оттенок. А когда Игорь слышит жалобный всхлип, не успев даже до них дотянуться, прикоснувшись одним лишь захлебывающимся теплым вздохом... Тело пробивает уже не мурашками, а самым настоящим электрическим разрядом. У Игоря просто не укладывается в голове, как можно стесняться... этого. Потому что он на любом языке сейчас готов говорить о том, что это лучшее, что он видел в своей жизни. На украинском, английском... да даже на финском, от которого он до сих пор выучил только «Minä rakastan sinua», потому что эту фразу он обязан знать на всех доступных им языках. А если он правильно понял этот надрывный звук, и все это не ограничивается одним лишь визуалом... Проверить совсем несложно. Достаточно наклониться чуть ниже — осторожно, до сих пор боясь лишний раз надавить на кажущуюся невероятно хрупкой округлость, и всего лишь едва ощутимо коснуться губами потемневшей до идеального персикового цвета плоти. Алекси даже не дергается — он буквально вскидывается навстречу всей грудной клеткой, запрокидывая голову до путающихся между подушек прядей волос, и у Игоря на секунду темнеет в глазах. - Please. It's disgusting... - R'you fucking serious? You can't even imagine how beautiful you are. И это даже близко не лесть или красивые слова ради успокоения чужих комплексов. У делающих неискренние комплименты людей зрачки не затапливают к чертям всю радужку, а ладони, опустившиеся на грудь, не влажнеют за долю секунды. И Игорю глубочайше плевать, что беременный омега не должен вызывать у другого омеги такую реакцию — и эмоциональную, и физиологическую. Потемневшие комочки плоти набухают, наполняясь кровью, придавая широкой груди еще более мягко-округлые очертания, и рот Игоря рефлекторно наполняется слюной, а в паху начинает нещадно гореть. Алекси может сколько угодно отнекиваться, но он ничего не сможет аргументировать против абсолютно однозначной реакции чужого тела, чей член сейчас поднимается и даже сквозь мягкую ткань домашних шорт проезжается влажной головкой по потемневшей дорожке кожи, уходящей от пупка под резинку нижнего белья. Его это возбуждает. Весь этот вид, которого так стесняется по необъяснимым для Жданова причинам Алекси, возбуждает до жгучего зуда в ладонях и смазки, которая начинает выделяться сразу везде — и спереди на его собственном белье, и ниже, между обнимающих совсем немного раздавшиеся вширь бедра ног. Виролайнен даже толком не успевает удивиться. Нет, он честно пытается, неверяще приподнимая брови в ответ на эту тяжесть, касающуюся напряженной округлости внизу живота, совершенно не требующего такой осторожности, с какой его касается собственным Игорь, но в следующее же мгновение захлебывается надрывным стоном, когда мокрые от слюны губы накрывают напряженный буквально до боли сосок. - Wait... No.... Fuck, it's too... - Senstitive? I know. Shut up, it's wonderful. Беззлобно ироничная ухмылка трогает губы на долю секунды, а следом язык широко, влажно, шершаво мажет по набухшей твердости вместе с дразнящими пальцами, в унисон касающимися второй. Все становится намного прозрачнее. То, что Алекси все еще не до конца может позволить себе показаться уязвимым, ни для кого из них не секрет, и это ускальзывание от чужих прикосновений внезапно оказывается совершенно понятным. Он не просто мягчеет, принимая типично омежьи очертания — он становится чувствительным. Слишком чувствительным, способным выламываться до хруста позвонков от любого случайного прикосновения. И если пока ему самому с этим слишком сложно смириться, Игорь осознает свое желание четко и однозначно - он хочет воспользоваться этим в самой полной мере. Интересно, может ли Алекси кончить от прикосновений к одной лишь груди? Не факт, что удастся это проверить, если Юсти не задержится еще хотя бы на полчаса, но Игорь совершенно точно попробует. Вопрос лишь в том, как надолго хватит его самого. Потому что от тех надрывных всхлипов, что срываются с всегда таких мучительно сдержанных губ, совершенно мягкая и незаметная резинка на шортах начинает резать, словно ножом, и уже через пару секунд скользит по коленкам, сдираемая нехотя освобожденной рукой и небрежно стряхиваемая запутавшейся ногой на пол. Сейчас его возбуждает, кажется, вообще абсолютно все. Как Алекси скулит и выламывается в спине от мокрых прикосновений к своей груди, как влажнеют его виски и спутываются о подушки шелковистые, начавшие кудрявиться еще больше прежнего волосы, как стремительно усиливаются шоколадные нотки в источаемом его телом аромате, как изощренно прекрасно смотрится влажная головка его собственного члена на потемневшей дорожке на округлившемся животе, и как идеально ложится на эту самую округлость чуть загнутый к пупку член капитана, высвобожденный все теми же дрожащими пальцами заведенного до звона в ушах Игоря. - Don't be scared. Just relax and feel how pleasant it is. Приглушенный голос, срывающийся на мягкий шепот, обжигает дыханием поблескивающую на сосках слюну, и даже этого достаточно для того, чтобы услышать жалобный всхлип и ощутить, как бледная кожа покрывается мурашками. Только бы не кончить самому. Не вот так просто, не от того, что у обоих срабатывают простые человеческие рефлексы и бедра тянутся навстречу друг другу, вынуждая соприкасаться скользкими членами и тереться друг о друга, словно им снова тринадцать, у них первая течка и они вообще не понимают, что с этим делать. У Алекси сейчас не может быть течки вовсе, да и та, что закончилась этим приятным положением, уже была совершенным чудом, а Игорю по циклу еще слишком рано. Но это вовсе не мешает обоим течь смазкой так, будто она вот-вот должна прийти. А Игорю еще и не мешает бесстыдно размазывать свою, уже начинающую влажно хлюпать между бедер, по аккуратной округлости чужого живота. Мысль... или желание, черт его знает, как это правильнее назвать, приходит совершенно спонтанно вместе с надрывным всхлипом, который издает Алекси, когда ладони вновь опускаются на широкую грудь и большие пальцы обводят по кругу болезненно напряженные соски. Он перебирается максимально осторожно, даже не по-омежьему, почти по-кошачьему изящно, переступая коленями ближе к напряженно проступающим ребрам. Душисто сладкая смазка течет, оставляет липкие дорожки на нежной молочной коже, и Алекси бессознательно тянется навстречу, рефлекторно приоткрывая губы, но... у Игоря другие планы. Безусловно, он любит, не может не любить, как их старательный абсолютно во всем капитан доводит его до исступления одним своим ртом, но не сейчас. В затуманенном взгляде, направленном снизу вверх, читается логичное непонимание, но тут же обрывается и исчезает за зажмуренными веками, стоит потемневшей головке опуститься на грудь и скользнуть по всё ещё сжавшемуся от возбуждения в крошечный персиковый комочек соску. Почему это настолько чувствительно для Алекси, в секунду впивающегося пальцами в простынь и надрывно захлебывающегося воздухом - нет смысла даже удивляться, но почему у него самого буквально выкручивает яйца, когда он начинает... Фактически, тереться членом о чужую грудь - Игорь вряд ли объяснит даже в более здравом уме, и уж точно не сейчас. Может всё дело во внутренней эмпатии, ему ведь вообще не составляет труда представить, что именно сейчас ощущает Алекси, потому что они все еще оба омеги. Может он просто настолько соскучился, что совершенно любой тактильный контакт с невероятно любимым финном готов довести до разрядки в считанные минуты, если не секунды. А может в этом есть какая-то особая грязность, извращённость, ощущающаяся даже на бессознательном уровне. Тереться, вот так по-собачьему трахать чужую омежью грудь, которая так сильно возбуждает потому, что перестраивается к деторождению, набирает объём, защитную мягкость, а в скором времени - господи, до мурашек по яйцам - еще и молоко, пока слипшиеся от смазки ягодицы трутся об основание мягкой округлости, которую не спутать даже в плывущем рассудке ни с чем... ... Это возбуждает не его одного. Это действительно выглядит ужасно грязно... И столь же прекрасно со стороны. Настолько, что у замирающего на пороге, нырнувшего в капитанский номер практически бесшумно Юсти падают и челюсть, и шоры. Здесь главное вспомнить, как дышать, потому что в глазах темнеет от всей открывающейся взору картины. И от неожиданности - он ведь искренне верит, что встретится с чем-то нежным, с привычно ласкающими, лижущимися практически в прямом смысле слова омегами, а в итоге видит... Все это непотребство, в котором не знаешь, за что цепляться фокусом внимания - за восседающего на ребрах капитана Игоря, за скользящий по груди член, каждым толчком цепляющий краем головки соски, за добела поджатые пальцы на бледных руках и ногах, или за блестящий липкой смазкой с чужих бедер округлый живот. Член встает, как по команде, во рту мгновенно пересыхает, и все буйство альфа-гормонов бьет в голову с такой силой, что в ушах начинает звенеть от острой боли в висках. Наверное, они оба чувствуют именно это. Даже не слышат, не видят, а чувствуют, как номер в несколько секунд заполняет густой пеленой феромонов, провоцирующих ещё более яркую ответную реакцию двух распаленных омежьих тел. Течет, кажется, вообще везде — между разведенных, тронутых очаровательными темными точками бедер, по груди, где трущийся о соски член оставляет блестящие густые паутинки, а округлый живот оказывается весь залит перемешивающейся между собой смазкой со жмущейся к пупку головки и отставленных, чтобы не давить на него своим весом, ягодиц. От источаемого всем этим беспределом аромата начинает в буквальном смысле кружиться голова. Горячий шоколад с родной с детства жвачкой в виде характерного розового сиропа, в котором лишь угадываются прежние нотки хвойной горчинки... Нет, это выше всяких возможных сил. Матрас пружинисто скрипит и прогибается под весом третьего тела без всяких осторожных прелюдий. Сейчас в этом нет никакого смысла — Алекси мечется буквально в агонии возбуждения, и спугнуть его слишком резким приближением альфы, которого он так долго стеснялся, просто физически невозможно. И терпеть это, довольствуясь лишь созерцанием — тоже. Кажется, таким громким сдержанный капитан не был еще никогда. Ни разу за все те многочисленные близости ни Игорь, ни Юсти не слышали, чтобы в его голосе появлялись хрипящие нотки не от попытки его приглушить, а наоборот — от надрыва, с которым тот почти взвывает, когда широкий горячий язык мажет по разведенным бедрам, собирая с промежности всю растекающуюся по нежной коже смазку. Может это все немного не по плану экспериментов Жданова, о которых тот помнить уже не в состоянии, но сдерживать свои потребности у альфы тоже нет никаких сил. Все это хочется впитать целиком, полностью, до последней нотки сумасшедшего аромата. От нежных складочек между бедер — вверх, по сумасшедше чувствительной бархатистости до скользкой головки, с которой можно подцепить нависшую над пупком густую каплю. Дальше - по до дрожи приятной мягкой округлости, широкими влажными мазками шершавого языка, собирая каждую нотку въедающегося буквально под кожу аромата. И наконец - между накрытых широкими крепкими ладонями ягодиц, отставленными вверх слишком вкусно, чтобы не зарыться между них лицом, бесстыдно пачкая щеки в густой липкой сладости. Удивительно, но... Этого оказывается достаточно. А может даже не этого, может просто у всего есть предел, и у возбуждения тоже. Обоих прошивает волной одновременно. И черт его знает, есть ли в этом мире что-то прекраснее, чем двое омег, которых прямо под твоими руками выгибает, выламывает, выкручивает до хрустящих суставов, пока синхронные вскрики звоном в ушах врезаются прямиком в барабанные перепонки. Обычно в такой ситуации Юсти с огромным и абсолютно искренним удовольствием выласкивает обоих, вымотанных мощным оргазмом омег до состояния сладко спящих тряпочек. Вылизывает, выцеловывает, ловит ладонями остаточные волны дрожи, прокатывающиеся по нежным телам. Но не в этот раз. Игорю даже не нужно ничего объяснять — он и сам не дурак и все видит своими глазами. И то, что происходит с чувствительностью Алекси, если он кончает от одного прикосновения между бедер и скользкого трения по соскам — тоже. В этот раз привилегия сладкого неторопливого послевкусия успокаивающих ласк целиком и полностью принадлежит Игорю. И только тогда, когда тот сам, аккуратно стёкший вбок с разнеженного и взмокшего капитана, чтобы ненароком не придавить своим весом, наконец приподнимает встрепанную макушку. Удержаться от соблазна физически невозможно — острый лисий подбородок опускается прямиком между окруженных россыпью родинок ребер и губы накрывают едва начавший бледнеть и смягчаться сосок. А буквально через мгновение глаза недоуменно округляются и губы охватывают его плотнее, вырывая из едва начавшего приходить в себя финна вымученно жалобный стон. Юсти даже не сразу понимает, что происходит, но Игорь приподнимает тонкое запястье и сгибает все еще подрагивающие пальцы, очевидно подзывая к себе. Наверное, это можно воспринимать как прямое разрешение, пусть и не от того, от кого следовало бы, и окруженные колкой щетиной губы накрывают второй, снова в мгновение собравшийся в напряженный комочек, сосок. Глаза округляются иронично зеркально. На языке растекается непривычный, совершенно не похожий на то, что он впитывал всеми своими рецепторами, вылизывая обоих балансирующих на грани оргазма омег, вкус. Это даже... не молоко. Это скорее то самое печенье, которое ты окунаешь в горячую кружку, подернутую характерной парной пенкой, с совсем легкими свежими нотками не то родной и любимой хвои, не то молодой садовой зелени, подросшей на бабушкиной грядке. Губы смыкаются сильнее, бессознательно пытаясь втянуть в себя этот удивительный вкус, выжать еще хотя бы каплю, чтобы распробовать его еще ярче, и по замершей с застрявшим в легких воздухом груди прокатывается крупная, мощная судорога, заставляющая так же прекрасно ощущающего ее Игоря вздрагивать и отстраняться, машинально опуская взгляд. По той самой возбуждающей темной дорожке внизу трогательной округлости растекается поблескивающая характерными лужицами узнаваемая полупрозрачная густота.