Your Best American Girl

«И как это могло произойти..? Какая глупость – драка Столпов прямо на территории лечебного поместья... Чёрт возьми, чёрт возьми, где Кочо-сама, когда она так нужна?! Тот Столп просто сумасшедший, я клянусь, я мог бы... Не знаю, упасть в обморок, если бы он бросился на меня, как на Томиоку-сана! У него ещё и рука тяжёлая, я ведь был с ним на миссии и попал в медицинский блок из-за него! Боже, Господи, как болит нога... Я же сейчас правда упаду!»

      Мурата, нервно цепляясь за стену в попытке облокотиться на неё, вылетает прямиком на Шинобу, которая, неспешно шедшая по коридору всего секунду назад, теперь оказывается стоять с удивлением в распахнутых глазах и напряжённым телом в руках. Истребитель, готовившийся к болезненному удару об пол и не получивший его, облегчённо выдыхает и расслабляется, но только до тех пор, пока Кочо не нависает над ним, улыбаясь привычно очаровательно, пусть и с ноткой раздражения в подрагивающих уголках губ.       – И что это такое? – спрашивает она, после чего, крепче прихватив Мурату, осторожно ставит его на ноги, позволяя ему, достаточно высокому, опереться на её хрупкую фигуру. Со стороны это может выглядеть странно или забавно, но ей совсем не смешно от неловкой ситуации, из-за которой Мурата пристыженно опускает глаза и мямлит что-то невнятно, как нашкодивший ребёнок, ждущий своё наказание в форме отчуждения от родителей. – Ты знаешь, что должен быть в постели ближайшие сутки. Сотрясение мозга – не шутки, даже если оно в лёгкой форме. Стоит тебе неудачно упасть и удариться головой, как твоё состояние ухудшится. У тебя может развиться-...       – Кочо-сама, мне правда очень жаль, но там..! – Мурата неловко, с очевидной нервозностью восклицает, по привычке взмахнув руками, из-за чего он неуклюже пошатывается и наваливается на стену, поддерживаемый Шинобу. Она, заметив рвение истребителя ей что-то рассказать, временно смягчается и медленно ведёт его к палатам, крепко сжимая его запястье пальцами и проверяя пульс.       «Сердечные сокращения переваливают за сотню, небольшая отдышка, потливость... Слабость в мышцах? Его бёдра непроизвольно подгибаются каждый раз, когда он делает шаг... Это из-за потери координации или всё-таки временной усталости?» – проносятся размышления в разуме Кочо. Она думает всего пару секунд, но, стоит ей заподозрить Мурату в нарушении постельного режима, как она принимает решение – резко бьёт его внешней стороной щиколотки по икре, вынуждая истребителя тихо вскрикнуть и почти свалиться на пол. Шинобу, толкнув его, помогает Мурате приземлиться на мягкую койку, которая, скрипнув, проседает под весом ослабшего парня.       – Кочо-сама, за что?!       – За нарушение постельного режима, – невозмутимо отвечает Кочо, а сама, сделав столь точный удар, лишь подтвердила свою теорию – слабость в мышцах вызвана недавно произошедшей, очевидно изнуряющей истощённое тело тренировкой. Она прекрасно знает это чувство, потому что раньше сама каждый раз после структурированной физподготовки валилась с ног, вселяя в себя силы доползти до постели лишь мыслью о том, что это поможет ей стать сильнее. – Ты выходил тренироваться, это легко заметить по твоему физическому состоянию. И зачем?       – Кочо-сама, Вы неправильно поняли! – уверяет её Мурата, но её скептически приподнятая бровь и сложенные под грудью руки вынуждают его замяться и исправиться уже другой фразой: – Нет, Вы правильно поняли, но не в этом же дело!       – В чём же тогда, раз не в твоём небрежном отношении к указаниям доктора? – снова давит Кочо, и истребитель совсем сжимается под её взглядом, нервно перебирая дрожащие от волнения пальцы. «Она действительно пугающая...» – думается Мурате, но он быстро выпрямляется и собирает мысли в кучу, стоит ему вспомнить, зачем он всё-таки так рьяно искал Шинобу.       – Мы вышли потренироваться с Томиокой-саном... – истребитель тут же обрывается, заметив, как воздух, словно тетива, напряжённо натягивается, готовясь пронзить пространство ударом. И этот удар определённо последует прямиком от Кочо, которая раздражается ещё сильнее при одной только мысли, что один из Столпов, кто должен быть ответственным не только за своё здоровье, но и за здоровье других, осмелился вытворить подобное прямо у неё под носом. Томиоку не спасает даже то, как Мурата нервно оправдывается, тараторя: – Томиока-сан здесь ни при чём, я сам инициировал спарринг и настоял, он долго отказывался, это моя вина-!       – Это неважно, – отмахивается Шинобу, всё ещё неодобрительно хмуря брови на истребителя и постукивая кончиками пальцев правой руки по предплечью левой, держа плечи приподнятыми. – Что произошло дальше?       – Мы тренировались... Это было обычное фехтование, Томиока-сан критиковал мою технику и указывал на стойку, когда вмешался другой Столп! Ши... Шина-? Шизу... – Мурата неловко почёсывает свою голову, пытаясь вспомнить фамилию Столпа, и Кочо напрягается, стоит ей понять, о ком он говорит.       – Шиназугава.       – Да, вроде так! Он бросился на Томиоку-сана с такой яростью, что я испугался и сразу пошёл искать Вас... Шиназугава-сама требовал спарринг или что-то вроде... – последние слова истребитель бормочет уже неуверенно, стихая, потому что Шинобу спешно подходит к окну, распахивает его и высовывается, почти поднимая ноги от земли, чтобы взглянуть на тренировочную площадку и прислушаться к звукам там. Треск дерева, грузные шаги, скользящий под ботинками песок и... Шиназугава. Его голос очень сложно не узнать.       – Жди здесь и, прошу, больше не нарушай рекомендации доктора, – спокойно просит Кочо, немного улыбнувшись Мурате и поправив своё хаори в попытке успокоить свои мысли. «Томиока-сан, ты ведь не глупый мужчина... Тогда почему ты снова провоцируешь других? Ах, я уверена, ты, пусть и ненамеренно, снова навлёк на себя чужой гнев,» – Шинобу размышляет об этом, ведомая в умозаключениях интуицией.       Она оказывается права. Возможно отчасти, а возможно полностью. Всё-таки никто не знает, решил бы Шиназугава устраивать драку с таким рвением, если бы не неосторожно брошенная фраза: «Я не тренируюсь с теми, кто не равен мне по силе». Стоило Санеми услышать это, как его кровь забурлила, требуя действий, движений, которые вскоре резкими выпадами посыпались на Томиоку.       – Я всё ещё не равен тебе по силе, а?! – раздражённо вскрикивает Шиназугава, шумно выдыхая и на очередном рывке пытаясь задеть Гию сильным ударом почти треснувшего деревянного меча, рукоятка которого гнётся под крепко стиснутыми пальцами Санеми.       Томиока ничего не отвечает. Только щурится от поднимаемого мечущимся оппонентом ветра, который несёт за собой пыль тренировочного поля. Он старается уворачиваться, не бить первым и не напрягать мышцы ног, чтобы аккуратно наложенные Кочо швы не разошлись. Этот спарринг – глупый, нечестный и импульсивный. Но Гию позволяет Шиназугаве развлекаться, представляя ему себя почти как игрушку, которая, сколько не пытайся до неё дотянуться, продолжит ускользать.       И это нервирует Санеми. Его движения становятся быстрее, он остро разрезает воздух хаотичными ударами, приходящимися с разных сторон и углов. Всё, лишь бы достать до красивого лица и оставить на нём мимолётный след. Будь то синяк, царапина или пыльное пятно.       – Хватит уворачиваться, чёртов слабак! – Шиназугава рычит, как только он, переусердствовав со скоростью и силой очередного выпада, свалился на землю и пропахал её локтем и коленом. Но почти сразу же Санеми вскакивает и, шаркнув подошвой о мелкие камешки, бросается на Томиоку со спины. Он ведёт себя вправо, а деревянный меч – влево, чтобы окружить Гию и не дать ему возможности уклониться. Желаемая реакция заставляет Шиназугаву широко ухмыльнуться и засмеяться, стоит его оппоненту неохотно отразить удар, отбросив чужое тело в сторону. – Ты так гордо заявлял о своей силе, чтобы сейчас отказываться сражаться?! Ты чёртов трус, Томиока!       Удар, ещё один и ещё, но Томиока ускользает, утекает из под меча в последний момент, постоянно находясь в расслабленной позе, которая становится для Санеми спусковым крючком. «Становится сложнее...» – проносится в голове Гию, когда ради очередного рывка в сторону ему приходится опереться на болезненно пульсирующую в районе бедра ногу. Шиназугава гневается, его сила подпитывается раздражением, и оно, будто пламя, разгорается внутри него, и даже ледяная прохлада волн в синих глазах не может успокоить огненный ураган. Вихрь растапливает лёд, и на виске Томиоки проявляется капля пота, стоит ему сжать губы, чтобы не зашипеть. Дела плохи.       Гию не знает, как сказать Санеми о том, что его швы разошлись, а стекающая по его ногам жидкость – не его урина, вызванная страхом, а кровь, спровоцированная спонтанным спаррингом. К счастью, а может и к сожалению, говорить ему не приходится. Потому что уже в следующую секунду в глазах темнеет, и даже такая заминка позволяет Шиназугаве взять верх в их битве.       Санеми бросается на Томиоку, уже давно откинув в сторону деревянный меч, и удивляется отсутствию сопротивления, из-за чего баланс рушится. Он уже почти привык к странному удовольствию, бурлящему внутри него от игры в кошки-мышки, но всему приходит конец. И их время резко обрывается, когда оба тела с глухим шумом и сбивчивым дыханием падают на пыльное тренировочное поле.       – И чего ты не увернулся? – с недовольством цокает Шиназугава, толком не придя в себя и не осознав свою победу, но поняв, что триумфа его выигрыш не принесёт. Томиока проиграл слишком легко, слишком быстро, и Санеми сразу же начинает подозревать его в намеренном прекращении спарринга. А Шиназугава ненавидит, когда ему поддаются, поэтому, стоит ему подняться с Гию и осесть на землю рядом с ним, как он начинает едва не кричать: – Чего ты не увернулся, я спрашиваю?! Чёрт возьми, первый раз я заставил твой зад сразиться со мной, и ты закончил всё так быстро! Зачем-?!       – Шиназугава-сан и Томиока-сан! – слышится голос Шинобу вместе с её лёгкими шагами, и Санеми закатывает глаза, понимая, какая жуткая лекция ждёт их обоих. Шиназугаву – особенно.       – Всё в порядке, Кочо, – привычно тихо говорит Томиока и неспешно поднимается на ноги, оттряхивая больничную одежду от пыли и последний раз опуская взгляд на два забытых в пылу драки меча.       – Вы оба должны знать, что драки в Корпусе запрещены, особенно между Столпами! Вы должны быть примером для молодых истребителей, а не посмешищем, – тщательно скрывая своё раздражение, Кочо быстро осматривает тренировочное поле и подходит к Гию, коротко оценив глазами Шиназугаву на наличие каких-либо травм. Но, кроме содранной кожи на локте и грязи на щеках от его собственных ладоней, утирающих потное лицо, она ничего не находит. Поэтому Шинобу переключает своё внимание на Томиоку, очевидно осуждающе тыкая его в грудь. – Это ужасно безрассудно с твоей стороны, Томиока-сан! Я недавно зашила твои раны, тебе нужен постельный режим, чтобы быстрее восстановиться и быть готовым к поручениям от Корпуса! Ты совсем не уважаешь ни мой труд, ни желания Мастера, раз с такой небрежностью относишься к своему здоровью.       – У меня всё в порядке, – коротко бросает Гию, но Кочо не брезгует сесть на корточки и взглянуть на стекающую по ноге Томиоки кровь. Её действие вынуждает того выдохнуть тихое: – Прошу прощения, Кочо.       – Прощения он просит, посмотрите на него... – шепчет Шинобу себе под нос, но не может ворчать слишком долго, когда у неё есть работа – снова зашить раны Гию, пока те не впитали в себя пыль тренировочного поля и грязь испачканной больничной одежды. – Сможешь идти, Томиока? Постарайся не опираться на левую ногу слишком сильно, рана там достаточно глубокая... Шиназугава-сан, ты тоже приглашён пройти в кабинет со мной. Мне нужно удостовериться, что ты не ранен, и провести с вами двоими беседу.       Два взгляда, раздражённый и холодный, соприкасаются на мгновение в месте, где встречают лицо невозмутимой Кочо. Но вскоре в них мелькает смирение, и с губ Томиоки и Шиназугавы почти одновременно слетают выдохи, оповещающие Шинобу об их готовности пройти в поместье.       Из окна на них смотрит заинтересованный Мурата, пялясь ещё пару секунд, чтобы после с лёгким стыдом прикрыть ставни, не желая быть замеченным во время подглядывания и подслушивания. «Никогда бы не подумал, что у Столпов такие... Напряжённые отношения между собой. Да и Томиока-сан... Я запомнил его совершенно другим! Сейчас он такой... Непривычный что-ли?» – думает истребитель, медленно соскальзывая головой на подушку и поудобнее поправляя одеяло на своих плечах, и его взгляд приземляется на всё те же два фрукта на его прикроватной тумбе. Персик и мандарин... Достаточно символично.       Безупречный и красивый, но безумно мягкий и чувствительный снаружи, персик имеет твёрдую косточку внутри, стержень, который удерживает саму суть, естество плода. Он лежит рядом, представляясь знакомым и родным, даже если его вкус таковым не является. А поодаль, будто отстраняясь, находится фрукт, что отталкивает своей твёрдой кожицей снаружи, вынуждая сдаваться на полпути к его раскрытию. Внутри же у него нет стержня – лишь мягкие дольки, которые распадаются, стоит только распахнуть оболочку. С ним нужна особая осторожность, ведь, если надавить на деликатную частичку целого пазла сильнее положенного, то та расползётся под пальцами, пустив едкий сок, почти яд, в котором фрукт находит защиту самого себя.       Мурата, конечно, не думает об этом, глядя на лежащие персик и мандарин, и тем более не проводит нити к образам Томиоки, которые постепенно формируются в его голове. Он просто засыпает, слыша отдалённые шаги по направлению к офису Шинобу, и вскоре по палате разносится тихое сопение, переходящее в храп.       – И почему ты не остановил меня? – в который раз за день жалуется Санеми, нахмурившись и недовольно сложив руки на груди, пока его взгляд неспешно проходится по обнажённому бедру Гию. По светлой коже течёт кровь, капли пачкают постеленную на кушетку марлю, а некоторые струйки бегут вниз по колену Томиоки, из-за чего его загривок покрывается волнами мурашек, вызванных контрастом горячей жидкости и прохладных конечностей. – Я же не монстр какой-то... Откуда мне знать, что ты ранен?! Мы виделись недавно, и ты был в порядке...       – Ты знал, что у меня ранение на ноге, – возражает Гию, упоминая небольшое ранение близ шиколотки, которое умелые руки Кочо уже заштопали. Шиназугава слегка дёргает плечами в молчаливом возмущении. Он хочет что-то сказать, но остаётся глух как из уважения к факту того, что он находится в чужом поместье, так и из-за толики стыда, который неприятно колит его прямо в горло, вынуждая ворчать в попытке защитить самого себя. Томиока всё-таки отчасти прав. – И я в больничной одежде.       – Чёртов умник... – слышится от Санеми, когда он отворачивает голову к окну и отстранённо смотрит на качающиеся от ветра листья. Почти в тот же момент дверь со скрипом приоткрывается, и Шинобу вновь возвращается в комнату со стерильным тазиком воды, от которой тонким шлейфом аромата веет травами. Томиока подаёт Кочо марлю, и та начинает обеззараживать рану, чтобы после начать крепко сшивать кожу, стараясь делать всё эффективно и в ритме. Ей не очень хочется возиться здесь, делая неблагодарную работу, но заботиться о других – её долг, обязанность, которую она не против выполнить. И параллельно отчитать Шиназугаву.       – Шиназугава-сан, я надеюсь, что ты понимаешь, как важны правила Корпуса, – начинает Шинобу издалека своим до нервозности мирным голосом, что содержит в себе нотку угрозы. Впрочем, чтобы услышать эту толику, нужно очень хорошо прислушаться. Или взглянуть на её лицо и увидеть пульсирующую венку на виске. – И понимаешь, что драки между истребителями могут привести Корпус к разладу. Это сделает нас неэффективной организацией по борьбе с демонами.       – Всё я понимаю! – отфыркивается Шиназугава, топнув ногой и крепче прижав предплечья к груди, показательно выкатив свой торс в гордой стойке, только на вид неприступной для Кочо. Но та знает, куда надавить, чтобы найти уязвимое место. И именно поэтому Санеми не любит посещать это поместье, ранен он или нет.       – Это была не драка, – всё продолжает настаивать на своём Томиока, почти невозмутимый в момент, когда Шинобу вытирает края кровавой раны смягчающей боль жидкостью. Но, стоит ей сделать более резкий стяжок на коже, как он замолкает, остро вдохнув сквозь стиснутые зубы. – Спарринг... Всего лишь спарринг, Кочо...       – Спарринг с раненным не несёт никаких положительных последствий и не является равным боем, – Кочо поправляет, не в силах не вставить своё слово в абсурдную попытку Гию покрыть Шиназугаву. Со слов Мураты драку (а она будет называть это именно так) спровоцировал Санеми, и она охотно в это верит, потому что Томиока предпочитает не тренироваться с другими Столпами, даже если те, как в случае с Шиназугавой, очень настаивают на этом. – Сиди смирно. Я принесу ещё бинт и обезболивающее. И ты, Шиназугава, рассмотри моё предложение обработать твой локоть. Даже если это «всего лишь царапина», то под ободранную кожу может проникнуть инфекция, гной и...       – Я понял, – коротко бросает Санеми и только потирает грязными кончиками пальцев свой пульсирующий болью локоть, чем вызывает лёгкий приступ гнева и отвращения у Кочо. «Просто улыбайся, Шинобу, они скоро уйдут, и твоё поместье погрузится в спокойствие...» – едва не мечтательно убеждает себя Шинобу и улыбается уголками губ, выходя из процедурной, которая является ещё и её кабинетом. – Надоедливое насекомое...       – Впервые я с тобой согласен... – бормочет Гию скорее самому себе чем Шиназугаве, который в свою очередь продолжает сверлить Томиоку взглядом. Но тот невозмутимо сидит на месте, прослеживая кончиками пальцев стяжки свежих швов, которые узором покрывают его кожу, чтобы после оставить за собой значительные шрамы. Но к ним Гию уже привык. Как и к боли. Или он только убеждает себя в этом?       – Ты должен мне спарринг, Томиока, – ворчит Санеми, его руки всё ещё чешутся от желания схватить за тренировочный меч и врезать Томиоке, вызвать его на честный бой, в котором выйти победителем – дело принципа. Но всё-таки быстро брошенный взгляд на затянутую рану на одной ноге Гию и на перебинтованную «царапину» на другой усмиряет его пыл на время. «Драться с раненным действительно не слишком развлекающе. Да и это чёртово гибкое, как сама вода, тело вечно ускользало... Я достану тебя, Томиока,» – обещает Шиназугава сам себе, с лёгкой усмешкой на губах смотря в синие глаза Томиоки, который наконец соизволил поднять на него голову. «Я достану тебя в честном бою и докажу, что я сильнее. Я достоин больше, чем ты.»       – Хорошо, – только и отвечает Гию, но не уверен, что собирается держать своё согласие слишком долго. Возможности сразиться ещё раз в рамках тренировки навряд-ли представится, а нелюбовь Томиоки выходить из своего поместья усложняет возможность Санеми поймать его бродящим по территории Корпуса без дела и напомнить о невзначай данном обещании. – Почему ты так хочешь сразиться со мной?       – Потому что я хочу надрать твою высокомерную задницу и спустить тебя с небес на землю! – сразу же самодовольно фыркает Шиназугава, чем вызывает недоумение Гию и его слегка вскинутую бровь. Впрочем, вскоре он тонко хмурится, отведя взгляд в сторону, а после его лицо принимает привычное спокойное выражение. Он выглядит безразличным к словам Санеми, хотя внутри его даже задевает такое отношение. Шиназугава щурится, наблюдая за Томиокой, и добавляет уже тихо ещё причину: – И ты единственный из Столпов, с кем я не тренировался. Я должен отточить свою технику на любые дыхания и манёвры, которые могут быть у противника.       Гию ничего не отвечает, но внутри него тихим пламенем трещит всё то же восхищение, которое он всегда испытывает к Санеми. Он старательный, упрямый и настойчивый. Его ярость питает его силу, увеличивает её и делает необузданной, почти дикой. Это то, чего Томиока никогда не испытывал, потому что его идеал мастерства: спокойствие, сосредоточенность и плавность, которые были присущи его ментору и которые он постарался перенять. Но темп Шиназугавы, с которым тот бросался на него, нанося размашистые удары, всё ещё кружат его голову.       – Это похвальное стремление... – комплимент срывается с губ ненамеренно, без лишних раздумий, и Гию прикусывает язык сразу после того, как брови Санеми сводятся к переносице, и острый взгляд пронзает тело насквозь. Ему быстро становится стыдно. Лихорадочный румянец покрывает не щёки, но кончики ушей, которые за мгновение вспыхивают. Виски пульсируют из-за прилива крови, и облегчить внезапно нахлынувшее смущение, удивившее Томиоку и застигнувшее его врасплох, может только Шиназугава.       – Мне не нужно твоё одобрение, – ворчит Санеми, и Гию выдыхает, осторожно поднимаясь на ноги и спуская свободную штанину на заштопанную рану, не дожидаясь Кочо с бинтами. Впрочем, стоит ему тронуть кончиками пальцев ручку двери, как та распахивается, и Шинобу входит в кабинет, снова усаживая Томиоку на кушетку, чтобы затянуть ранение для «исключения возможности попадания инфекции в швы».       До палаты Гию хромает сам, не опираясь на предложенное плечо Кочо, и та в очередной раз дразнит его с лёгкой улыбкой на губах. Но, стоит трём девочкам-бабочкам подбежать к ней и начать сбивчиво что-то спрашивать, как ей приходится удалиться, предварительно попросив Томиоку на этот раз соблюдать правила своего лечения.       – Спасибо, – внезапно шепчет Гию, когда Шиназугава, повернувшись к нему спиной, собирается уходить из поместья. Санеми поворачивается, немного поражённый благодарностью и не совсем понимающий, за что тот благодарит его. Он, признаться, ожидал от Томиоки обвинений: всё-таки Шиназугава действительно накинулся на него и спровоцировал подобие драки.       – За что? – с подозрением спрашивает Санеми, и Гию, неопределённо качнув головой в сторону и опустив её, молчит ещё пару секунд.       – За то, что попросил Сорая помочь мне, – отвечает Томиока и, оперевшись ладонью на дверной косяк, чтобы сместить вес с раненный ноги, снова поднимает глаза на Шиназугаву. «Может быть... Может быть Чино-сан была права, и раньше Томиока был другим?» – спрашивает сам себя Санеми, когда холодный взгляд Гию будто смягчается. Нет, он всё такой же отстранённый и невозмутимый, но внутреннее спокойствие и какое-то умиротворение определённо сменяют привычную корку защитного льда. Если Томиока не такая непробиваемая глыба, то, может быть, Шиназугава ошибается?       – Не за что, – фыркает Санеми, а после, крепко сжав ладони в кулаки, выпаливает резко и несколько импульсивно: – В прошлый раз ты дал мне дельный совет, и я... Хочу попросить ещё одного. Что ты делаешь, когда не можешь ни за что взяться? Когда вещи валятся из рук, нельзя податься ни туда, ни туда, и... И тебя просто что-то переполняет.       Шиназугава не знает, зачем спрашивает совета у Гию. Возможно он правда настолько устал от переполняющих его эмоций в последнее время, возможно ему больше не к кому обратиться, возможно ему интересно, а возможно... Он просто хочет услышать ответ Томиоки. Подтвердить что-то для себя, соотнести образ ребёнка, который ему открыла Чизу, с образом взрослого. Но Гию молчит. Минуту, две, и в одно мгновенье терпение Шиназугавы лопается. Он резко отворачивается, передёрнув плечами от раздражения и укола стыда, который забирается под кожу, когда он понимает, как глупо было пытаться понять Томиоку. Да и зачем ему это?       – Забудь. Я просто не выспался, вот и несу всякий бред, – Санеми почти оправдывается, сунув руки в карманы и грузно зашагав в сторону приоткрытого сёдзи на улицу. Но ему приходится остановиться уже на пороге, когда спокойный голос Гию доносится до него.       – Когда я не знаю, куда мне деться от самого себя, я просто лежу и думаю обо всём. Обо всём, что произошло и что меня переполняет, – он отвечает тихо, едва не шёпотом, будто делится секретом. И Шиназугава сразу принимает этот секрет, резко кивает, всё ещё желая убраться подальше из-за толики стыда в желудке.       – ...Спасибо.       – Не за что.