Постфактум

— Скажи, ты свободен сегодня вечером? Феликс вздыхает удручённо. Так, будто дурные вопросы от Хёнджина — это последнее, что ему хотелось бы услышать сейчас и когда-либо вообще. — Занят. Коллега позвал меня выпить. Хёнджин не отвечает. Молчит. Сразу знал, какой получит ответ, но внутри теплилась робкая надежда. Ковыряет вилкой невкусный омлет, обидчиво поглядывая на телефон в руке парня. Когда-то во время завтрака Феликс смотрел на него, смущал влюблённым взглядом и рассказывал, насколько Хёнджин красив спросонья, а не пялился в экран с таким огромным безразличием, что становилось больно. Между ними давно нет никакой страсти, той безграничной любви из книжек и даже обычного уважения. Хёнджин не помнит, когда его возлюбленный последний раз засыпал вместе с ним. Он возвращается домой поздно вечером и уходит рано утром, порой раньше, чем светает, не озвучивая ему ни слов любви, ни планов на день, ни элементарных прощаний и приветствий. Хван старался решать всё разговорами и пытался отвлекаться, когда разговоры не помогали. Искал отдушину в выпивке, но не переставал думать даже будучи пьяным настолько, что не удавалось стоять на ногах. Потом плакал. Много, долго, громко. Рыдал навзрыд, бился в истерике. Срывался на Феликса, даже пытался его ударить, когда вновь напился, но опустил во всех смыслах руки, когда тот даже не заговорил с ним после этого, а взглянул с нешуточным безразличием и ушёл спать. Вот так просто. Эти отношения гадкие, подлые и нездоровые. У них нет шанса на исправление, и всё определённо точно ведёт к расставанию, только вот Феликс ни на что подобное ни разу даже не намекал, а Хёнджин слишком слаб, чтобы сделать первый шаг назад. За полгода они отдалились так сильно, что складывалось ощущение, будто Хёнджин и вовсе не знает человека, с которым живёт. Он давно забыл его любимый цвет и жанр фильмов. Не помнит любимого блюда и перестал рисовать на его портретах веснушки, потому что бессовестно забыл их расположение. Раньше помнил каждую по форме и цвету. Разглядывал их и трогал, когда Феликс засыпал у него в руках. Он не уверен, что всё ещё любит, но за пять лет отношений привязался так сильно, что для того чтобы отпустить придётся стереть память. — Тебе не кажется, что между нами что-то меняется? — спросил он у Феликса, когда проблемы только начались. Тот же глянул недоверчиво. — Если мы поругались один раз из-за быта, то это не значит, что всё идёт ко дну, Хёнджин. Он вздохнул тогда разочарованно, потому что помимо дурацкой ссоры Феликс второй день подряд ночевал не дома, не писал и не звонил ему с работы в течение недели и больше месяца не говорил, что любит. Но это, возможно, мелочи. Единственное, что оставалось на месте — это секс. Но теперь, почему-то, грубый. Без поцелуев и прелюдий. Феликс всё чаще отказывался быть снизу и всё реже оставался с ним в одной кровати. Сбегал куда-то без объяснений. Так просто одевался и хлопал дверью, будто оставаться с Хёнджином в одной постели было мерзко. Иногда возвращался после того, как покурит, иногда не приходил до утра. Оставлял Хёнджина одного с таким огромным безразличием, будто бы он грязная эскортница, а не его единственный возлюбленный. Сначала Хёнджин лил слёзы. Когда впервые Феликс отвернулся, пока он тянулся за его губами, было больно. Когда впервые ушёл сразу после того, как довёл себя до пика, было невыносимо. Хван терзал себя догадками и сомнениями, не спал ночами и много плакал; ночевал у друга почти неделю подряд, надеясь, что Ли после этого осенит хотя бы на самую никчёмную долю. Однако Феликс даже не заметил его пропажи. Сейчас стало всё равно, желает ли его Феликс по-настоящему или трахает лишь чтобы снять стресс. Быть может, для наслаждения и слияния душ он давно спит с кем-то другим? Хёнджин позволяет уложить себя на лопатки и грубо стянуть с ног джинсы. Закрывает глаза, не смеет смотреть, потому что знает, что не увидит в чужом взгляде ничего нежнее похоти. Не пытается поцеловать. Раздеть его в ответ не пытается тоже. Лежит смирно и покорно ждёт, кусая губы, чтобы не расплакаться под ним несдержанно и жалко. А остановился бы Феликс, если бы увидел на чужих щеках слёзы? Пожалел бы, если бы Хёнджина сотрясли рыдания? Приласкал бы его, как когда-то давно? Мир рушится, когда среди собственных молчаливых криков и скрипа кровати он слышит бархатистый, глубокий мужской голос. — Ты безумно красив сейчас. И всегда. Хёнджин замирает. Задерживает дыхание, вслушивается в каждый шорох, надеясь, что ему не послышалось. Надеясь, что не показалось. — Ты что-то сказал? — спрашивает тихо, робко, почти пугливо. С такой осторожностью, будто ему страшно. Ему не отвечают ни секундой, ни пятью позже, зато целуют в губы отчаянно и так страстно, словно без этого закончится в мире кислород. Хёнджин умирает, задыхается, снова умирает и крупно дрожит, когда Феликс начинает целовать его ключицы. Выгибается и хрипло стонет, когда нежная ладонь начинает поглаживать его снизу. Закатывает глаза, запрокидывая на подушки голову и сильнее раздвигая ноги, когда чувствует себя на грани. Вспышка. Оргазм. Феликс падает на него, а Хёнджин обвивает всеми конечностями его тело, желая расспросить обо всём, как только к ним вернутся силы. Ли рушит все планы в один миг, когда настойчиво выпутывается из плена чужих рук, находит на полу свою одежду и ретируется в коридор в такой огромной спешке, будто за ним бегут с ножом. В следующую секунду захлопывается входная дверь. Он ушёл. Снова. В груди резко становится так больно, словно его ударили чем-то тяжёлым. Пронзили кожу чем-то острым. Хёнджин закрывает руками лицо, думая, что вот-вот заплачет снова, но слёзы не текут, словно закончились вовсе. Он засыпает на удивление быстро и надолго. Просыпается в обед и не удивляется ни капли, когда не обнаруживает рядом с собой Феликса. Только вот он не появляется и завтра. И послезавтра. И на следующей неделе тоже. И даже после неё, когда начинается ноябрь. Хёнджин логично предполагал, что Феликс его бросил. Уехал навсегда, нашёл новый дом. Но все документы, даже самые необходимые, лежали на своих местах. Ни одна вещь, помимо тех, в которых он ушёл в ту ночь, не пропала из гардероба. Деньги из копилки никто не доставал. Даже чёртов телефон Феликса безропотно пылился на кухонном столе. Пиком для него стал звонок от матери Феликса, которая всю жизнь терпеть Хвана не могла и не общалась с ним даже по праздникам. Быть может, это Феликс пытается с ним связаться? От одной лишь мысли крутит живот, а пальцы сами принимают вызов. — Миссис Ли, добрый вечер. Что-то случилось? Во рту отчего-то пересыхает. Он усаживается в кресло, потому что ноги его перестают быть опорой. В какую-то секунду становится так тревожно, словно его уже ведут на смертную казнь, но Ли всё ещё не произнесла ни слова. Из динамика неожиданно доносится женский плач. Молчание. Секунда. — Мой сын мёртв. Феликс мёртв. Пусто. В мире в один миг не остаётся ничего. В ушах звенит неистово громко. От этого шума хочется сбежать. Спрятаться. Умереть, лишь бы не сходить с ума. Убедить себя, что это сон. Сделать всё, чтобы проснуться. Проснуться. Проснуться. Проснуться. В следующее мгновение становится так плохо, как не было никогда до этого. Боль окутывает всё его тело, заползает под кожу, пробирается в кончики пальцев, впивается в сердце, становится его реальностью. Руки слабеют. Телефон летит на деревянный пол, а следом на колени падает Хёнджин, когда рвотные позывы больше не удаётся сдерживать. Его всего трясёт, когда он ударяется головой о твёрдый паркет и рыдает так неистово, словно умирает в эту секунду сам. Бьёт себя, царапает кожу рук, будто виноват в смерти возлюбленного, будто это грех на его душу, будто мог его спасти. Задыхается в рыданиях больше двух часов и вмиг осознаёт, сколь ему совестно за недавние сомнения в собственных чувствах. За то, что пытался поднять на него руку. За то, что не уберёг самого близкого и нужного ему человека. Он любит Феликса больше жизни. А если Феликса больше нет, то зачем же ему жизнь? С этой мыслью он звонит на номер, что первым высвечивается в телефонной книжке и просит приехать. Не потому что не желает быть один, а потому что боится убить себя. Ночь он переносит с трудом, но остаётся жив.

***

Хёнджин не верит, когда ему озвучивают причину смерти. Передозировка наркотическими веществами. Странному поведению Феликса вмиг находится объяснение. Хёнджин осознаёт, почему Ли так долго не появлялся дома, сбегал ночами, часто врал и много нервничал. Вместе с этим он снова начинает рыдать. Молится богу, чтобы всё это оказалось бредовым кошмаром, хотя никогда в него не верил. После похорон становится хуже. Ему диагностируют тяжёлую депрессию и выписывают гадкие антидепрессанты, после которых жутко клонит в сон. Хёнджин берёт больничный и закрывается в пустой квартире, подпуская к себе только самого близкого друга, чтобы тот подставлял плечо для слёз и иногда заносил продукты. В одно утро он чувствует резкий прилив сил и решает, что хочет выкинуть вещи Феликса. С боевым настроем достаёт мусорные пакеты, но буквально через пару секунд заливается слезами, потому что первое, что он видит, когда хватает из шкафа его кожанку – это выпавшее из кармана кольцо Ликса и непонятная бумага. Хёнджин отскакивает на метр, роняя из рук одежду. Его трясёт, когда он тянется за помятым куском бумаги, словно тот укусить его может, вцепиться в ладонь. В следующую секунду он видит до боли знакомый почерк и осознаёт, что в руках у него предсмертная записка. «Если мне всё же хватит смелости не сжечь это письмо, то ты будешь первым и, надеюсь, последним, кто его прочтёт. Дорогой Хёнджин. Бесконечно любимый, желанный и родной. Я хотел бы извиниться перед тобой за всё. За то, что не любил тебя должным образом, за то, что врал и скрывал, за то, что не оправдал твоего доверия, за то, что всё испортил и за то, что оставил тебя. За то, что извинения эти ты читаешь на бумаге, а не слышишь лично из уст моих, тоже извини. Понимаю, как глуп, но мне столь стыдно, страшно и плохо, что пусть я лучше умру, чем буду дальше смотреть в твои чистые глаза и понимать, что по моей вине из них льются слёзы. Мне проще сбежать. Я чертовски слаб, но достаточно силён для того, чтобы это признать. Делюсь с тобой также тем, что умираю я не в первый раз. Попыток было много, возможно больше, чем ты себе представляешь, и я буду рад в каком-то смысле, если эта записка всё же попадёт тебе в руки, ведь это будет значить, что я смог. Может тебе стало неприятно от меня после того, как ты разузнал о моей зависимости, и я на тебя за это не в праве обижаться, потому что мне самому горестно от осознания того, кем я являюсь и до чего себя довёл. Я пытался бросить, но срывался, срывался и снова срывался. Казалось, я обезумел. Рассказать тебе пытался я тоже, но становилось так стыдно, что я скорее умер бы на месте, чем взглянул после рассказа своего тебе в глаза. Я знаю, что ты добрый человек и когда-нибудь сможешь меня простить, а даже если нет, то, наверное, так будет и правильней. Найди человека, что достоин твоего сердца, люби его и пускай он любит тебя не меньше. Я всё ещё помню, как сильно ты умеешь любить. Ни в коем случае не тоскуй по мне и пореже вспоминай. Знай, что я сильно люблю тебя, и буду продолжать любить даже если сердце моё больше не бьётся, ведь до этого оно целую жизнь билось для тебя. Прими сотни моих извинений и будь счастлив. Прощай». Последнее, что помнит Хёнджин — это отцовский револьвер у виска и пальцы его собственной руки, жмущие на курок. Вскоре его тело в незапертой квартире обнаружит сосед. А в руках — записка.