недосказанности

             Бокал за бокалом — до момента, пока воспоминания не станут осязаемыми, пока не почувствуешь забытые прикосновения родных рук.       Вспоминать, как перед сном каждый раз думаешь: «Пожалуйста, приснись мне опять».       Вспоминать, как перед сном каждый раз мелькают огненные локоны, и в голове лишь «Пожалуйста, только не снова».

# # #

      Когда Серёжа заходит в комнату, ему кажется, что это шутка.       Небольшая квадратная тёмная комната оснащена только настольной лампой; из мебели стол и два стула, один из которых уже занят. Человек сидит спиной, не поворачивается, но Серёже не нужно подтверждение того, кто именно тут находится, Серёже нужно проснуться — иначе происходящее не объяснить. Он давит в себе иррациональное желание сбежать (будто не засыпал каждую ночь с мыслью «Пожалуйста, приснись мне снова») и делает шаг к столу. Лакированные туфли по черной керамике стучат гулко, но собственное сердце перекрывает все звуки — Серёжа видит родные карие глаза и впервые за долгие годы теряется.       Воспоминания — пробитая дамба — затапливают собой всё. Хочется подойти ближе, дотронуться (ты правда настоящий? ты правда тут?), но Олег совсем не двигается, поэтому Разумовский застывает в полуметре, криво усмехаясь. Следовало ожидать. Всё, что ему позволено сейчас — сесть напротив.        — Во-первых, благодарю за участие в проекте! — раздается голос Юли откуда-то сверху. Серёжа бегло оглядывает углы, примечая уже мигающую камеру в правом верхнем. — Итак, объясняю правила. На столе карточная колода с вопросами. Каждый из вас должен по очереди вытягивать карту и зачитывать партнеру, а партнёр в свою очередь обязан дать максимально честный и желательно развернутый ответ. На каждого игрока полагается четыре карты и один вопрос на усмотрение.       Олег впервые реагирует хоть как-то — губы поджимаются на мгновение. Серёжа садится напротив — опасно, очень опасно, но так притягательно — и не может оторвать взгляда. Уже всё равно, что там придумала Юля, спасибо ей большое; камеры забыты на вторую минуту после обнаружения. Есть сидящий напротив Олег, и этого достаточно, даже если это одноразовая акция на час.       а хотел ли этого олег? был ли он рад так же, хотя бы на одну десятую?        — Я начну.       Ни 'привет', ни чего-либо ещё. «Просто разберёмся с этим быстро, хорошо?» — вот, что это было. Серёжа моргает, ощущая, как вся радость оказывается пеплом, унесенным ветром. Его хватает только на слабый кивок — если так хочешь.       Волков даже не мешает колоду, не теряет времени и просто вытаскивает первую карту с начала.       — Почему ты выбрал меня? — ровно зачитывает он, не поднимая взгляда с пластмассового прямоугольника.       не смотреть. не видеть.        — Я думаю, это ты выбрал меня, когда начал защищать от хулиганов, — Сережа фыркнул. — У меня не было выбора.       — Выбор есть всегда, — Олег хмурится. — После выпуска из детского дома ты мог…       не звать меня с собой? не просить остаться?        — Не мог, — Серёжа улыбается мягко: «Ты и сам знаешь, что я не мог». Тянет карту. — Почему мы расстались?       Олег молчит минуты три — в голове настоящее перекати поле и смутные воспоминания, которых старался избегать три года ради того, чтобы теперь сидеть напротив человека, самого близкого и далёкого одновременно, и пытаться объяснить то, что объяснять надо было ещё тогда.        — Мы не подходим друг другу.       ты не подходишь мне.        — Это я слышал.       скажи мне прямо.        — Я устал, — Олег не договаривает вертящееся на кончике языка «от тебя», но Разумовский понимает и без этого. Отводит взгляд, кивает на колоду, мол, вопрос исчерпан. Олег ненавидит себя за то, что физически не может договорить: голос будто пропадает, горло немеет, и всё, что он может — сжимать зубы и слышать ворох не озвученных мыслей в голове.       я устал от тебя но это не твоя вина ты просто очень тяжёлый человек серёж мне очень тяжело быть рядом но это убивает меня        — В чём… — выдыхай, — была моя ошибка?       Разумовский пожимает плечами:        — А моя? — оба молчат. — Мы ведь не встретимся после этого больше, — даже не вопрос. Олег не отвечает, но этого и не требуется — понятно и так. Серёжа вздыхает. — Мне кажется ты боялся навредить мне, но я не хрустальная ваза. Если бы ты просто сказал… — Разумовский поджимает губы.       если бы бы просто сказал, что тебе тяжело находиться рядом. если бы ты просто сказал, что я разрушаю тебя. нас.        — У тебя остались ко мне какие-то чувства? — Серёжа фыркает от глупого вопроса, игнорируя внутреннюю дрожь. Оба ответа бы убили его.        — Я не знаю, — Волков, как чувствует, выбирает нейтральный. — Я бы пришёл, если бы тебе потребовалась помощь.        — Но ты бы не остался, — Разумовский наконец поднимает глаза, перехватывая взгляд почти черных глаз.        — Но я бы не остался, — соглашается Олег, будто не срывался несколько раз к знакомой квартире в особо тяжёлые дни, когда казалось, что состоит только из вины и сожаления: ты такой хороший, серёж, мне очень жаль, веришь, я бы не хотел, чтобы так получилось, прости меня? Будто не ощущал удавку у горла, и цепь — на сердце, как блохастая псина, которую приручили, а ей на улице, на свободе, привычнее и лучше.       Оставался на лестничной клетке между пролетами, скуривал три сигареты за раз, сидел на холодных бетонных ступеньках родной пятиэтажки, откуда сам же убегал с мыслью, что больше не вернётся, и просто боялся подняться чуть выше — боялся услышать, что нет. Не простят. Проще было жить в неведении, в предположениях: а что, если?..       Позже эти предположения Олега съедали заживо; вгрызались во все доступные места острыми зубами, оставляя следы.       а что, если бы я не ушёл?       а что, если бы всё наладилось? что, если бы мы смогли?       а что, если серёжа не справился сам — он же ничего не может, боже, ты оставил его там одного, чтотынаделалволков       а что, если серёжи больше нет?       Есть. Сидит прямо перед ним, смотрит, будто всё знает. Верно. Серёжа умный, он без Олега не пропадёт, везде найдётся, везде найдёт решение. Из них двоих только Волков не страдал от собственной гениальности. Серёжиной было достаточно обоим.        — Ты скучаешь?       Олег тупо смотрит на бумажку, затем — на колоду. Надо было поменять. Силы иссякают с каждым вопросом: и своим, и чужим.        — Ты мне снишься, — отвечает Разумовский. — Почти каждый день. Я всё ещё пользуюсь теми же марками продуктов и штук для дома, которые покупал нам ты. Разобрался в этом спустя полгода, наверно, но продолжаю брать их, потому что…       пожалуйста, не продолжай, я не хочу этого слышать        — Ты будто рядом, — голос неаккуратно дрогнул, и он застыл. Сказать хотелось многое, правда. Например, об успешно выученных рецептах (тебе бы не пришлось всегда готовить, олеж, мы можем поделить готовку по дням); о просмотренных роликах на YouTube о том, как правильно убираться (ты знал, что ламинат не любит влагу? я случайно подпортил его. юля сказала, что это из-за моей техники мытья полов. не думал, что вода при уборке может доставить столько проблем); о больше не отложенном походе к терапевту (ты был как всегда прав и мне действительно был нужен специалист, мне жаль, что это так сильно отразилось на тебе).       «Я правда изменился, вернись, пожалуйста» душилось на корню. Серёжа должен делать это, как говорит терапевт и Юля, для себя, но делать ради Олега проще — так и жил в сопровождении мысленного «Олег говорил» и «Олег был бы рад». Терапевт назвал это туннельным мышлением, Разумовский назвал это здоровым решением — ориентироваться на Волкова было легче и безопаснее, учитывая собственные привычки.       Выдыхай.        — Ты сохранил мои подарки и совместные фотографии? — Серёжа снова забавно фыркает. — Я пожалуюсь Юле на ужасные вопросы.        — Да, — отвечает Олег. Разумовский открывает рот для очередной шутки, мол, видишь, спустя столько времени приходим к соглашению! но Волков продолжает: — перед тем, как ушёл, забрал одну. В армии всегда в нагрудном кармане была, как переодевался — под подушкой. Всегда рядом.       Откровение за откровение — самый простой и рабочий вариант. Это казалось честным, но по-прежнему ужасно (непривычно) неловким. Олег тянется к колоде, стараясь не думать о том, как обычный ответ (когда-то) самому близкому человеку может вызывать дискомфорт, какой не вызывал даже жёсткий ритм службы.        — Был ли я хорошим партнёром для тебя?        — Ты был самым лучшим, Олеж, — выдыхай. — Я долго жалел, что не могу сказать об этом, но раз такой шанс, — Разумовский нервно улыбается, — ты действительно был лучшим и я благодарен тебе за всё.       я люблю тебя.       Волков чувствует, как его мутит от собственных сожалений. Хочется встать и уйти — не слышать, не видеть человека перед собой, не чувствовать ускоренное сердцебиение и внушать себе, что это чистая тревога, когда знаешь, что это не так. Всё кажется таким глупым: Олег чудесно знает, что ничего не получится, он собственноручно доломал всё доверие между ними, когда сбежал в армию, а затем попросту не вернулся; Олег чудесно знает, что теперь у них из общего — сожаления и отпечатки ошибок. Он молчит.       скажи что-нибудь. расскажи что-нибудь.        — Думаешь, эти отношения можно было бы спасти?       я изменился. скажи, что ты видишь это.        — Нет.       Серёжа сжимает зубы, сдерживая дурацкое «Почему?» — ответ был дан не раз.       ты просто не подходишь. ты не тот человек. с тобой «не так».        — Ты в порядке сейчас? — Волков почти не думает перед тем, как задать свой последний вопрос. Он всё ещё хочет быстрее сбежать. На самом деле ничего не поменялось, думает Разумовский. Остаётся только всматриваться в родные черты лица напротив, и кажется, что этот раз — действительно последний.        — Я справляюсь, — выдахай. Олег слабо кивает, будто получил ответ, который хотел. Ждёт, готовый вырваться на свободу (везде, где нет Серёжи).        — Тебе лучше без меня? — чтобы убедиться. Разумовский уже ничего не ждёт и не надеется — ему с первых секунд дали знать, что не на что. Он Олегу привык верить.        — Мне так спокойнее, — взгляд притупляется. Волков не знает, как лучше — с постоянными ссорами, криками, вязким ощущением привязанности — своей и чужой до кучи, но вместе, или вот так — одному, но без счётчика вдохов да выдохов. Казалось, что никак не лучше. В особо хуевые дни, а они часто бывали поначалу, хотелось обратить время вспять; ничего, что на привязи, главное ты рядом, да и насчёт двух работ можешь не беспокоиться, я ведь успеваю. В особо хуевые дни Олег просыпался от накатывающей тревоги, когда во сне показывались огненно-рыжие волосы. Через сутки-трое отходил, всё виделось не таким уж и отвратительным, а после — снова — тревога, сросшаяся с телом, непривычное чувство одиночества и только одна просьба: «Пожалуйста, только не снись мне снова».       Поэтому, да. Так спокойнее.       Отсутствие надежды дало долгожданное смирение, осознание конца. Это была точка — уже не импульсивное решение, не прыснувший гнойник, а полноценное завершение, последний диалог в духе «что ж, рад, что ты жив, бывай!».       Стул скрипит противно, когда Волков поднимается, похлопывая по карманам в поисках пачки сигарет. Взгляд цепляется за резинку на запястье, которые Олег часто таскал с собой, просто потому что Разумовский забывал о них, а потом долго ныл, что волосы, видите ли, мешаются. Внутри что-то сжимается до предела, пока не разбивается окончательно. В горле ком, в руках дрожь, Серёже хочется хоть что-то — Волков, ты можешь хоть раз со мной, блять, поговорить? — сделать, а лучше уцепиться за уже развернувшегося Олега, — хватит делать вид, что всё нормально — но Разумовский сидит на дурацком пластмассовом стуле, ощущая, как только что пару месяцев терапии просто раскрошили, как самое дешёвое печенье с Пятерочки, которое они с Волковым покупали к чаю, когда были ещё студентами. Глаза стеклянные, на сцепленных руках, крупные капли слёз. Холодные, как остывший чай в общаге при ночных диалогах.       Приятного, блять, чаепития. Поговорили. Дверь с едва уловимым скрипом захлопывается — лёгкие при последнем вздохе. Выдохнуть больше не получается.