Сука

Она не смотрит ни на кого, но надо родиться полным недоумком, чтобы счесть, будто она никого не замечает. Краешками раскосых глаз она подмечает всё, и Ульфрик чувствует её цепкий взгляд на своей коже… …от которого — к его стыду — кровь стынет в жилах. Следовало ожидать, что талморская гниль просочится в Высокий Хротгар… Имперские форты похожи один на другой как близнецы, и Ульфрик так и не смог понять, куда именно его привезли, хотя старался подмечать детали местности. На пути встретилась сожжённая деревня с разрушенным храмом… Впрочем, это ни о чём ему не сказало — весь Сиродил такой же израненный, как он сам. — Эй, норд! — доносилось голосом, мужским, но высоким; певучим, но твёрдым. — Открыть глаза и не сметь закрывать!.. Веки с трудом разлепились. В глазах резь, но Ульфрик открыл их — не потому, что подчинился приказу остроухого, а потому что не любил разговаривать, не видя рожи. — Иди… нахуй! — в горле засаднило после двух коротких слов. Избитое, исполосованное не только клинками, но и чарами тело отозвалось новой болью. Наверное, удар остроносого сапога пришёлся под дых — вон как дыхание спёрло. Пахло кровью. Хоть что-то хорошее от того, что талморцы не давали — день? три? неделю? — пить, и Ульфрик не дал слабину, обоссавшись на смех желтолицым и их жополизам. Он глубоко, насколько позволяли рёбра, скорее всего сломанные — два-три, а то и пяток или все, вдохнул. Талморец захотел нордской крови, что и следовало от трусливого ублюдка ожидать, вовсе не в честном бою. Дыхание со свистом вырвалось, когда второй удар пришёлся в грудину. В глазах потемнело… …Вместе со светом вернулась и боль. Ульфрик жадно облизал губы, непривычно влажные. Волосы и штаны прилипли к коже отнюдь не оттого, что он вспотел. Талморцы привели его в чувство, окатив водой. — Глаза не закрывать, норд! — услышал он в отнюдь не первый раз. Ульфрик подчинился — не потому, что боялся боли. Чутьё подсказало — что-то происходило. Талморцы в похожих доспехах, сверкавших золотом, или в чёрном походили друг на друга как две капли воды, и он понял, что на одного прибавилось, когда услышал голос, высокий, звеневший стальными нотами, точно взмах меча. Из разговора Ульфрик не понял ни слова —поганые желтожопые пиздели на своём альдмерисе, но слова и не понадобились. Гораздо больше сказал неуверенный тон в голосе палача, явно в чём-то провинившегося, и напор женщины — как пить дать начальницы, оставшейся недовольной. Смутная, но надежда, что талморцы перегрызут друг другу глотки, окрылила, и даже ослепительно-яркий свет вспыхнувшего факела показался не таким пронзительным, а боль, кроме самой свежей от удара в грудину, притупилась. Ульфрик зажмурился, привычно ожидая требования-приказа открыть глаза… …которого не последовало. Он сделал это, потому что ощутил взгляд, подобный острию стрелы, на собственной продырявленной шкуре. Он давно усвоил, впитал в себя сызмальства, что врагу следовало смотреть в лицо не столько для того, чтобы запомнить каждую черту, каждый шрам, даже самый крохотный, сколько для того, чтобы тот не ударил в спину. Женщина не мигая глядела на него с высоты своего роста. Ни презрительного взгляда в раскосых глазах, ни искривившихся губ. Ладони не сложены в кулаки, руки висели вдоль туловища. Она не проявляла враждебности — и от этого внутри холодело. Открытый враг не прячет рожу — и она не укрыла голову, и золотистые волосы, заложенные за острые уши, ниспадали на плечи. Она заговорила ровнёхонько в тот миг, когда Ульфрик разлепил очень скоро высохшие губы, чтобы бросить неприятные слова, оскорбительные —любые, чтобы она врезала или, что вероятнее, запустила в него стрелу, ледяную или огненную, а то и разряд молний. Или хотя бы разозлилась так, чтобы золотистое лицо пошло багровыми пятнами, если она не желала марать руки о грязного — о, сколько раз Ульфрик это слышал — норда. Хоть какое-то чувство бы ней вызвать — всё лучше, чем вид застывшей высокой фигуры. — Мне доложили, что один из пленников упорно отказывается назвать своё имя, — произнесла она. Наконец в ней появилось хоть какое подобие жизни. Пройдясь взад-вперёд, она вернулась и, склонившись так, что Ульфрик сумел различить оттенок её радужек даже воспалёнными глазами в неровном свете, добавила: — Похвально, хотя и ожидаемо от человека твоей… расы. Он сглотнул, и в горле резко засаднило, что неудивительно: постоянная жажда и удары в кадык, чтобы заткнулся, не могли пройти даром. — Шла бы… — ещё и кашель разыгрался, отозвавшись болью в рёбрах, и последнее слово Ульфрик с трудом — не произнёс — прошептал: — нахуй. Напрасно старался. Она и бровью не повела, в глазах не мелькнула злобная искорка, только повернула голову и, подняв палец, отдала приказ на своём блядском альдмерисе, таком певучем — и таком ненавистном, от которого, казалось, кровь польётся из ушей. Она ушла, оставив после себя пустоту и вопросы, на которые не дала ответа, вынудив догадываться, что происходит. Ульфрика убьют? Отдадут на растерзание плотоядной твари, одной из многих водившихся в Тамриэле? Если так, то… …всё закончится — увы, бесславно. Ульфрик не увидит Совнгард. Хог Буревестник не узнает, что стало с его сыном, хотя и поймёт, точнее, почувствует, что больше никогда того не увидит. Домой с войны возвращались далеко не все, и далеко не всегда выпадала возможность отправить весточку их родным. Тем лучше… Пусть Ульфрик Буревестник для талморцев останется грязным нордом — одним из многих. Всё лучше, чем изо дня в день закусывать губу от бессилия и невозможности сбежать.

***

Она молча, только полуулыбка мелькает на золотистом лице, рассматривает многовековые стены. Чужакам сюда нет хода, но она чувствует себя в Высоком Хротгаре — и не поленилась же подняться на семь тысяч ступеней! — как на своих островах, солнечных и тёплых, чтоб их поглотила Бездна!  Она явилась без цепных псов в золотистой броне, но в них нет нужды: Туллий обеспечил ей защиту в пути. Он и сейчас отплясывает перед ней: что-то говорит, глядя снизу вверх. Она на него не смотрит. Она ни на кого не смотрит, но замечает всё и всех присутствующих. Она может одурачить цепного имперского пса, но не Ульфрика Буревестника. Генералишка сколько угодно может думать, что знает её, но это не так. Если она его подпустит к себе ближе, чем на десяток шагов… …то лишь затем, чтобы он был у неё на виду. Ульфрика тошнило, и он не исключал, что остроухие что-то подмешали, чтобы он подох изощрённой смертью от жажды в то время, когда ему предоставили ведро воды, которую он зачёрпывал пригоршнями и жадно глотал. Талморцы больше не пытались выпытать у него имя, и он понимал — то временно. Они не сняли оковы, но возможность сомкнуть глаза — уже блаженство, пусть и мнимое: пытки после «благ» в виде лежанки, воды, скудной еды и… Благо остроухие не выносили крыс и сумели вытравить их из форта («А может, крысы сбежали сами, потому что не выносили желтожопых ублюдков», — пусть слабо, но утешал себя Ульфрик, не имея возможности, окрепнув, поговорить с кем бы то ни было). Горло не саднило так, как раньше, и отзывалось меньшей болью, чем раньше, но не настолько, чтобы Криком унести жизнь не сводившего с него немигающего, неприятно, липко ощупывающего взгляда раскосых глаз талморца. Сидевшую за столом в углу, орудовавшую пером женщину он попросту не достанет. Может, и достанет, да не убьёт — хорошо, если та отделается поломанными конечностями, в лучшем — для Ульфрика — случае ударится башкой о стену или каменный пол, череп лопнет, и золотистые волосы потемнеют от крови. Хотя прошло немного времени с той поры, как он покинул Высокий Хротгар, но достаточно, чтобы зваться не юнцом, но мужем. Отроческую наивность Ульфрик из себя вытравил и не надеялся, что останется жив. Этих остроухих он убьёт — другие не дадут сбежать. Зато поймут, бляди, что не все, чьи руки скованы и лишены оружия, беспомощны. Раз Ульфрик всё равно сгинет, то данную Седобородым клятву — не использовать Ту’ум, коль сошёл с Пути Голоса, соблюдать нет нужды. До сих пор ему удавалось её сдержать. Пришло время её нарушить, а для этого — набраться сил, и самое доступное средство для этого — крепкий сон. Откинувшись на жёсткой, пропахшей чьим-то по́том лежанке, Ульфрик смежил веки… …Он, как настоящий норд, рано взял в руки оружие. Его первый меч не выковали из металла, а вырезали из дерева, но он дрался не на шутку — до синяков, от которых тело болело. Галмар — сильный воин, сызмальства был им, и одолеть его — настоящая победа. Ульфрик почти уложил его на лопатки, но победить ему не позволили. — Не спать, норд! Запах свежевыпавшего снега резко сменился затхлостью камеры, и Ульфрик вспомнил, где находился, скорее, чем пробудился. Короткий сон не прибавил сил, и веки разлепились с немалым трудом. Золотоволосая талморская сука, видимо, поняла это, иначе не объяснить, почему она смело вошла в камеру, и Ульфрик мог до неё дотянуться даже с оковами на руках. Она глядела на него сверху вниз и молчала, только щёлканье длинных пальцев, с которых время от времени срывались — он правильно догадался, что она магичка — искорки, нарушало тишину. — Какого хуя тебе от меня надо? — не выдержал он. Он ждал резкого, острого, как лезвие кинжала, ответа вроде: «Здесь я задаю вопросы!» Но она лишь снизошла до того, чтобы ответить, ожидаемо, пространно: — То же, что и раньше: твоё имя. — Обведя камеру рукой, она добавила: — Здесь лучше, и как бы ты, норд, ни храбрился, но не почувствовать разницу не смог. А может быть ещё лучше, если согласишься с нами сотрудничать. Она даже улыбкой одарила, и та сделала её куда привлекательнее, словно не пленному норду предназначалась, а дорогому её сердцу любовнику. Улыбка как появилась, так и исчезла, и без неё золотистое лицо приобрело прежнее высокомерное выражение. — Шла б ты нахуй, — просипел Ульфрик прежний ответ. По скрежету металла он понял, что страж вынул меч. Что сказала ему женщина, он понял — не по словам, произнесённым на альдмерисе, а по поднятой руке и по скрежету возвращённому в ножны оружия. — Дам тебе ещё время всё хорошенько обдумать! — бросила она Ульфрику прежде, чем покинула камеру. Тот, собрав вязкую слюну, плюнул ей вслед. А ещё подумывал о Крике, слабак хуев. Плевок даже на подол талморской робы не попал, а растёкся по полу. Когда дверь закрылась, Ульфрик устроился удобнее. Веки отяжелели, и их хотелось опустить, но спать ему не позволено. Значит, сейчас день, иначе бы желтолицая сука отправилась на боковую. Он, заставляя себя держать глаза открытыми, размышлял. Ей понадобилось его имя… …которое он не назвал даже под пытками, и талморцы, поняв их тщетность, решили не тратить силы и посадили его под замо́к. Ульфрик потянет время, если не назовёт его, и — не исключено — осмотрится и придумает, как выбраться. Вероятно, талморцы его снова начнут пытать, а передышку дали для того, чтобы он окреп и не сдох. «Хуй нордский в ваши рты, а не имя!» — размышлял Ульфрик, расхаживая по камере, насколько позволяла цепь. «Прогулка» его утомила очень быстро, в придачу недосып дал о себе знать, и он улёгся на лежанку… …Что бы ему ни внушал Хог Буревестник про огромную честь — оказаться в этом месте, но, как ни подготавливал тот собственного сына, тот внутренне противился той жизни, которая для него уготована. Арнгейр пообещал, что однажды Ульфрик начнёт видеть всё, что происходило внизу, — и тот отчаянно желал поскорее этому научиться, чтобы выяснить, чем занят Галмар, с кем теперь дружил, но оказался не готовым тратить на это годы. Он толкал запертую дверь в надежде, что та отворится, и он сбежит по семи тысячам ступеней вниз и вернётся домой. Отец не обрадуется и наверняка накажет за побег. Он узнает обо всём, даже если Галмар спрячет лучшего друга. Двери Высокого Хротгара открылись для Ульфрика лишь единожды… …а второй раз он отворил их сам. В этот раз его никто не разбудил. Он, вздрогнув, когда в воплотившемся в сон детском воображении с трудом, потому что скважина оказалась для него высока, а замок подмёрз, повернул ключ в скважине, проснулся… …потому что не ступил на заснеженную твердь, а провалился в пропасть. Ульфрик сел и отдышался. Сердце ухало. Когда чувства унялись, он осмотрелся. Ничто не изменилось, не считая того, что ненавистная девка не сидела в углу, а беседовала со своим сородичем. Ульфрик вслушивался в речь, хотя нихуя не понимал, но делал это, чтобы как-то развлечься. Дыхание спёрло, когда одно слово он всё же разобрал. Ему могло показаться, что он различил в женском голосе знакомое имя — Галмар. Ошарашенный услышанным Ульфрик выпалил прежде, чем подумал, когда женщина, отослав подчинённого, проходила мимо его камеры: — Эй! Та остановилась и, развернувшись и сцепив пальцы, встала у камеры, глядя на него, поднявшегося, сверху вниз, — настолько близко, что он мог дотянуться до её поблёскивавших в подрагивавшем свете волос, запустить в них пальцы… и, сжав их, резко потянуть на себя, припечатывая жёлтое лицо о решётку. Он пришёл в себя, ощутив, как натянулась цепь, когда он попытался развести руки. — Слушаю! — проговорила она. — Надумал-таки сотрудничать с нами? Зачем Ульфрик — проклятье! — её позвал, если знал, что не получит ответ? Ему не послышалось — нордское имя выделялось из альтмерских словечек так же, как стальной меч среди деревянных. — Хочу знать, какой сейчас день и час, — бросил он. — Хотя ответить несложно, но я не стану этого делать. Это не имеет значения. Сука-сука-сука! Напрасно Ульфрик не переломил ей шею — хотя бы попытался. Да, сдох бы сам, но и её жизнь бы утащил. Хогу Буревестнику не суждено узнать, что стало с его сыном, сгинувшим в безвестности. Никогда…

***

Она пришла на переговоры, на которые, вне сомнений, её никто не звал. Туллий сообщил или её шпион, который — не исключено — ошивается даже не в Мрачном замке в Солитьюде, а в Виндхельме, сейчас не имеет никакого значения. Она устраивается одновременно с остальными, и Ульфрик чувствует, как на него накатывает ярость. Сидеть с ней за одним столом, пусть и по разные стороны, оскорбление для него. Ульфрик прочувствовал ещё в Высоком Хротгаре, где был вынужден рано подниматься, как недосып лишал сил. Талморцы не запрещали ему ни ходить по камере, ни отжиматься, но сил не прибавлялось. Постоянно хотелось спать и, едва он смеживал веки, как раздавалось: — Не спать, норд! Свет сюда не проникал — и он научился угадывать время суток по тому, как сменялись стражи; как ему приносил еду босмер с серебристыми волосами. «Что с Галмаром? Где он сейчас — избежал плена, или его тоже допрашивают талморские выблядки? Жив ли он вообще? А Рикке? А…» —нахлынули вопросы — все скопом, поглотив последнее всплывшее в памяти имя. Ответы Ульфрик, не выдав себя, получить не мог, и картины одна кровавее другой пожирали его нутро. Вот труп Галмара, пожираемый стервятниками, но узнаваемый. А вот истерзанное тело замученной, но не сдавшейся Рикке выставлено напоказ для тех, кто ещё жив, как назидание, что́ с ними сделают. А вот… Он, вздрогнув, проснулся. Тело затекло от лежания в одной позе, и он пошевелился и с немалым трудом сел. Проклятье, сон не пробудил его, но отнял силы. Ульфрик почувствовал себя опустошённым. В глазах — резь, а звучание альдмериса настолько опостылело, что ему захотелось рявкнуть, чтобы талморец закрыл свой поганый рот. Тот говорил недолго и обращался не к нему, а к гадине с золотистыми волосами. Что-то бросив в ответ, та приблизилась к камере. В скважине заскрежетал ключ, и она вошла — не без сопровождения цепного пса в золотистой броне, разумеется. Боялась, значит, сука, что пленник воплотит желание в жизнь, перекинет руки так, чтобы цепь оков передавила шею и затянулась, пережимая сонную артерию или, если хватит сил, ломая шейные позвонки. Ульфрик даже услышал предсмертный хрип, почувствовал боль от врезавшихся в кожу оков и ногтей, тяжесть оседавшего на пол тела и щекотку шелковистых волос на щеке. — Ну что ж, Ульфрик, сын Хога Буревестника, ярла Виндхельма в… провинции Скайрим, — её голос звучал вкрадчиво-мягко — и одновременно хлестнул по щеке, обжигающе, будто хлыст, — твоё упрямство вынудило потратить время, но результат того стоил. Хотя он стоял, но чувство, будто валялся у неё в ногах, оказалось слишком едким. Из-за роста, сделал он вывод, из-за её ёбанного роста он вынужден глядеть снизу вверх. Она выяснила его имя… …которое ей выдала какая-то ссыкливая гнида. — Теперь знаешь, куда отправить мои останки! — Ульфрика разобрал смех, горький и злой, враз оборвавшийся ударом в грудь, болезненным из-за того, что тюремщик воспользовался своим сраным превосходством — бить не голой рукой, а с надетой на ней металлической перчаткой, и сменился надсадным кашлем, подобным тому, какой его разбирал первое время пребывания в Высоком Хротгаре. — Мне показалось, что ты умнее большинства своих сородичей. — Она нахмурилась, и между золотистыми бровями пролегла вертикальная морщинка. — Ключевое слово — показалось. Какой мне прок от возврата останков на твою родину? Она щёлкнула пальцами, и крохотная ледышка свалилась с них и со стуком упала на пол. Ёбанная магия, от которой внутри похолодело. Талморская гадина, на вид безоружная, способна призвать оружие чарами. Виски взмокли, русые волосы прилипли к ним, хотя в камере отнюдь не холодно. Дыхание сбилось. Из такого не сложится Ту’ум… Она молчала, ожидая ответ. — От трупа прока никакого, а вот от меня живого… — Ульфрик заставил себя глядеть в раскосые глаза, чтобы талморская гадина не решила, будто он её боится. — Например, заставить моего отца согласиться на ваши блядские условия! Тюремщик было занёс руку, но она остановила его коротеньким жестом. Между пальцами в этот раз мелькнула искорка — и погасла, оставив после себя дымок. — Вижу, нужно дать тебе время, чтобы прийти в себя, — нарочито ласково, словно мать или любящая жена проговорила она. — Побеседуем позже. Махнув тюремщику, она покинула камеру. Вскоре заскрежетал ключ — и всё стихло. Она ушла, а ублюдок в золочёной броне никогда не заговаривал и не поддавался на провокации, когда Ульфрику приходило в голову его поддразнить. Отрывался лишь тогда, когда считал, что тот оскорблял его начальницу. Повисла тишина, тяжёлая и тягучая. Голова показалась отлитой из чугуна, и Ульфрик, сев на лежанку, опустил её. Он не чувствовал себя настолько погано даже тогда, когда испытывал боль. Теперь же, когда сука назвала его имя, почувствовал себя беспомощным, неспособным управлять собственной жизнью — совсем как в тот день, когда узнал, что должен оставить игры, тренировки, лучшего друга, родителей — мать была ещё жива — и уйти хрен знает куда по семи тысячам ступеней. Как же пугала его неизвестность, и только убеждения отца, что обучаться у Седобородых — великая честь, умалили страх. Теперь ещё, как выяснилось, какая-то гнида выдала его, чтобы спасти свою жопу. И он знал её, сражался бок о бок, горланил пьяные песни; с кем — не исключено — тренировался. Галмар не мог: мальцами он и Ульфрик делили на двоих не только сладости, но и розги, потому что один не выдавал другого, если кто-то из них шкодил. И Рикке не могла — она, дочь легионеров, сдохнет за Империю. Ингмар Остроглазый — мог, он всегда недолюбливал Ульфрика… Хотя нет, не он. Он же пал, утыканный эльфийскими стрелами, до того, как отряд взяли в плен. Кто, кто?.. Ульфрик перебирал в голове имена. Имперец… Луций, кажется, сдох в плену раньше него. С чего он взял, что друзья не могли его выдать? Рикке падёт за Империю, а не за него. Галмар… О, историй, когда врагам выдавали именно лучшие друзья, Ульфрик наслушался в детстве. Голова теперь казалась не просто тяжёлой, а болела (не исключено, что снаружи должна начаться гроза). Ульфрик раскачивался, размышляя, кто эта гнида, и замер, когда остроухая паскуда вернулась и направилась прямиком к нему. В этот раз он не встал: много чести — поднимать отяжелевшую голову, чтобы заглянуть в лицо с тонкими — наверное, красивыми: мерки ему никогда не нравились — чертами. Он уставился на острый носок сапога. — Я подумала, что игра в угадывания должна получиться интересной, — заявила она. — Называй имена — и я покажу тебе его. Значит, гнида-предатель жив и теперь лижет жопы талморцам и подставляет им свою. Имя узнать Ульфрик хотел, но не играть в дурацкие игры. — Иди нахуй, — наверняка трудно сосчитать, сколько раз он произнёс это, пребывая в талморском плену. Не десяток, а больше. Может, сотню, а то и тысячу. Одно мог сказать уверенно: сколько посылал, столько раз испытывал боль. Теперь — в левом боку, острую: не оттого ли, что лопнула селезёнка? — Не хочешь? Тем лучше: сбережёшь моё время. Я могу, конечно, оставить тебя поломать голову ещё, но боюсь, что перестараюсь, и ты свихнёшься от мысли, не лучший ли твой друг… Галмар, да. Всего одно имя, а ощущение, будто на Ульфрика обрушилась лавина, погребя его под собой. Ладно бы Рольф, вечно сопливый говнюк, таскавшийся за старшим братом, его выдал… Впрочем, он сделать этого не мог, потому ещё не оперился, чтобы воевать. Но Галмар… Во второй раз в жизни Ульфрик почувствовал, что остался один на весь мир. В первый раз он тосковал среди Седобородых, казавшихся ему безнадёжно старыми. К горлу подступил ком — так некстати в тот миг, когда захотелось выКрикнуть обиду так, чтобы сука в остроносых сапогах отлетела и свернула себе башку. С ними, паскудами желтолицыми, только так, раз оружием их прибить невозможно. Ульфрик, подняв руки, развёл их. Цепь, звякнув, натянулась, но ярость оказалась бессильна её порвать. Прикосновение, ласковое — материнское, сравнил бы он, если бы его не коснулась поганая рука, — к волосам ожгло его голову, и он вскинул её и уставился в нависшее над ним лицо. Надо же, талморская дрянь соизволила присесть на корточки, не забоялась замарать полы робы в пропахшей ссаниной камере. — Невелика цена дружбе, когда сомневаются в друзьях, — она потрепала волосы, и Ульфрик отдёрнул голову, но не опустил глаза, рассматривая скулы, на одной из которых приметил крохотный шрамик — тоненький, который мерка наверняка пыталась свести магией, чтобы не растерять свою хвалёную безупречность, — если ты усомнился в своём друге. Хотя я никогда не понимала, как можно безоговорочно верить кому-то, если даже себе нельзя? Не понимала, потому что у неё вряд ли когда-либо были друзья. Подчинённые, сослуживцы, но не те, с кем можно поделиться переживаниями и радостью; кому можно травить смешные или страшные байки у костра… …с кем можно строить планы, чем займутся, когда отрежут последнему талморцу на этих землях острые уши и оставят себе как трофей. Как выяснилось, у Ульфрика тоже их не было. Если он не выдал под пытками не только своё имя, но и других, то Галмар сломался. Скамп побери, ну почему, почему грудь отказалась вобрать затхлый воздух, когда надо? Почему дыхание сбивчиво и поверхностно именно тогда, когда потребовалось сделать глубокий вдох? Талморская сука должна сдохнуть — за то, что порушила веру в крепкую, зародившуюся ещё в детстве дружбу. Ульфрик убьёт её. Убьёт, зная, что погибнет. Какая, нахуй, разница, если отец не рассчитывал, что он вернётся и займёт трон? Он, нагнав гадину, перекинул цепь оков через её голову и потянул на себя… Её тело хотя и не казалось отлитым из стали, но слабачкой её отнюдь назвать нельзя. Значит, она и оружием владела, а не только чарами. Ульфрик почти растерял последние силы, не восполненные скудной едой, и не услышал долгожданный хруст в хрипении и не почувствовал, как она обмякла. Он ощутил нежность золотистой пряди, заострённый кончик уха мазнул его по щеке — ровнёхонько до того, как почувствовал, что тело перестало его слушаться, только боль от удара о пол, когда его оттолкнули, после — когда упал.

***

Между её пальцами образуется крохотная ледышка и падает на столешницу ровнёхонько тогда, когда Арнгейр призывает всем расположиться, и Ульфрик срывается: — Что здесь делает эта талморская сука?! Выкрик рушит былую безмятежность этого места, и стены Высокого Хротгара отражают возмущённые голоса. — Ульфрик, не дури! — Рикке осаживает, как в те времена, когда они были по одну сторону, а не по разные. — Мы на переговорах, а не в таверне. Сядь! В её зычном голосе тонет даже возмущение Туллия. Повезло генералишке с легатом, ничего не скажешь. Рикке, Рикке, неужели ты ещё веришь в то, что империя не сдохла? Ведь наверняка прячешь амулет Талоса под кирасой. Ты осталась настоящей дочерью Скайрима, невзирая ни на что. — Именно. Мы на переговорах, на которые ей… — Ульфрик тычет пальцем в нужную сторону, — делать нехер! Он ловит взгляд тёмных глаз. Надо же, Туллий не выдержал и поднялся. Смуглая морда раскраснелась. Она всегда краснела, разве что теперь на фоне выбеленных возрастом, а не чёрных, как в молодости, волос это особенно заметно. Давай, оправдывайся, имперский генерал. Заяви во всеуслышание, зачем ты притащил её сюда, осквернив её присутствием место, где Ульфрик провёл не один год — и где вырос. Снова боль в теле — уже не из-за пыток, а из-за невозможности пошевелиться: «выходка», как выразилась талморская гадина, обошлась Ульфрику очень дорого, и его так крепко связали, что он не мог сделать глубокий вдох. Опять в горле пересохло — настолько, что его стенки, казалось, слиплись. Воду и жижу вместо еды приносил молодой имперец. Выблядок… Склизкое пятно на Империи, готовое прогнуться, чтобы спасти свою шкуру. Имперец не глядел в сторону Ульфрика, когда тот хрипел то, о чём думал. Ссыкло… Даже ни разу не ответил на выпад. Всё, на что хватило смелости — забирать плошку, едва позволив сделать глоток, и то первое время: талморцы не могли позволить «умереть ценному пленнику», поэтому он огрёб от них и терпеливо дожидался, пока посуда не опустеет, хотя руки подрагивали и жижа проливалась на голую грудь. …Ульфрик не увидел, а понял каким-то чутьём — пришла она. О, за уйму времени — месяц, а может, и год — он научился различать её шаг, чёткий, но не по-мужски грубый. Даже, к его удивлению, испытал радостное волнение. Раз она явилась, дело сдвинется с мёртвой точки. Она передаст ему весть, быть может, даже от отца… …который пришёл в ярость, узнав, что Ульфрик покинул Высокий Хротгар и собрался на войну? И бесплодно попытался удержать, позабыв, что его сын больше не мальчишка, которого он сам отправил к Седобородым, но муж. Она начала издалека: — Марций доложил, что ты обозвал его грязным предателем. — На самом деле Ульфрик выразился куда грубее. — Твои чувства объяснимы, хотя ты просто вымещаешь на нём злобу. На самом деле Марций — лишь крохотная часть большого предательства. Что она несёт? Какого предательства? Срать Ульфрик хотел на Марция и тому подобных выблядков, чтоб они провалились в Бездну! Он вдохнул глубоко, насколько позволяли путы… …и выдохнул: — Я понял: мой отец не хочет иметь с вами дел. Что, блядь, тебе ещё надо? — прохрипел он мучивший его вопрос. Если Хог Буревестник уйму времени — месяц, а то и год? — не прислал весточку, значит, либо отрёкся от сына, либо… …умер, так и не узнав, что с тем произошло. Ульфрик ощутил, как за грудиной сдавило. Даже выгнулся, хотя никто его чарами не пытал. Его собеседница держала руки сложенными и на виду, а её подчинённый молча наблюдал за происходившим. — Я надеялась, что ты понял, кто тебя предал. Очень жаль, что ты настолько… недогадлив! Неужели страшная догадка подтвердилась, и Галмар нарушил данную в детстве клятву не предавать лучшего друга, что бы ни произошло? — Мне срать! — Ульфрику хотелось завершить ненужный разговор. — Пусть все из его рода передохнут как отравленные злокрысы! — Я не хочу знать, на кого ты подумал. Это не имеет значения! — Она склонилась над Ульфриком — настолько низко, что её прядь щекотнула его щеку — ласково, но прикосновение показалось омерзительно-назойливым — настолько, что его хотелось смахнуть, будто муху. — Твоя хвалёная Империя, за которую ты проливал кровь, тебя предала, и я — так и быть! — потрачу время, чтобы всё разжевать. — Она выпрямила спину и повела плечами. Заложив за ухо золотистую прядь, начала, глядя прямо в глаза: — Сделаю скидку на твой возраст — ты очень молод даже по людским меркам, а по нашим — и вовсе ребёнок, разве что сильный телом. Ты, измученный ожиданием, обрадовался возможности выбраться из осаждённого Имперского города. Только ни ты, ни другие не подумали, что вы — расходный материал, выпущенный из города, чтобы отвлечь наших воинов от конечной цели… Пиздит, дрянь! Хотя… Нет. За всё время — следовало отдать ей должное — она ни разу не соврала. — От меня… — Ульфрик сморщился, когда от вдоха верёвки больно врезались в тело. Всё же прошло гораздо меньше времени, чем он думал, и рёбра ещё не срослись, — что тебе надо? С таким же успехом она могла беседовать с кем-либо другим. — Показать на карте все потайные ходы Имперского города — только и всего! — Она развела руками. Между пальцами одной из них мелькнула молния — и исчезла. — Поверь, мы снисходительны к тем, кто добровольно с нами сотрудничает. Её голос звучал нарочито-ласково, как-то по-матерински, но внутри у Ульфрика, казалось, заледенело, словно от морозных чар. Значит, талморцы не проникли в Имперский город, раз ей понадобились потайные ходы. Других пленников они, видимо, перебили, и в живых остался только он. Раз он до сих пор не сдох, значит, в его силах защитить Империю… …которая его предала, не вырвала из цепких золотистых рук Талмора, бросила здесь — в своём же форте. — Иди нахуй! Нихрена я тебе не скажу! — бросил Ульфрик привычные слова, с той разницей, что сейчас они прозвучали вымученно. Она послушалась — ушла сама и увела подчинённого, оставив после себя тишину, тяжёлую и тягучую.

***

Она выслушивает требования убрать её с переговоров с победной полуулыбкой, которую хочется стереть, просто взяв в охапку золотистые волосы и засунув в её рот хуй, а после — поставить раком и задрать талморскую робу, а после — тыкать перепачканной нордской спермой мордой в землю не из желания унять страсть, а чтобы эта гадина прочувствовала на золотистой шкуре, что такое унижение. Она делает вид, будто её не задевает оскорбление, в ответ на которое любая дочь Скайрима взялась бы за топор или сжала руки в кулаки и начистила обидчику ебало. Она может пробить грудь, пустив пару-тройку ледяных копий, и Ульфрик умрёт далеко не сразу, а лишь тогда, когда лёд начнёт таять, течь водой и кровью, уступая место невыносимой боли. Но вместо этого она нарочито-ласково произносит: — Наша задача состоит не в том, чтобы вмешиваться в мирные переговоры, а проследить за тем, чтобы условия Конкордата Белого Золота не нарушались. Только и всего! «Только и всего!» — бросила она один-единственный раз, но её слова раз за разом отзывались эхом, когда Ульфрик прислушивался в надежде услышать звуки боя — и раз за разом слышал только гнетущую тишину. Наверное, месяцы прошли с тех пор, как он угодил в плен, а то и годы… …а Империя не пришла на помощь, бросила его — сначала в пасть врага, а после — в плену. «Ни одна война не может обойтись без жертв», — эту истину Ульфрик знал давно, но то, насколько болезненно — в первую очередь душевно — быть той самой жертвой, прочувствовал только сейчас на своей шкуре. Ни одна телесная рана не причинила такую боль, как ощущение себя преданным и брошенным Империей, за которую проливали кровь его соотечественники — и за которую был готов пролить он сам. Он мог кормить стервятников на поле боя — и Империя не вспомнила бы его имя. Она и сейчас не вспомнила и не попыталась вернуть себе этот форт. Тита Мида волновала только целость собственной жопы. Ульфрик делал шаг за шагом, натыкался на стену — на одну-вторую-третью… В конечном итоге он сполз и обхватил лицо руками, нащупал шрам, полученный в одном из боёв: от Седобородых он ушёл с чистой мордой. Он вдохнул — неглубоко, потому что треклятые рёбра до сих пор болели, хотя прошла уйма — месяц, а то и год — времени с тех пор, как он угодил сюда. Ему не жить, если он расскажет всё, что хочет эта гадина: талморцы утилизируют тех, в ком больше нет пользы. Но рано или поздно он в любом случае бесславно подохнет с той разницей, что, выбрав молчание, попросту свихнётся. …Когда, забывшись, он увидел сон, в котором видел, как Империя отбила форт, а, проснувшись, в очередной раз осознал, что та оставила его здесь, Ульфрик принял решение. Подозвав тюремщика, заговорил: — Передай ей, что я готов… — сухие губы треснули, и он слизал выступившую капельку крови, — сотрудничать. Талморец ответил не сразу, только на лице заиграли желваки. Некоторое время он ждал — уж не подвоха ли? — Отлично, — кивнул он. — Следователь Эленвен, думаю, будет довольна твоим правильным решением.

***

— Вот и славно! — произносит она, когда Довакин озвучивает решение — остаться ей на переговорах или уйти. Тридцать лет! Тридцать ёбанных лет назад она произнесла точно такие же слова точно таким же тоном с точно такой же улыбкой на лице, когда Ульфрик изъявил желание «сотрудничать» с ней! Она, сука желтолицая, знает, что Ульфрик Буревестник, сын Скайрима, всю оставшуюся жизнь будет испытывать стыд — за то, что сломался, и теперь своим присутствием напоминает, что у него есть слабое место: о подробностях талморского плена он не поведал даже Галмару, которому он верил бы как себе… …если бы по-прежнему себе верил.