маленький культист

Сугуру бы сказал, что это не смешно, и даже для антуража притопнул бы ногой, так сказать… его нынешнее положение слегка к этому располагает. Годжо приспускает повязку и присвистывает. Ну. До моря синего язвительных комментариев остается ровно три секунды, дальше Гето планирует сожалеть и о том, что сам вышел на контакт, и о том, что в смс попросил помощи. Такое чревато последствиями. Для людей с размером эго, как у Годжо Сатору (то есть по скромным подсчетам Сугуру, что-то около Марианской впадины) вообще нежелательно слышать такие слова, как: «ты мне нужен» или «мне необходима твоя помощь». Ладно. Сугуру объебался, признавать это больно и обидно. Особенно после всего, что произошло. И сколько всего он сделал ради шаманского общества. Сатору не поймет, он другой, но… Но сейчас он единственный, кому можно достаточно довериться в сложившейся ситуации. Руки невольно сжимаются в кулаки. — Ну и кто это у нас тут такой маленький? Сатору — беспардонно тактильный. Треплет по волосам, щиплет за щеки, со смехом подхватывает на руки. Будто Сугуру нихрена не весит. Земля ощущается подозрительно далеко, а сам мистер я-буду-через-пять-минут неожиданно теплый. Бесконечность отключил ради такого дела. Гето цепляется пальцами за лацкан чужого пиджака и комкает ткань. — Ты вроде не должен был растерять дар речи, — теплый выдох обжигает щеку. Сугуру думает, что выть это как-то унизительно. Но его физическому телу сейчас восемь? Может быть девять? И это вполне соответствует возрасту. Сраное проклятье, которое устроило ему лифт по шкале регрессии возраста. — Прекрати. — А то натравишь на меня страшных монстров? — Годжо в притворном ужасе прикрывает рот ладонью. — Кошмар. Даже не знаю, как это переживу. Цирк. Шапито в одном человеке. Они переходят дорогу, солнце бьет в глаза, и Сугуру неосознанно жмется ближе к чужой груди, пряча чувствительные глаза от света. Громкое сердце — шустро бьющееся, будто задорный механизм. Ладонь слепо давит на горячую кожу под тонким слоем саторовой рубашки. — Смешно тебе? — если не думать ни о чем другом, кроме сложившегося положения, то ситуация чисто — умора и позорище. Годжо — умора. Он — позорище. — Не я сейчас ростом с горшок, — Сатору спускает ему с рук этот крохотный жест слабости, никак не комментирует ладонь на груди и смятый лацкан пиджака. — Не знал, что был таким пухленьким, Гуру. Округлые колени, плотные голени. Он рос в деревне, на природе. Свежее молоко, теплые яйца из курятника. Мягкая шерсть барашков. Нет отказа в еде. Сказался недостаток общения, что забивался сладким и бутербродами. Сугуру шмыгает носом. Он больше зависал на пастбище с книжкой в руках, чем среди сверстников. Темные пряди лезут в лицо. (Насколько же давно это было?) Морок наваждения спадает, вместе с изнуряющей летней жарой. За спиной Сатору громко хлопает дверь, швейцар в бархатной форме цвета любимого бордо вопросительно смотрит на стремительно шагающего в глубь здания пришельца с ребенком. Длинные пальцы беспардонно щиплют за пухлые руки. Что за детский сад? — Прекрати. — Ути, какие мы грозные. Основатели скромного культа… Годжо весело продолжает щебетать ещё о чем-то и широко шагает вперед, в сторону лифта, обнимая и прижимая к себе. Гето потихоньку начинает жалеть, что обратился за помощью от избавления побочки от проклятья именно к нему. Возможно, он бы и сам пережил все это, где-то в уединенном местечке. В лесу. Недельку другую. // Квартира у Сатору… мертвая. Гето ведет ладонью по пустующим безликим полкам, разглядывает скучный до зубного скрежета интерьер и думает, что здесь бывают максимум горничные. Дважды в неделю, проводят ревизию в холодильнике, выбрасывают все ненужное. Здесь спят, максимум никогда. Кровать не тронута и слишком большая для одного человека. Главное не шариться по тумбочкам. Не потому что там ничего нет. Потому что Гето паскудно боится найти хоть что-то. Что-то, что расскажет ему о Годжо за все годы разлуки, его сердце разболится и… и что? Он не отпустит? Не уйдет? Откажется от цели? Бред собачий. Под кроватью обнаруживаются коробки с обувью. Сугуру придерживается за край матраса и с интересом ведет пальцами по выпуклым буквам на стерильно чистых коробках. Носил ли Сатору что-то из этого хоть раз? — Если честно, не думал, что тебе надо наклоняться, для того чтобы что-то разглядеть внизу, — носки чужих кед торчат с другой стороны, загораживают узкий просвет. Лениво поднятый взгляд и сложенные на покрывале руки, как у прилежного школьника. Гето шмыгает носом смотря в обезоруживающее синее бесконечное-вечное напротив. — Смешно. Сколько еще шуток отпустишь касательно моего положения? — Ну как же, Сугуру. Это было бы так низко с моей стороны, — матрас скрипит, а идеальная ровность белоснежного покрывала нарушается вмятинами. Наверное, впервые с момента, как его сюда постелили. Приятно знать, что именно он стал катализатором маленького хаоса в этом пустующем нечто. — Но лучше перейдем к делу, — в узловатых пальцах тонкая ветхая книжонка неизвестно какого века выпуска. — Есть способ убрать твою неприятную побочку от изгнания. Сугуру неловко подползает по матрасу и усаживается рядом. Он старается игнорировать пятерню в собственных волосах, как и едва дрожащие в намеке на искреннюю улыбку губы напротив. В конечном счете, было бы низко тыкать Сатору в это лицом. // — Ничего не чувствуешь? Все, что ощущал Сугуру на данный момент жизни, это бесконечную усталость. Глаза слипаются, хочется свернуться под теплым боком и продрыхнуть до следующего утра. Детский организм слишком легко утомить количеством потрясений. Проклятая энергия бурлит под пальцами, а длинные пряди снова липнут к лицу. Ничего. Ладошки все еще маленькие и пухлые. Колени все еще смешно округлые. Ростом он все еще с цыпленка. — Нет, — возможно, они оба неправильно провели и перевели ритуал. Сугуру трет глаза и прячет зевок в кулаке. — Можем поискать еще в тех книгах, что ты нашел… — Поискать, Гуру, предполагает делать это вместе. А ты лбом сейчас ковер пропашешь, — кончик чужого пальца игриво щелкает по носу. Раздражающе. — Хочешь чтобы я помог тебе сходить на горшок и уложил спать? Гето сдается, ладно. Он показывает фак, соскальзывая с края кровати, и направляется в гостинную. Или гостевую. Смотря где удобнее будет лежать. Отдых ему бы не помешал, в одном Годжо прав на сто процентов. — Как грубо, — веселые осколки сыплются за шиворот. — Может отшлепать тебя за такое поведение? Если тот мальчик, сын обезьяны Тоджи, все детство выносил подобное и вырос вменяемым человеком, Сугуру подарит ему… что-то. Абонемент к психотерапевту, например. Человеку, которого растил Сатору такое жизненно необходимо. — Мудила, — негромко роняет Гето захлопывая дверь гостевой спальни. // — Смешно тебе? — Честно? — Сатору прикрывает ладонью рот. — Очень, Сугуру. Я и забыл каким ты был миленьким… в шестнадцать? Утро бьет под дых чередой неожиданных открытий, давно забытой неловкой тяжестью внизу живота, что скручивается мокрым узлом. Утро встречает его насмешкой, запахом яичницы с беконом и картофельными вафлями со шпинатом… А еще шампанским чужой насмешки. Гето не ебет сколько его физическому телу сейчас. Обозначил бы как: до смерти Рико. Шрама на груди нет, одежда девятилетки ему мала (приходится временно спасаться простыней), он все еще ниже Сатору, но теперь не пухлый, а угловатый, как подросток щенок овчарки. Конечности слишком длинные, тело будто и не его вовсе. — Из минусов, больше не усажу тебя к себе на коленки, — драматичный вздох достойный премии Оскара. — Ты был таким очаро… Эй! — Я не могу ходить завернутым в простыню… мне нужна нормальная одежда. — И со стояком наперевес? — острый смешок. — Сугуру, умоляю, твоя утренняя проблема решается буквально одной рукой. Почему они вообще общались столько лет? Гето правда собирается не идти у него на поводу до последнего. Где там гардеробная? // «А знаешь, есть еще один способ попытаться вернуться до нужного возраста?» «А знаешь, это может быть приятно.» «Знаешь, Гуру…» На гардеробной и закончили попытки с адекватностью. Мог бы и не одеваться. — Годжо, ты… мгх. Сугуру кусает чужое плечо и поддается бедрами вперёд. Ему до нужного возраста еще прибавить лет десять одиннадцать. Ему до нужного возраста, хоть немного прийти в себя, а не быть гормональной бомбой зажатой в чужих умелых руках. Мокрый язык проходится по ушной раковине, а теплая ладонь давит прямо на область меж лопаток, вынуждая лечь на обеденный стол. В пентхаусе неожиданно шумно и неожиданно живо, черт подери. Будто пара грязных сковородок в раковине и остатки еды на столешнице рядом, способны оживить это место. Очередное влажное касание, там где касаться нельзя и не надо. Сугуру и вправду забыл, насколько чувствительный был в ту пору. Когда Годжо только стоило открыть рот, а у него уже позорно стояло. — Говнюк. — Что я слышу. Неужели не нравится? Указательный палец стучит по возбужденной головке члена с липким звуком размазывая предсемя по чувствительной зоне. — Если не нравится, Гуру, останови меня, — читай между строк, как «хочешь остаться и без этого сомнительного варианта возвращения в свое тело?». Годжо шлепает членом по расселине меж ягодиц и потирается о не растянутый вход. — Хочешь трахнуть ребёнка? — наебалово. Чистой воды. Сугуру морочит голову сам себе, чтобы лишний раз не осознавать насколько легко его развели, будто девочку-целочку. Сатору и не старался. Стоило сделать один неосторожный шаг и пространства для маневра не осталось. Ребенка. Трижды «ха». Физически ему не девять. Да и не тронул бы Сатору девятилетку. А вот подростка, угловатого, топорного, неловкого в своих движениях — да! Особенно если этот подросток с мозгами взрослого и осознает куда больше десятиклассника. — Тебе 16. А возраст согласия в Японии, если моя память не спит с другим, ммм… О точно, с 16-ти! Гето скребет ногтями дубовую поверхность лишь больше подставляясь под ласки. // Первый оргазм — рваное движение руками в три минуты. Чужой член, что проезжается вперед назад между сведенных бедер. Сугуру жмурится до звезд перед глазами и мотает головой, когда изливается белесыми каплями на стол. Сатору отстраняется. Но в целом не надолго. Вновь натягивает штаны, едва ли застегивает их нормально. Он нависает сверху, не снимает этой идиотский повязки и все говорит-говорит-говорит, пока Гето натурально не понимает куда себя деть лишь бы не кончить второй раз… только от его слов. — Моли о пощаде, маленький культист, — он давит на будущее, что ещё не случилось, но больше давит на полувставший член, когда задевает разболтанной бляшкой ремня, а прохладные длинные пальцы щупают мокрую головку. — Хер тебе, — Сугуру слабо сладко стонет, утыкаясь лбом в выемку плеча и царапает широкие плечи, пока ноги сводит судорогой, а влажные спазмы распускаются камелиями внизу живота. Он не чертов школьник в пубертате, по крайней мере не ментально и тот факт, что Годжо, мать его, Сатору знает все его слабости убивает выстрелом в сердце. Никакой гордости. — Что ты сказал? — тепло, стыд, спущенные до коленок штаны. — Никак не расслышу? — Пошел. Ты! — О, хочешь позорно кончить в дырку за две секунды в свой настоящий первый раз? — одна сплошная провокация. Сатору стягивает повязку. И собственные брюки, до щиколоток. Он переступает их длинными ногами и дышит загнанно, как после марафона. Сам сотворил херню, сам и не знает, как теперь из нее выпутаться. Ну посмотрите, что за идиот. Сугуру дергает уголком губ. — Не хочешь подставляться под подростка, Тору? Стыд замучает? Улыбка — ослепительное солнце, что разгоняет тучи и мрачное желание уколоть за больное. Сатору будто и сам из прошлого вернулся, тянется к нему, словно сумасшедший, быстро целует в шею, вдавливает поясницей в стол. — Почему же замучает? Если это ты, то какая вообще разница… /ты настолько изголодался? / /настолько тебе нужно все это? / /Сатору, не позорься, бога ради… / — Здесь или в спальне? В этом стерильном убожестве. Сугуру хочет осквернить… не Сатору, его дурацкую спальню, с идеальной кроватью, хочет разворошить ее. Устроить гнездо из подушек и одеял, где в центре будет лежать разрушенный Годжо. Маленькая слабость, можно списать на гормоны. Он не изголодался по нему за девять лет. Нет. (На лгунишке горят штанишки, Сугуру-у-у. Разве ты не знал?) // Покрывало превращается в сущий хаос спустя минуту падения на матрас. Сугуру берет свое, будто голодное зверье. Он покусывает, лижется, лапает-лапает-лапает и старается не дать коснуться себя снова. Потому что его это уничтожит. Он смеется в чужой рот, кусается, изгибается и задевает собственным членом саторов. — Я все равно больше, — глупая привычка мериться письками. Даже сейчас. — А у меня опыта больше, — дерзость в тоне, бутылочка смазки прилетает в ладони. Сугуру греет ее в руках. — Ты все так же активируешь бесконечность на грани оргазма? — Раскатаешь меня по койке и узнаешь, — вселенская дурь, как он дожил до двадцати семи? Вязкий и прозрачный, лубрикант капает на пальцы, он пахнет чем-то химозным, спасибо, что не клубникой. Сатору — развязность и откровенная провокация. Он расхристан по всей койке, забавно ерзает на подложенной под поясницу подушке. Они действительно снова… Гето старается отогнать хоть одну здравую мысль в голове, пока неспешно разрабатывает упругие мышцы. Он помнит их неловкий первый раз, как долго возился с презервативом, а Тору прятал лицо в подушке. Как было неловко и странно. А еще жарко. Будто в печке. Он помнит, какими жадными они были друг с другом и пока никто не видит, он помнит, как срывал поцелуи с чужих губ, как обнимал, как Сатору лез к нему ласковым котом. Сугуру помнит абсолютно все. Смазка пачкает светлую поросль волос на лобке Годжо. // Не говори. Не думай. Не думать выходит неплохо, особенно когда Годжо — само нетерпение укладывает его на лопатки в короткой борьбе, цапает за нижнюю губу и довольно скалится седлая бедра. — Нежничаешь со мной, как с принцессой. — Да ты и есть принцесска. В высокой башне. За семью замками, — в одинокой холодной квартире. — А ты хочешь выступить в роли славного рыцаря? — Я скорее злой дракон. Сатору — непосредственность в квадрате, рассыпается в звонком смехе. Он расслабленно проезжается ягодицами взад-вперед вдоль всей длины сугурового члена, цокает языком, стоит головке упереться в растянутый вход. — Не кончишь за пять секунд и награжу тебя глубоким горловым, — на нем еле-еле держится рубашка. Гето шумно сглатывает и старается не акцентировать внимание на том насколько же Тору… мокрый. В нем смазки наверное полбутылки. Внутри жарко до одури, а упругие стенки обхватывают ствол плотным кольцом. Цепкие пальцы впиваются в плечи, а Годжо… слегка морщится. С непривычки, подсказывает поплывший мозг. Надо уколоть, поддразнить, мол, давно не был в позе наездника? Только Гето и без этого знает ответ на свой вопрос. Давно, даже слишком. Сатору людей к себе раз через раз подпускает, прикрывается маской шута и бесконечностью, чтобы никто не трогал. Ладонь неуверенно ложится на чужую талию. Контраст в размерах вновь ощущается неприятным уколом. Позволил бы себе взрослому Сугуру такое? Они оба знают ответ. И оба сейчас прикрываются выдуманным шансом избавления от побочки проклятья. Один смех. — Любуешься? — подтрунивает Сатору замирая, привыкая к члену внутри себя. Раскрасневшийся, с темными отметинами засосов, что только наливаются цветом на шее. Он — ангельское грехопадение, съезжающая с плеч рубашка, дрожащие бедра и перекатывающиеся под бледной кожей мышцы. Он будто под чем-то. Сияет, как восходящая звезда. Все, что способен родить бестолковый мозг Сугуру сейчас, единственную искреннюю правду, что, возможно, навредит им обоим. Но он хочет сказать это вслух. — Да. Простой ответ на мертвый букет бесполезных вопросов. Улыбка Годжо меркнет на один карат. // Он не активирует бесконечность, но старается, как можно быстрее угнаться за оргазмом. Хаотичные рваные движения, прикушенная губа, покачивающийся при каждом толчке член, что пачкает выступившей смазкой живот. Сатору красивый. До одури, до искр из глаз. Сатору его. Как в старые добрые. — Иди ко мне, — доверие рождает слабость, а слабость — смерть. Годжо однажды его убьет, или наоборот. Сугуру сейчас бесконечно юн и не хочет думать о таком. Сугуру сейчас бесконечно влюблен в этого человека, что дарит ему смазаный поцелуй, Сугуру… Правда не хочет, чтобы эффект от проклятья проходил слишком быстро. Пальцы в волосах, крупное тело сверху и раздающийся по светлой комнате звук шлепков. Мокрая влага, пошлое хлюпанье. Годжо даже не старается сжаться. Он буквально пульсирует. На грани. Одно движение и… Прижимает его к себе ближе смаргивая выступившие слезы, пока искры чужого смеха рассыпаются по подушке и коже. — Сугуру, — насмешка природы. Прекрати. — Сугуру-у-у! Созвездия поцелуев, перелив счастья. Гето в своем оргазме буквально растворяется. У него позорно звенит в ушах, пока он чувствует юркую ладонь, что скользит меж их животами. Годжо додрачивает себе споро и механически, пока не изливается на живот и грудь Гето. Специально, будто стремиться пометить в отместку, за то, что Сугуру кончил внутри него. // — Думаю, меня хватит на еще пару заходов. — Пару? — Годжо бессовестно хихикает, закидывая руки за голову. — Пользуешь все преимущества нежного возраста, Гуру? — И тебя во все дырки, — не думай. Сходи в душ, приведи себя в порядок. — Помню, кто-то обещал мне глубокую глотку? Смешок и быстрый чмок в уголок губ. — Пойду, наберу ванную, — беззаботность в каждом движении. Иногда хочется так же изображать из себя благостного идиота. У Сатору дар казаться не серьезнее, чем он есть на самом деле. Гето этому так и не научился. — Не задрыхни тут, маленький культист. Пальцы перехватывают чужое запястье быстрее, чем Сатору успевает соскочить с кровати и пошлепать в сторону ванной. В небытие… Сугуру прячет нервный выдох в чужом голом загривке, целует выступающие косточки позвонков и утыкается лбом словно кот между лопаток. Хорошо, что он снял рубашку. Отпускать его почти страшно. Если секунды, минуты в этом теле ускользают навсегда, он вновь повзрослеет и… Неизвестность обжигает лавой и скребет когтями тревоги желудок. В животе предательски урчит. — Может… Начнем с завтрака? Годжо бережно переплетает его пальцы со своими, стоически игнорирует трусливый выпад. Гладит костяшки. — Может, — легкое согласие и принятие всех страхов. Он знает. Но они оба не озвучат это вслух.