Омут глубокий как ты

Тихий сонный вздох разомкнул губы. Микаса пошевелилась под тонким одеялом, сворачиваясь в комок от внезапной прохлады, легшей на лишенные тепла плечи. В потревоженное сознание постепенно вплеталось неразборчивое бормотание ночи — шорох спящих трав и рокот насекомых. Где-то вдалеке, словно за невидимой стеной кокона, гулко прогремело в грозовых облаках. Микаса неосознанно принялась считать секунды в ожидании отсвета вспышки на обратной стороне сомкнутых век, как в детстве учили Эрен и Армин. Но будто так и не вспыхнуло в густой полутьме. Глубоким вдохом втянула прохладный свежий воздух с тонким отзвуком скорого дождя. Прогремело снова, и Микаса плотнее закуталась в тонкое одеяло. Под веками расцветало мутными всполохами детское воспоминание о дождливых днях в лесной хижине, когда интереснее всего было следить за стремительным движением капель по окну, подбадривая свою каплю бежать по стеклу быстрее, чтобы обогнать другие. Потом уже в доме Йегеров играть в капли могла не наедине с собой, но сокровенные моменты из родного дома навсегда остались в промокших опустевших стенах. В ее хижине всегда пахло деревом, выпечкой и еловыми лапами, а во время дождя из окна тянуло сырой почвой, терпким запахом слежавшихся прелых листьев, свежестью хвои и землистостью грибов. Больше нигде не встречала подобного запаха, но каждый раз во время дождя вспоминала детство. Шептание пролившегося дождя глухим стуком капель заполнило пространство мансарды. Микаса почти успела провалиться в густую вязь сна, когда едва различимо скрипнула дверь и по половицам прошуршали шаги. Губы против воли дрогнули в слабой улыбке. Едва различимо стукнула оконная рама. — Не закрывай, — сонно прошептала Микаса, приоткрыв глаз. Фигура Эрена тускло освещенной серым тенью выделялась на фоне треугольника окна. Руки замерли на раме, когда обернулся. — Не замерзнешь? — волной мурашек по коже от тихого низкого голоса. — Если вернешься в кровать — нет, — шепнула Микаса, не в силах отказать себе в удовольствии скользнуть взглядом по рельефу обнаженного торса. Эрен лишь негромко усмехнулся, но все же оставил окно в покое. Матрас слегка прогнулся под весом его тела, когда осторожно перебрался через нее к стене и, прошуршав легким одеялом, все же устроился. Шумный выдох утонул в шепоте дождя, стоило сильным рукам обвить вокруг талии под тонким одеялом и притянуть ближе, тесно прижимая спиной к твердой груди и животу. Обнаженное плечо царапнуло отросшей щетиной, обожгло ласковым поцелуем, и Микаса не смогла сдержать очередной улыбки, которую он наверняка почувствовал, пусть и не увидел, мягко притираясь носом к основанию ее шеи прежде, чем затихнуть. Казалось, теперь все впервые было правильно, словно ее тело со всеми его мышцами и шрамами от сражений было на самом деле создано, чтобы нежиться в его руках, впитывая тепло кожи даже сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Микаса глубоко вдохнула свежий дождливый воздух, напитавшийся отзвуком гвоздичного табака; блаженством растекся под кожей ответный вдох за спиной. Могла бы прослезиться от осознания долгожданной легкости, охватившей тело с падением последних преград и стен между ней и самым желанным в жизни, но сонливость не позволяла эмоциям разворошить разнеженное сознание. — Ты холодный, — с напускной ворчливостью протянула Микаса, заерзав в тесном кольце рук. Всегда пылающая жаром кожа действительно показалась прохладной и слегка влажной. — Кота впускал со двора и покурить выходил, — шепнул Эрен в ее затылок и будто, уткнувшись носом, глубоко втянул ее запах, снова вынуждая звенящую нежность в ее груди затрепетать сильнее. — Не спится, значит, со мной. — Спится, — хмыкнул Эрен, на мгновение шутливо сжав ее талию крепче. — Даже слишком спокойно. Просто все еще осознать не могу, видимо. Микаса тихо усмехнулась, уложив руки поверх его предплечий на своей талии. Кончики пальцев принялись вырисовывать узоры на тыльной стороне его ладоней, прослеживать извилистые переплетения вен. Вдалеке снова прогремело, эхом отдалось от стен спящего дома. В треугольнике окна на мгновение вспыхнуло бледным светом, чтобы снова погрузить комнату в полутьму. Шорох за окном только усилился. — Сколько было? — вглядываясь в ажур тени растущей подле дома липы, выдохнула Микаса, точно зная, что Эрен считает. — Пять где-то. Губы вновь дрогнули в улыбке — сразу понял, о чем спрашивает. Сама удивлялась, как часто стала улыбаться за последние две недели, сколько, наверное, не было за все время в Марли. — В детстве мне всегда нравилось валяться в кровати в дождь, — сонно протянула Микаса, устраиваясь поудобнее, позволяя его бедрам тесно прижаться к ее. Нежность далеких воспоминаний теплом разлилась в груди. — Вокруг холод и ненастье, а я в теплом коконе из одеяла. Своего рода убежище. — Я бесился, — хмыкнул Эрен. — В дождь приходилось торчать дома. Пялиться на дерево. Хотя когда его подожгло молнией, было охуенно даже дома. Микаса прикрыла глаза, выпустив тихий смешок воспоминаниям, как Эрен дулся и хмурился, что Карла не разрешала гулять в ливень, даже когда он притащил с какой-то свалки рваный брезентовый плащ и приводил сотню аргументов, что ливень — идеальная погода для игры в пиратов. Дерево на брошенном участке через пару домов от Йегеров сгорело в один из таких вечеров, когда Эрен хмуро пялился в окно, пока молния не поразила крону раскидистого дуба. Взрослые тушили его всей улицей, чтобы пожар не перекинулся на соседние дома, а они, дети, наблюдали за всем из окна. Хорошо помнила, что зеленые глаза тогда горели от восторга не хуже самого объятого пламенем дуба. Из детства же помнила, как нравилось глядеть на него, стоило на город опуститься ненастью: словно выглядел иначе, оживал, будто сам становился неукротимым стихийным бедствием со штормом в глазах и шквалистым ветром в волосах. Словно какая-то непокорная сила была скрыта в нем еще задолго до унаследования титана и поступления в разведку. — В день, когда мы встретились впервые, тоже был ливень, — вдруг тихо произнес Эрен. Микаса слегка напряглась от неожиданной смены темы. — Даже странно, что мама тогда с отцом отпустила. Детские воспоминания развеялись дымкой перед глазами, привычной тупой горечью кольнуло в груди. Микаса повернула голову, с трудом выхватывая светлое пятно его лица в полутьме. — Получается, сыграл в пиратов. — Это точно, — Эрен подался ближе, теснее сжав в объятьях, чтобы прижаться губами к ее щеке долгим поцелуем, от которого мгновенно повело голову. — И сокровище отнял. Микаса слегка улыбнулась, растворяясь во все еще такой непривычной, но до одури сладкой и желанной нежности, которую, наконец, не приходилось выпрашивать и выискивать в малейших жестах. — Твоя капля сейчас проиграет, — хмыкнула Микаса, неосознанно пытаясь отстраниться от неприятных воспоминаний о том дне, пусть он и подарил самую важную встречу в ее жизни. Снаружи и без того достаточно ненастья, чтобы впускать его снова в хрупкий кокон тепла и защиты. — Ты не знаешь, какую я выбрал, — клюнул носом в висок. — Я все равно всегда выигрывала. — Времена меняются, — пожал плечами Эрен, но вместо продолжения детского спора, потерся щекой о ее затылок и снова затих, наверняка вглядываясь в непогоду за окном. Микаса глубоко вдохнула, пропуская сквозь себя его родной запах, слившийся с взвесью табака и свежестью дождя. Чуть подвинулась назад, намеренно притираясь ягодицами к напряженному паху, реакцию в области которого заметила почти сразу, но все не решалась разрушить драгоценный момент чистой близости и высказанные вслух образы детских дней. Вероятно, детская невинность и жаркое желание отныне будут вечно идти рука об руку странным тандемом, связавшим воедино два времени их жизней, перетекших одно в другое. Эрен, очевидно, тоже это ощущал, потому и не торопился переступать негласную грань между все более смелыми поцелуями и чем-то большим, что навсегда изменит их взгляд друг на друга. И Микаса была бы рада не торопиться, насладиться каждым тягучим словно мед мгновением крепнущей страсти, но время их жизни и без того сильно ограничили те, кто едва ли имел на это право. — Тебе на работу утром, да? — вздохнула Микаса, ощутив отзвук досады, что проснется по утру без него. Эрен издал невнятный согласный звук. — Тогда надо спать. — Постараюсь. Хотя не особо хочется. Микаса сглотнула. Внутри задрожало волнением от собственной нерешительности, подстегиваемой разросшимся желанием, отчего так жарко залило щеки румянцем, а сердце заколотилось как сумасшедшее в клетке ребер. Убивала и людей, и титанов, а перед ним робела и тряслась как осиновый лист, даже не будучи в плену пронизывающего взгляда. — Знаю один способ. — Овец посчитать? — хмыкнул Эрен. Микаса прикрыла глаза, глубоко вдыхая носом. — Почти. Можешь начинать. И пока Йегер в шутку начал нашёптывать «один баран, два баран, три баран» ей на ухо, узкая ладонь скользнула с его предплечья на бедро, ласково поглаживая сквозь ткань штанов. Слегка напряглись мышцы под ее касанием, но едва ли собиралась останавливаться на достигнутом. Смешливый голос Эрена дрогнул, когда ладонь поднялась выше по бедру и, замешкавшись, все же скользнула между его ног, мягко накрывая горячую выпуклость. Считать перестал сразу и тяжело сглотнул. Микаса не сразу осознала, что частое поверхностное дыхание вырывается из ее носа, а под подушкой отчаянно колотится ее же сердце. Спиной ощутила, что и его сердцебиение ускорилось, отдаваясь ей в лопатку, твердая грудь чаще стала расширяться от отяжелевшего дыхания. Подобный барьер еще никогда не переходили, даже не касались его, но теперь, несмотря на все сладостное волнение, с разыгравшейся жаждой хотелось все большего. Все больше его. Узкая ладонь ласково огладила и на пробу сжала твердость дрогнувшей от касания плоти. В затылок вырвалось шумное дыхание. — Такой, значит, способ, — отяжелевшим голосом прошелестел Эрен в ее шею. — Да, — сглотнула, оглаживая его, — такой. Ты против? Йегер тихо хмыкнул, заворочался. — Нет. Просто люблю, когда все по-честному, — Микаса не успела подавить судорожного вздоха, когда теплая ладонь вдруг широким движением огладила ее бедро поверх тонкой ткани ночной сорочки, только лишь чтобы тут же забраться под нее, обжигая обнаженную кожу жаром неожиданного касания. Микаса стиснула зубы, жар затопил все тело, концентрируясь тугими узлами внизу живота. Длинные пальцы, не встречая сопротивления, достигли самой кромки ее белья, осторожно огладили край тонкой ткани, словно давая возможность передумать в миг промедления. Но Микаса лишь рвано вдохнула через нос и, очертя голову, повела ладонь выше, чтобы нырнуть за край его белья. Под дрожащими пальцами мгновенно разлился жар нежной кожи, когда, тяжело сглотнув, робко обхватила его ладонью. Ответом был такой же рваный длинный вдох и дрожь, отдавшаяся горячим смущением на ее щеках. И думать-то все время стыдно о том, что находится ниже его пояса, от касания же, казалось, вовсе сгорит. И даже эта взрослая игра отдавала смущающим детским любопытством, с которым исследовали неизвестные зоны тел друг друга. Будоражило и смешило одновременно фактом, что осталось еще так много непознанного за столько лет, проведенных бок о бок. Микаса чуть увереннее провела пальцами по всей длине, вырывая очередной резкий выдох в свой затылок. Не останавливал ее и не останавливался сам, выводя неизвестные узоры на внутренней стороне ее бедра, словно сам вдруг стал охоч до новых ощущений. Длинные пальцы обогнули ее бедро, нежно обвели ягодицу прежде, чем скользнуть за тонкую ткань белья. Микаса до боли прикусила губу, напрягшись всем телом, когда ощутила жар его ладони между своих ног. Инстинктивно сжала бедра от слишком отчетливого прикосновения там, где раньше не касался никто. — Прекратить? — тут же отозвался низкий голос сзади. Губы дрогнули в улыбке. — Нет. Я не собираюсь, — закрепила «угрозу» крепким сжатием его твердости в ладони. С новым рваным выдохом его пальцы скользнули ниже, осторожно провели по складкам плоти, размазывая влагу. — Дрожишь, — тихо хмыкнул Эрен в ее плечо, оставив мягкий поцелуй, хотя голос звучал едва ли уверенно. — Страшно стало? — Заткнись, Эрен, — выдохнула, прикрыв глаза от необычных ощущений, когда его пальцы принялись мягко скользить по влажной коже. Узкая ладонь медленно задвигалась сверху вниз и обратно, больше интуитивно, ведь сама едва понимала, что вообще делать. Пусть и думала, бывало, о том, как Эрен делал это сам с собой, но представление имела довольно смутное. — Я правильно делаю? — тихо шепнула. Эрен с трудом подавил смешок, ткнувшись в ее плечо губами. — Там сложно сделать неправильно, конструкция примитивная. — Но я хочу, чтобы было хорошо, — шепнула в ответ. Эрен мягко усмехнулся и провел носом по задней стороне шеи. Длинные пальцы между ее ног слегка раздвинулись, оглаживая скользящими касаниями все больше влажной плоти, будто постепенно входил во вкус. — Тогда можно немного крепче, — Микаса послушно сжала его в руке, вырывая шумный выдох из горла. Принялась более уверенно двигать ладонью по его длине с ощущением все туже затягивающегося узла жара в животе. — А мне подсказать? — хрипло выдохнул Эрен. — Тут как-то сложно, хоть карту рисуй. Одни повороты. Микаса прикрыла глаза, сдерживая сопутствующее растущему возбуждению желание стукнуть Эрена за излишнюю прямоту. Отняв свободную руку от груди, в которой тяжело колотилось сердце, опустила ее ниже, накрыв ладонь Эрена, направляя движение пальцев чуть выше, пока не коснулся чувствительной точки, от которой тело мгновенно прошило дрожью и обдало жаром. Прохлада дождливого воздуха мгновенно растворилась в жарком мареве рваных вдохов, все чаще вырывавшихся сквозь приоткрытые губы по мере движения его пальцев. Ладонь сама собой крепче сжалась на его члене, двигаясь чуть быстрее. Едва могла осознать за заполнившим голову густым туманом желания, что они действительно делают это друг с другом. Столько раз делили одну постель в детстве, чтобы теперь коснуться друг друга первыми там, где не касался еще никто. Микаса тяжело сглотнула, неосознанно изгибая поясницу и чуть раздвигая бедра. Эрен вдруг ловко просунул свободную ладонь под ее талией. Сквозь сухие губы вырвался судорожный вдох, когда скользнул под подол сорочки и мягко сжал обнаженную грудь. — Блять, — тихо шепнула, вздрагивая от все более смелых касаний ладони, жадно сжимающей грудь, от скольжения пальцев по разгоряченной плоти. — Не обзывайся, — тихо усмехнулся Эрен и с неожиданной жаждой впился в основание ее шеи, вырывая глухой стон из доверчиво выставленного ночной полутьме горла. Узкая ладонь на его члене задвигалась быстрее, то сжимая, то расслабляясь, высвобождая шумное дыхание и из его горла. Жаркие влажные поцелуи покрыли обнаженное съехавшим воротом рубашки плечо. — Я сейчас что-то сделаю, — низким шепотом предупредил Эрен, опалив дыханием ухо, — если понравится, пошли меня. Микаса непонятливо приподняла бровь, вынырнув на мгновение из дурманящего блаженства. Его пальцы осторожно скользнули ниже. Микаса распахнула глаза, изгибаясь в покрытой испариной спине, когда один палец осторожно проник внутрь, не торопясь начинать движение. — Пошел ты, — сипло выдавила Микаса. В плечо донесся хриплый смешок. Повернув голову, с трудом нашла его губы в темноте, прижимаясь теснее к его телу, развязно раздвигая ноги, поддаваясь ритмичному проникновению. Кожу, наконец, обожгло желанным жаром его разгоряченного тела, когда влажная от испарины спина прижалась к твердой груди. Тугие узлы все сильнее затягивались расплавленным жаром внизу живота, каждый раз заставляя вздрогнуть от осознания, что именно тот зеленоглазый мальчишка из детских грез касается ее так откровенно, с таким голодным желанием и страстью, что хотелось взорваться от переизбытка чувств и ощущений. В смазанном влажном поцелуе сплелись языки, теснее прижались тела, ритмичные движения, призванные принести друг другу как можно больше удовольствия, ускорились, крепче сжалась широкая ладонь на ее груди, заставляя глухо стонать в сладкие губы, жадно углублять поцелуй, пропускать сквозь себя его дыхание и жаркую дрожь. Еще месяц назад и помыслить не могла, что окажутся подобном положении, откровенные друг с другом почти до полной наготы. Но была уверена, что иначе и быть не могло: на месте Эрена и его тесно прижатого к ее полуобнаженного тела не могло быть никого больше. Только он, кого знала еще мальчишкой, самый близкий друг, в одночасье превратившийся в ее мужчину. Единственный красной нитью шел сквозь всю ее жизнь, стоило той расколоться надвое…

***

粉雪ちらつく夜の事

私を生んで母さん死んだ

この世に未練を残して残して

冷えた冷えた

父さの名前も知れぬまま

私は一人でわらの上

父さの名前も知れぬまま

私は一人でわらの上

胸に残った温もりは

女の因果を教えて消えた

お下げの私を見ないで見ないで

行った行った

— «Wara No Ue» — Meiko Kaji.

Пара серых глаз сосредоточено выглядывала из-за деревянного изножья материнской постели. Маленькие пальцы сжимали твердые углы, пока тонкие брови все сильнее хмурились в непонимании. Мама тихо напевала себе под нос, лишь изредка размыкая губы, чтобы произнести смутно знакомые слова, которые не понимал никто из их соседей. У мамы был свой странный язык, который понимала только она и дочь, которую время от времени обучала странным символическим закорючкам. Теперь Микаса могла даже имя свое написать этими странными символами, а похвастаться было некому, как и рассказать жуткие истории, которыми мама потчевала ее вместе с молоком и печеньем перед сном. Теперь мама и сама походила на персонажа одной из своих истории, потому что ее всегда плоский живот вдруг начал странным образом расти, раздувался с каждым днем, будто она проглотила шарик. Микаса ночами ворочалась, думая, что маму прокляла злая горная ведьма Ямауба за ее красоту, и теперь ее мама превращается в женщину-паучиху Дзёрогумо с пухлым округлым брюшком. Но мама вела себя, как обычно: полулежа в постели с укрытыми теплым пледом узкими ступнями, мерно стучала спицами под треск огня в печи, и коричневое плетение шерстяных нитей медленно росло вместе с ее животом, пока причудливые полутени дрожали на бревенчатых стенах их хижины. Скоро папа придет с охоты, и Микаса будет помогать ему разделывать рябчиков, но это будет позже. Сейчас все ее внимание поглощено движением спиц в тонких длинных пальцах. — Sadame kanashito, ariramete, naki-wo misereba, mata nakasareru, — тихо промурлыкал мамин голос, вплетаясь в хрупкую сеть сонных звуков. — On'na, on'na, on'na namidano… Urami-bushi. — У тебя живот растет, — вынырнув из-за деревянного изножья, авторитетно заявила Микаса. Спицы в тонких пальцах на мгновение замерли. — Да, — с мягкой улыбкой проговорила мама, огладив живот рукой, все еще недостаточно круглый, чтобы сильно выпирать под тонкой тканью ее ночной сорочки. — Это правда. — Ты что-то не то съела? — участливо поинтересовалась Микаса, с сомнением глядя на ее живот. Женщина округлила глаза и вдруг рассмеялась. — Нет, глупенькая, там ребенок. Я же говорила тебе. У тебя будет братик или сестренка. — А кто именно? Мама на секунду задумчиво нахмурила брови. — Ну, думаю, что братик. Когда была беременна тобой, ощущения были совсем другие. Серые глаза округлились. Микаса с удивлением посмотрела на свои ладони, словно не веря, что сама была когда-то настолько маленькой, чтобы уместиться в животе своей haha. — А как дети вообще туда попадают? — недоверчиво поглядела искоса. Женщина отложила вязание, вздохнув, и принялась задумчиво кусать губу. — Ну… Это очень сложный процесс. Ты узнаешь, когда вырастешь. — Но я хочу сейчас, — заканючила Микаса, сжав подол свой сорочки в ладонях, упрямо глядя на мать. — Вдруг ты так разрастешься, что тебя разорвет! — показала руками примерные размеры ее живота. — Я должна быть готова. Hahа прикрыла узкой ладонью губы, сдерживая смех. Мягко похлопала по краю кровати рядом с собой, чуть подвинувшись. Микаса с готовностью запрыгнула на нее, поджав под себя ноги на мягком одеяле. Ладошка опасливо прикоснулась к теплому животу, чтобы тут же отпрянуть. — Он нас слышит? — испугано пропищала Микаса, прижимая к груди ладонь. — Может быть, — мягко произнесла мать, погладив живот снова. — Но сейчас, думаю, он спит. — Так как он попал туда? — не унималась Микаса, сдув челку с глаз. — Ну, слушай… — неуверенно начала мама, водя глазами по потолку. — Детки появляются из семечка. — Семечка? — выгнула бровь Микаса, уже недоверчивая не по годам. — Они что, как пшеница в полях? — Не совсем, — рассмеялась женщина. — Это семечко приносит… птичка. — Какая еще птичка? — насупилась Микаса. — Простая птичка, — закивала женщина. — Когда чьи-нибудь Otou-San и Okaa-san очень любят друг друга, они вместе зовут птичку. И если птичка видит, что они действительно хотят ребенка, то приносит им зернышко, которое помещает в живот женщины. Микаса в ужасе отпрянула, опасливо оглянувшись на запотевшее от жара в хижине окно. — Я не хочу, чтобы птицы залезали и совали в меня семечки! — Они не будут, если сама не захочешь, — заверила мать, явно сдерживая смех. — А потом что? — слегка успокоившись, снова спросила Микаса. Узкая ладонь матери ласково провела по волосам, приглаживая, убирая пряди с глаз. — Потом ребенок растет в животе, пока не будет готов выйти в наш мир. Микаса задумчиво свела брови, внимательно оглядывая свою маму с ощущением, будто та с ней пошутила. Ну как может ребенок вырасти из семечка? На полях ведь они не растут. Как он может вырасти, а потом выбраться из живота, если будет размером с кошку? Маленький рот уже открылся, чтобы огласить тихую комнату громким «фу», но звук неодобрения затерялся в ее горле под тихий стук об оконную раму. Микаса перевела удивленный взгляд и тут же с вскриком юркнула в руки мамы, укрываясь одеялом по самые глаза. — Да ты что? — рассмеялась мама. — Это же просто пташка. Помнишь, chichi говорил? Они сейчас перелетают в теплые края. Микаса напряженно высунула нос из-под одеяла, исподлобья глядя на примостившуюся снаружи окна птицу с белой грудью и коричневой спинкой. Папа называл ее паразитическим егерем, и Микаса совершенно точно не хотела, чтобы пернатое создание притащило ей семечко. Завтра обязательно собьет шишкой, если увидит в лесу… Но семечко внутри мамы так и не выросло в ребенка. Микаса не узнала, кто, сидя внутри мамы, слышал все их разговоры и наверняка посмеивался над ее страхом перед птицами. Лиственница у дома, на которой гнездились красноперые певчие клесты, уже успела укрыться ржавым багрянцем и облететь, но наблюдать за этим приходилось из совершенно другого окна, закрыв глаза, чтобы вместо мощеной камнем улицы видеть темную зелень леса. Странный зеленоглазый Эрен с птичьей фамилией любезно уступил ей угол ближе к окну, где раньше стояла его кровать, а Микаса, проснувшись по утру, в вязком молчании наблюдала, как смугловатое мальчишеское лицо морщится от золотистой пыли лучей, целившихся в его сомкнутые веки. Глядела и сравнивала, насколько отличаются оттенки их кожи; как смешно торчат его волосы, совсем не такие черные, как у нее самой или у ее мамы; как по-другому он пахнет и ведет себя. Потребовалось не слишком много времени, чтобы Микаса свыклась со своим новым положением и смирилась с мыслью, что совершенно чужие люди, абсолютно не похожие на нее внешне, теперь стали ее семьей, хотя изначально и думала, что это лишь временно, и вскоре ее отдадут в какое-нибудь заведение, о котором болтали те убийцы с перекошенными лицами. Просыпалась в слезах все реже, кошмары постепенно становились привычной частью ее ночей, как и маленькая ладонь мальчишки, обхватывавшая ее ледяные пальцы во сне, чтобы она не пыталась беззвучно хныкать в подушку. Далеко не всегда в тех снах был страх. Бывало и совсем наоборот: снилась теплая хижина, родная детская комната, где у окна расселись ее самодельные куклы. В этих снах мама смеялась и пела свои странные песни с необычными словами, которых больше никогда и нигде не слышала в Сине; всегда улыбчивый папа учил стрелять из винтовки и по-прежнему приходил из леса с охапкой рябчиков и кролей, чтобы вместе могли сделать жаркое на ужин; сама Микаса бродила по лесу и собирала ягоды да охапки цветов, которые росли только у подножья гор и нигде больше, чтобы сплести венки всем своим членам семьи. А еще в этих снах был мальчик, ее брат, которому так и не суждено было появиться на свет. Она не думала, что можно скучать по людям, которых никогда в жизни не видела, но, просыпаясь в слезах от несбыточности ночной грезы, понимала, что скучает даже по нему, росшему из семечка. Неслышно плакала, ткнувшись носом в край подушки, изводя себя еще больше мыслями, что могла бы научить его всему, что умела сама, что играла бы с ним, пела бы мамины песни, гуляла бы в лесу, ведь они бы точно стали лучшими друзьями со временем. Плакала даже, когда теплая ладонь сжимала ее пальцы с недовольным сонным ворчанием в затылок. А потом в этих снах ее нерождённый брат, всегда бывший расплывчатым пятном света, вдруг обзавелся парой зеленых глаз, каштановыми вихрами и смугловатой кожей. Он был совсем не похож на нее или родителей, но в этих снах она любила его еще больше. А затем, просыпаясь, не плакала, потому что видела спящее лицо того самого мальчишки из сна на соседней подушке. Со временем начала понимать, что ее нерожденный брат умер, чтобы освободить место для Эрена в ее жизни — того, с кем больше не чувствовала себя самым одиноким ребенком у подножья гор; с кем радовалась каждой ссоре и спору, ведь мама предупреждала, что так себя порой ведут братья; с кем проводила дни напролет играя на улице и сбивая коленки о камни мостовых. Наверное, так было даже лучше, ведь ей не пришлось ждать, пока ее названный брат вырастет, Эрен уже был с ней одного возраста. Однажды дождливым днем валялись на полу в комнате, раскинув руки и ноги, и пялились в потолок. Дядя Гриша на днях привез из столицы целый мешок персиков, и дети резво ринулись уплетать их, дурея от незнакомой сладости сочных плодов. Хотелось позвать и Армина, но проклятый ливень за окном отрезал их дом от всего остального мира и вынудил отложить знакомство друга со столичным деликатесом до лучших времен. Микаса думала, что лопнет. Каждый глубоких вдох напоминал, что в ее полном животе будто надулся шарик. Машинально уложила маленькую ладонь на живот поверх тонкой рубашки, вспоминая, как это делала мама. Интересно, именно так она себя чувствовала, пока ребенок рос из семечка? — Это саблезубый волк с огромным горбом и бивнями, — сытым голосом вещал Эрен в полутьме комнаты, складывая из поднесенных к пламени керосинки ладоней причудливые фигуры, отбрасывавшие странные тени на потолок. На волка совсем похоже не было. — Он живет в пещере в горах. Питается заблудившимися путниками. Он протыкает их бивнями, рвет их кожу и пьет кровь, от этого его горб растет. Там вся его сила. Микаса испустила тихий смешок. На Эрена явно сильно повлияли ее рассказы о жестоких ёкаях и юрей, которые когда-то давно хотела передать родному брату. — И как его зовут? Эрен помолчал какое-то время. — Джонни. — Что? — Микаса засмеялась, но тут же болезненно застонала, схватившись за живот. Эрен беззлобно закатил глаза и пихнул ее в плечо. — Просто в голову пришло. Не умею я всякие эти заумные названия придумывать. — Как мой папа, — хмыкнула Микаса, вздохнув. — Он хотел второго ребенка назвать Биллом или Томом. Мама была в ужасе. — Да уж, — протянул Эрен, потягиваясь. Микаса втянула носом едва различимый запах мокрой земли, дождя и гроза, тянувшийся из тонкого просвета в приоткрытом окне. Еще слегка пахло персиками, потому что когда повернула голову, чтобы посмотреть на тусклый квадрат окна, почти ткнулась в щеку Эрена. — Знаешь, на кого была похожа моя мама, когда была беременна? — М? Микаса заерзала на спине, ложась поудобнее, чтобы сложить из пальцев фигурку паука с круглым брюшком и перебирающими в воздухе лапками. — На паука? — выгнул бровь Эрен. — Это не просто паук. Это Дзёрогумо — ёкай, который превращается в красивую женщину, чтобы обмануть, а потом сожрать. У нее тоже был такой округлый живот, — перебирая пальцами на манер лапок, пояснила Микаса. — Жесть, — выдохнул Эрен. Микаса опустила руки на пол, вглядываясь во вновь пустой деревянный потолок, залитый пятном желтоватого света. — Ты никогда не задумывался, как из крохотного семечка может вырасти целый ребенок? Эрен молчал. Затем медленно повернул голову и долго глядел на нее. — Чего? Микаса удивленно округлила глаза, приподнявшись на локте. Неужели этот мальчишка, проводящий на улицах почти дни напролет, все еще не знает, как появляются дети? Ощутила чувство легкого превосходства и гордости, что владеет такой секретной информацией и может передать ее ему, как неразумному братцу. Пусть потом ходит рассказывает всем. — Ну, дети. Они появляются так, мама рассказывала, — зеленые глаза внимательно глядели на нее из-под слегка нахмуренных бровей. — Мама с папой просят птичку принести им зернышко. Птица помещает его в мамин живот, и там девять месяцев растет ребенок. Ты не знал? Эрен молча глядел на нее, хлопая глазами, а затем вдруг рассмеялся, перекатываясь на бок с болезненным стоном. Серые глаза округлились в непонимании. — Чего ты? — почти обижено протянула она, глядя, как он вытирает слезы в уголках глаз. — Да ты! — выдавил сквозь смех и глубоко вдохнул, с трудом успокаиваясь. — Тебе мама наврала, нет там никаких семечек и птичек. — Как? — почти прошептала, задетая до глубины души его словами. — Вот так, — хмыкнул Эрен и знающе вздернул подбородок. — Дети появляются оттого, что взрослые под одеялом всякими местами трутся. — Что делают? — захлопала серыми глазами, еще больше сбитая с толку бредом, который он нес. — Какими местами? Эрен присел на полу, поджав под себя ноги, сразу посерьезнел, будто чуть смутившись. — Ну… у нас с тобой там, — кивнул в сторону ее ног, — не одинаково, — Микаса непонимающе поглядела на свою юбку. — И взрослые что-то делают друг с другом как раз этими местами. Она озадаченно поглядела на складки на его брюках как раз в том месте, где ноги крепились к туловищу. Что значит «не одинаково»? Хотела уже машинально протянуть руку, но Эрен вдруг заговорил первым. — Только это нельзя никому показывать. Мама сказала, — Микаса озадаченно захлопала ресницами, снова выпрямляясь на своем месте, с роем еще больше количества неутоленных вопросов в голове… Ее собственная мама не успела рассказать ей об очень многом, и как-то раз Микаса почти злилась на нее, беспомощно поскуливая в углу работного барака от боли, пока все остальные беженцы из Сигансины работали в поле. Красноречие Армина в разговоре с начальником их рабочей бригады позволило ей выбить несколько часов внепланового отдыха в рабочие часы. Корчась от незнакомой тянущей боли внизу живота, время от времени прерывавшейся острой резью, проклинала весь чертов мир, не обращая внимания на то, как неприятно сухое сено кололо кожу лица. Думала, что умрет прямо на грязном полу барака для рабочих фермы. Проклинала маму, которая умерла и не успела рассказать ей, что однажды ее собственное тело ополчится против нее и попытается, судя по ощущениям, убить; папу, потому что не смог защитить себя и мать, чтобы спустя три года его дочь не корчилась в полном одиночестве в углу барака, не имея ни дома, ни родителей, ни понимания, как работает окружающий мир; сказки матери, часто такие жестокие, но не имевшие ни капли схожести с реальностью, которая оказалась до тошноты куда более прозаичной и омерзительной; гребаные стены, которые не смогли защитить жителей от нападения титанов; себя за то, что со всей своей силой оказалась недостаточно сильной, чтобы вытащить из-под обломков дома Карлу — единственную оставшуюся в ее жизни важную женщину, которая могла окружить заботой и подсказать, что делать, когда просыпаешься с кровавым озером между ног. Недоеденная плошка похлебки стояла подле нее, вызывая тошноту одним своим видом. Казалось, что в ней вместе с грубо рублеными корнеплодами плавают омерзительные слова пухлощекой женщины, что работала поварихой на местной ферме. Та пришла в полдень, когда бригадир сквозь зубы разрешил Микасе переждать самый болезненный период своего нового состояния, и притащила еды. Она сказала, что теперь это будет повторяться каждый месяц. Она сказала, что так ее организм избавляется от того, что могло бы стать ребенком. Она сказала, что ей нужно много есть в эти дни, потому что организм истощается, но что при этом будет тошнить. Она сказала: «Теперь ты стала женщиной». Сказала: «Поздравляю». Сказала: «Скоро у тебя начнут расти сиськи и задница. Может, даже растолстеешь». Сказала: «Теперь мужики будут на тебя засматриваться, потому что ты достигла половой зрелости». Сказала: «Отныне ты больше не ребенок. Теперь они будут оценивать тебя и думать о твоих сиськах и заднице. Они будут думать, как бы тебя трахнуть, и представлять это. Может, даже попытаются сделать это против твоей воли. И если так случится, ты можешь забеременеть, и боль от крови покажется тебе цветочками по сравнению с болью от рождения ребенка». Микаса зажмурилась, морщась от подкатившей к горлу тошноты. Ее гребаное тело саботировало само себя и заставляло ее проклинать того, кто придумал женские тела такими. Проклинать мужчин, которые не обязаны истекать кровью и опасаться, что кто-то рассматривает их как кусок мяса. Все эти омерзительные слова заставляли вспомнить похитителей в лесной хижине, ведь только теперь до нее доходил смысл их слов и того, что они собирались сделать с ней продажей каким-то «толстосумам». В кайданах мамы женщины всегда то перерождались в жутких мстительных духов после несправедливости, то изначально были коварными демонами, которые уничтожают любого, что посмел косо глянуть в их сторону. В реальности все оказалось совсем не так, и от этого тошнило еще сильнее. Мама рассказала столько всего, но ни словом не обмолвилась, что однажды ее дочери придется игнорировать сальные взгляды взрослых мужчин в свою сторону, сдерживать себя, чтобы не нагрубить в ответ на их двусмысленные комментарии, потому что это могло стоить ей и ее «названным братьям» еды. Мама не рассказала, что в реальности девочки не превращаются в злых духов, а остаются простыми людьми, но порой окружающие мужчины даже людей в них не видят. Мама не рассказала, что вера и смелость решают далеко не все в этом мире; не рассказала, что однажды она услышит в ночной тишине, как на фоне копошения кто-то мычит в чью-то прижатую ко рту ладонь, как кто-то плачет, пока взрослый мужчина будет прижимать к наружной стене барака и лапать ее, а Микаса сможет только молча сглатывать ярость и отвращение, чтобы не навести беду на двоих самых дорогих людей. Мама не рассказала, что однажды знание трав пригодится, чтобы подлить настой из них в чай того мужчины, чтобы его лихорадило три дня подряд. И даже после этого никуда не пройдет омерзение от врезавшейся в память картины. Микаса с болезненным стоном прижала колени к груди, чувствуя себя до отвратительного слабой. Она собиралась поступать в кадетский корпус следом за Эреном и Армином, но какой из нее солдат, если она даже собственное тело победить не способна? А вдруг боль настигнет ее на поле боя, и она не сможет защитить самое дорогое, что еще осталось в ее жизни? Слабая. Слабая. Слабая. Микаса тихо всхлипнула, накрывая уши ладонями, словно это могло вытеснить назойливый голос в голове. Она не может потерять еще и их, ведь тогда останется совсем одна, и в самой жизни смысла не будет вовсе. Но даже рядом с ними весь мир оказался кладезем враждебных намерений и недобрых взглядов, вместилищем одной лишь мерзости и дряни: только кровь, боль, пот от долгой изнурительной работы; трупы совсем еще детей, не выдержавших нечеловеческих условий; одни лишь грубые руки, сальные взгляды, мерзкие намеки, потные ладони, закрывающие рот и лапающие под одеждой; разрушения, руины, титаны, оторванные конечности, прощание такое, словно каждый день — последний; жизнь в страхе, пропахший сыростью и плесенью угол в бараке, гниль овощей в похлебке, земля под саднящими ногтями, беззубая улыбка с лица больного цингой, красные щеки поварихи, предательское тело, которое пытается уничтожить само себя. Тошнота. Тошнота. Тошнота. Микаса с трудом потянулась в сторону и рывком придвинула ведро, чтобы с задушенным выдохом позволить скудному завтраку вырваться наружу. В ноздри тут же ударил тошнотворный запах собственной рвоты. Микаса слепо вглядывалась слезящимися глазами в дно ведра, не в силах поверить, что теперь вся жизнь будет такой, вовсе не похожей на ту, о какой она фантазировала в детстве. И вдруг стало донельзя погано. Отставив ведро, забурилась в самый угол барака, уткнулась лбом в острые колени, дрожа исхудавшим за месяцы работы телом, прячась за шторами потускневших ломких волос. На внутренней стороне век видела свою маму ослепительно белым, прекрасным видением, на которое сама походила все меньше. И кожа стала сереть от скудного питания, волосы превращались в солому, ногти вечно грязные и ломкие от работы с землей, губы вечно обветренные и сухие — угловатая, истощенная и кровоточащая. Неужели теперь это навсегда? Теперь ее уютную детскую в лесной хижине изъедает плесень, ее брошенные впопыхах игрушки разлагаются от постоянной влажности, призраки ее родителей навсегда заточены в кровавых пятнах их крови на деревянных половицах. Теперь сладкий персиковый аромат в кухне Йегеров растаял за тошнотворным запахом разложения, теперь их общая детская и ее кровать ближе к окну разломаны тяжелыми валунами разрушенных стен, теперь ее самодельная кукла с черными волосами из ниток тихо спит в обломках места, ставшего ее вторым домом. Мама больше не споет песню со странными словами, тетя Карла не заплетет ей волосы, никто не погладит по голове, не позволит дрожащим комком уткнуться в грудь и жаловаться на то, как болит все тело, как отвратительно взрослеть и становиться гребаной женщиной. До боли хотелось, чтобы обняли так же крепко, как в детстве, успокаивали нежным голосом, гладили по спине ласковыми ладонями и обещали, что все будет хорошо, что она сильная и смелая, что все сможет. Как хотелось забыть о необходимости защищать самое дорогое и расплакаться. Как хотелось просто лежать под землей между истлевших тел родителей. Но теперь слабость и слезы — непозволительная роскошь, как и боль, о которой могут знать другие. Микаса, дрожа, сжалась в комок, заходясь в беззвучных рыданиях, рваными вдохами распарывавшими грудь. Если она позволит себе выплакаться в тишине и вдали от чужих глаз, сумеет больше никогда не плакать и не жалеть себя, то все будет хорошо, все должно быть хорошо. Сквозь сжатые в полоску губы доносились жалкие всхлипывания и хныканья, и слышать их могли разве что стены барака. В последний раз. В тот вечер все вернулись с поля затемно. Армин, со сгоревшим от солнца лицом, пытался весь вечер развеселить рассказами о работе в поле и сюжете прочитанной в редкие перерывы книги, которые Микаса, вырыдав всю свою душу за день, слушала вполуха. Остальные расселись у огня и по разным сторонам барака, кто-то вел тихие беседы, со стороны некоторых в ее сторону прилетали косые немые взгляды. Рыжеволосая девочка, которую несколько недель назад зажимали у барака, тупо глядела в стену перед собой, вяло ковыряя вилкой дно жестяной тарелки. Впервые, казалось, рассказы Армина об удивительных странах и героях не могли раскрасить серую унылость пропахшего сыростью и потом барака. Ее все еще тошнило от болезненного света керосинок, режущей боли в животе и хлюпающей крови между ног, и теперь, увы, никакие удивительные персонажи не могли отвлечь от этой новой реальности. Ночью и без того тихие разговоры усталых работяг утопали в густом рокоте ночных насекомых, пока вовсе не растворялись в темноте после отбоя. Микаса так и не покидала облюбованный угол барака, вглядываясь выцветшими глазами в прореху в крыше, из которой была видна единственная лучистая точка серебряной звезды, увязшая в вязкой черноте. Ладонь водила круговыми движениями по ноющему животу. Почему-то показалось, что это может уменьшить боль. Странным образом монотонное поглаживание успокаивало физически, но едва ли могло избавить от липкого омерзения, поселившегося где-то за ребрами. Ныло неимоверно, словно проделали сквозную дыру, в которую кто-то забрался грязными руками и разбередил все нутро, поменяв местами кости и органы. Похоже, такое ощущение будет вечным спутником новой жизни. Острые лучи немо мерцали в тишине спящего барака, изредка на звезду наплывали мутные белесые облака — предвестники скорой непогоды, в которую работа в поле становилась сущей каторгой. Неслышный выдох прошел сквозь разомкнувшиеся обветренные губы, затронув слабой болью огрубевшие ранки. Звезда казалась такой далекой, что один ее вид причинял невозможную боль, разливаясь острым жаром в пробитой сквозной дыре. Здесь на земле, куда ее свет едва достигал, была одна лишь грязь, забивающиеся под ногти камни, гниль, плесень и бесцветная тупость существования. Однажды все они просто погибнут от недоедания, и их трупы сложат к остальным охладевшим до окоченения телам детей, которые когда-то тоже о чем-то мечтали, любили родителей, играли с любимыми игрушками и, возможно, даже пробовали персики. Теперь, когда во рту поселился привкус тлена и кислая тошнота, она не могла даже примерно вспомнить сладкого аромата сочной мякоти. Когда Армин находил минутку поглядеть на небо, всегда впадая в завороженный транс от мерцающего далекими точками купола, вечно начинал размышлять вслух, что на этих далеких точках, не все из которых звезды, могут тоже жить люди. Они могут так же любить, бояться, плакать, мечтать и думать о других мирах, вглядываясь в ночное небо. Поглаживая ноющий живот огрубевшей ладонью, Микаса надеялась, что хотя бы в тех других мирах на далеких мерцающих точках живут те, кому не приходится ютиться в холодном бараке и питаться объедками. Может быть, там у них растут целые леса из персиковых и гранатовых деревьев; может быть, там они дышат сладким запахом цветов и бегут наперегонки к дереву на холме; может быть, там им расчесывают волосы ласковые руки мам, которые никогда не умирают. Может быть, где-то далеко вообще не знают ни о титанах, ни о сальных взглядах похотливых ублюдков. Где-то далеко настолько, что не разглядеть, где-то там, где им нет места, ведь их судьба сгинуть в бесплодной земле среди гнили и грязи. Микаса медленно отняла руку от живота и поднесла к собственной щеке. Пальцы коснулись холодящей щеку влажной капли. Пожалуй, в этой новой жизни стоит прекратить мечтать о чем-то большем и размышлять о других мирах, путь в которые для них навсегда закрыт. — Sadame kanashi to, ariramete, — едва различимым шепотом сквозь разомкнутые сухие губы. — Naki-wo misereba, mata nakasareru. On'na, on'na… В тишине барака, нарушаемой лишь похрапыванием и надсадным кашлем тех, кому оставалось жить совсем немного, раздался тихий шорох. Она не обратила внимания на незаметно отделившуюся от монотонности сырого барака тень, но машинально вздрогнула, когда ощутила движение около себя. Серые глаза метнулись в сторону, едва различая невысокую фигуру, вдруг присевшую рядом. Лицо Эрена, неожиданно показавшееся в полутьме, выглядело почти призрачным под тусклым просветом в крыше. Он окинул Микасу взглядом и, воровато оглянувшись, вдруг положил на ее живот что-то. Ее глаза озадачено глянули вниз. — Армин сказал, что ты не ела, — шепнул так тихо, что почти не различить было за шорохом насекомых и травы снаружи. На животе лежала краюха хлеба и невесть откуда взявшееся яблоко. Наверняка до жути кислое, но даже подобное было редкостью в их рационе. Микаса перевела непонимающий взгляд на Эрена. — Откуда?.. — Спиздил, — тихо шепнул, пожав плечами. — Мы мимо какого-то огорода сегодня проходили. Не заметят. — А хлеб? Вдруг недостачи хватятся, — Микаса с трудом присела, передернув плечами от странного ощущения внутри. Что-то снова задрожало в сквозной дыре. — Не твоя проблема, — отмахнулся Эрен. — Ешь. У тебя должны быть силы, если собираешься дожить до разведки. Микаса шмыгнула носом. Снова засвербело, грозя вырваться новым потоком слез, но призвала себя держаться, сглотнуть ком и не показывать слабости. Тяжело вздохнула и вяло откусила от сухой краюхи. Привкус тлена во рту сменился горечью от слов Эрена. Он до сих пор был уверен, что они попадут на службу. До сих пор горел мечтой быть разведчиком и выбраться за стены. Сказать ему о том, что там, за ним, во всем этом мире их не ждет ничего, кроме грязи, камней и гнили, было бы слишком жестоко. Но была уверена, что ничего иного им не уготовано, ведь вся красота и радость досталась жителям миров на далеких мерцающих точках. — Болит еще? — тихо спросил, оторвав взгляд от прорехи в крыше. Микаса заторможено моргнула. Почти забыла про боль. — Немного. Эрен тихо вздохнул. — Отец ничего про это не рассказывал. Слышал только, что некоторые женщины у него на приемах говорили про такое, но… Не знаю, чем тут поможешь. — Ничем, — сухо отозвалась Микаса, прожевав быстро закончившуюся горбушку. — Смириться и жить дальше. Мельком окинув его тощую фигуру в ставшей мешковатой одежде с чужого плеча, Микаса отметила, что он сел на некотором расстоянии и даже не пытался ее коснуться. Даже за руку не брал, как делал когда-то в детстве. Неожиданно для себя поняла, что благодарна ему за это. Понимание того, что они разных полов, и Эрен — все еще мальчишка, как и те, кто из них потом порой вырастает в похотливых животных, зажимающих девочек у амбара, отчего-то ощущалось слишком остро. Может, и они когда-то были добрыми крикливыми мальчишками, а потом что-то случилось, и, повзрослев, они стали совершенно другими людьми. — Не знаю, как буду проходить службу, если раз в месяц буду превращаться в развалину, — тихо проговорила Микаса, вглядываясь в зелень яблока в своих ладонях, все не решаясь укусить. — Мерзость. — А? — Эрен выгнул бровь. — Почему? — Потому что это делает меня слабой. — Слабой? — повторил чуть громче нужного и тут же воровато оглянулся на чей-то сонный стон. Пришлось помолчать пару секунд, а когда заговорил снова, запальчивый шепот звучал почти раздраженно. — Ничего ты не понимаешь. Значит, ты настолько сильная, что каждый месяц можешь выдерживать такую боль и при этом оставаться на ногах, а не раскисать. Вон ебаный Роджер вчера занозу загнал себе, воя было на все поле. Он бы и секунды той херни, что у тебя, не выдержал. Слабая, — хмыкнул он. — Это ж… — он принялся кусать губы, глядя перед собой в попытках подобрать сравнение. — Как какая-нибудь воительница из мифов, которая настолько жесткая, что у нее кровь идет, и ей похуй. — Но мне не похуй, — дрожащим голосом прошептала Микаса. — Мне больно. Эрен закивал. — Я понимаю. Просто говорю, что хуже тебя это не делает. Микаса молча перевела невидящий взгляд перед собой. Рука сама собой поднесла яблоко к губам, зубы укусили сочную мякоть, челюсть мгновенно свело от брызнувшего сока, но вдруг показалось, что слаще ничего в жизни не ела. Даже гребаные персики не были такими вкусными. — Ты что… — перевела мутный взгляд на испуганного Эрена, едва видя его за полупрозрачной пеленой. — Плачешь? И сама не заметила. Стерла кончиками пальцев мокрые дорожки с щеки, а те снова вытекли. — Хуже стало? — забеспокоился Эрен. Микаса помотала головой. Вряд ли могла ему объяснить, что боль в животе почти отступила, а вот в груди запекло так жутко, что хотелось разрыдаться в голос. — Просто вкусно, — всхлипнула она. — И грустно. Эрен неуверенно усмехнулся, окинув ее странным взглядом, пока продолжала вяло жевать яблоко. Затем, пошуршав сеном, лег на спину, закинув тощие руки за голову, и сунул в рот травинку. Слегка поморщился и потер пальцами щеку. На днях выпал последний молочный зуб, чем он очень хвастался перед Армином, который последний потерял еще три года назад. — Ты знаешь, что на той звезде, — вдруг зашептал он, ткнув пальцем в воздух, — живут люди с огромными задницами? Реально огромные, как этот барак. Микаса нахмурила брови, мельком глянув на звезду. — Чего? — Того. Говорю тебе, — знающе закивал Эрен. — Звезда просто очень большая, и люди большие. А задницы их огромные, и они их используют, чтобы передвигаться. Не ходят ногами, а прыгают на своих половинках с места на место. — Что ты врешь? — сморщилась Микаса, сдерживая смех. — Да правда! — зашипел он. — У них короля зовут господин Широкое Седалище. — Нет такого имени. — Нет, конечно. Это его титул, — уверенно пояснил Эрен, гоняя соломинку из одного уголка рта в другой. — Не веришь? — выгнул бровь. — Нет, — фыркнула, с чувством вгрызаясь в яблоко. — Да вон, сама посмотри, — кивнул в сторону звезды. — Если сильно прищуришься, можешь даже разглядеть, как они скачут. Микаса скептически покосилась на него, но все же запрокинула голову, щуря глаза. Вдруг ухо защекотало чем-то колючим. Микаса дернулась, сжавшись от щекотки. Зеленые глаза смеялись лучиками морщинок в уголках, как и ямочка у растянутых в озорной улыбке бледных губ. Микаса потерла ухо, которое Эрен пощекотал концом соломинки, о плечо, сдерживая улыбку снисходительным закатыванием глаз. Даже болезненно худой, уставший и неестественно для обычно смугловатой кожи бледный Эрен все равно светился какими-то озорными лучами. Мама как-то раз говорила, что мальчишки взрослеют гораздо позже девочек, и когда те уже думают о серьезных вещах, мальчики продолжают говорить про «короля Широкое Седалище». В таком случае, Микаса бы хотела, чтобы Эрен никогда не взрослел и навсегда остался этим мальчишкой с улыбкой бесенка и лукавой усмешкой в глазах. Прикончив яблоко, она легла на колючее сено рядом с ним, чувствуя только эхо тепла его плеча своим. Возможно, в этом мире и было что-то помимо грязи, крови и гнили. — А еще, — вдруг вспомнил Эрен, — у короля есть жена Махровое Гузло. — О боже…

コップの中では 水中花

哀れみ深く 華やいで

私の行く末など ほのめかす

別れたあなたの命日だから

待ちくたびれて あげましょう

私は今でも覚えてますよ

あなたの父さん母さんに

— «Meinichi» — Meiko Kaji.

Но вопреки всем ее надеждам, Эрен все же взрослел. И проявлялось его взросление весьма красноречивым образом. Все началось с того, что он начал слишком остро реагировать вообще на все: огрызался, вспыхивал как спичка от любой мелочи, постоянно хмурил темные брови, дрался по любому поводу с тем же Жаном, которому, пусть и был маменькиным сынком, было только всласть его позадирать. Из доброго веселого мальчишки он стал вечно ершистым и противным подростком, едва разменял свои четырнадцать лет. Микаса все думала, что причина в стрессе, связанном с непривычными условиями в кадетском корпусе, и он успокоится, когда добьется своего треклятого поступления в разведку, но стало только хуже. Сама не понимала, откуда в ней после стольких лет его выкрутасов, которые приходилось сносить с непрошибаемым хладнокровием осталось хоть что-то, способное реагировать на его выходки, но Эрен каждый раз умудрялся пробивать новое дно в чаше ее терпения. Жизнь вдруг принялась течь так быстро, словно стремилась обогнать само время, бросая их из одного сражения в другое, из одного жуткого факта в новое открытие, от одних чудовищных титанов к другим, от похорон одного солдата к пяти другим. Все поголовно разведчики, к которым они умудрились присоединиться неразделимой троицей, пережив и нечеловеческую работу с недоеданием на ферме, и сложную подготовку в кадетке, верили, что за стенами есть нечто, чего они обязаны достичь, а не просто грязь, смерть и гниль разложившегося мяса. И над всем этим реала все еще отдававшая привкусом безумия реальность: Эрен, которого она знала с девяти лет, носил в себе пятнадцатиметрового титана с оскаленной пастью и хищными глазами. Порой казалось, что эта исполинская штука гораздо лучше отражает его изменившийся характер. Он больше не придумывал россказни об удивительных жителях других планет, не подбадривал, не смешил шутками. Теперь он был нездорово одержим идеей истребления титанов, в погоне за которой раз за разом превращался в огромное рычащее существо, позволял чудаковатой женщине в очках проводить над собой какие-то странные эксперименты и все больше отдалялся. Последнее задевало больше всего. Она не успела отследить момент, когда обычное для них в детстве держание за руки превратилось в его постоянные попытки вырваться и скинуть с себя ее ладонь, словно мерзкое насекомое; когда вместо шуток и дружеских подтруниваний он начал посылать ее в весьма конкретных направлениях, отталкивать, а в ответ на предложение помощи или проявление заботы смотреть так, словно пододвинула ему полную тарелку свежего дерьма. Армин повторял, что это всего лишь переходный возраст, но почему-то он сам не вел себя как полный придурок, а наоборот — стал еще внимательнее и частенько поддерживал ее в моменты, когда болезненное «как ты достала, когда ты уже от меня отъебешься» звенело в ушах. Армин страдал лишь крайней степенью неуверенности в себе, но на этой почве, в попытке поддержать его в ответ, сблизились больше, чем раньше и порой снисходительно наблюдали, как Эрен в очередной раз оголтело орет о чем-то и бьет себя в грудь. Перешептываясь между собой, даже разработали мысленный список того, что заставляет Эрена беситься. Лидировало в этом списке все, что хоть слегка задевало его самолюбие: любое предложение помощи (особенно от Микасы); любой намек на его слабость (особенно по сравнению с Микасой); любое упоминание его как брата или «сына» этой самой Микасы. Аккерман шутила Армину, что, вероятно, его просто бесит она сама, хотя от подобной мысли и становилось вовсе не смешно. Скорее — не по себе, ведь больше ни с кем, по крайней мере с девочками, он так себя не вел. Не позволял себе толкнуть, послать в пешее эротическое, не огрызался настолько сильно, не грубил так откровенно, не зыркал злобными взглядами, не пытался уйти как можно дальше, лишь бы избежать компании. И Микаса терялась в непонимании, что могла сделать не так, днем, а ночью, лишь изредка, в удушливых слезах от обиды. Злилась на себя, что думает о таких глупостях, когда теперь есть вещи поважнее личных переживаний и детских привязанностей, ведь на кону стоит судьба всего человечества, каждый день погибают солдаты, и только в их силах оборвать этот бесконечный круговорот ужаса. Возможно, Эрен просто дурел от упавшей на его, мальчишки, плечи ответственности, но любая попытка поговорить по душам и помочь ему поделиться переживаниями неизбежно оканчивалась выдернутой из ее ладоней рукой, сморщенным носом и неизменным «отвали от меня». И приходилось глядеть вслед его нескладной подростковой фигуре, оставлять наедине с переживаниями, справляться с собственными кошмарами самой. А кошмаров, то и дело обретавших жуткие черты чудовищ из кайданов во сне и наяву, хватало с головой. Воодушевление новых открытий легко смывали новые потери человеческих жизней. Новые знания приоткрывали путь к очередному потоку загадок, которым, казалось, не было ни конца, ни края, словно кто-то старательно запутал клубок ниток, которым мама вязала ей варежки на зиму. Миссии становились все более рисковыми, друзья оказывались врагами, а все, во что привыкли верить, приходилось отныне подвергать сомнению. Под веками неизменной костистой фигурой расцветал жуткий ненасытный О Докуро из маминых историй, а его жертвы заполняли все больше места на кладбище, и в каждое прощание приходилось молиться, чтобы однажды не опустить в землю так же тех, о ком сердце болело больше всего. Казалось, к этому однажды привыкнешь, но время шло, и ужас не становился слабее. Едва стоило подумать, что вид разорванных титаньими пастями тел больше не трогает ее, как когда-то, Армин предложил помочь в госпитале Стохеса. Бой между титанами принес немало разрушений, но еще больше — человеческих жертв, несмотря на попытку заранее эвакуировать жителей из опасных районов. Эрен, по обыкновению, не желал говорить о последствиях боя и осознании своей ответственности, из-за которой и выглядел так понуро, и Микаса решила не пытаться тянуть из него переживания. В том госпитале она с удивлением поняла, что еще не все внутри нее огрубело от нелегкой рутины солдата. Оказалось, что есть огромная разница между тем, чтобы видеть безмолвных мертвых на поле боя, даже видеть, как их разрывают на куски, даже слышать предсмертные мольбы солдат, и тем, чтобы глядеть, как обычный житель мечется в агонии от боли, кричит нечеловеческим голосом из-за того, что ему оторвало чуть ли не все конечности. Оказалось, что от запаха медикаментов и крови может тошнить настолько, что приходится убегать в туалет, чтобы проблеваться. Оказалось, что крики невольных жертв во имя человечества будут отдаваться в ее голове ни одну ночь. Оказалось, что шить распоротую рану на развороченной до кости ноге гораздо сложнее, чем разрезать мясо титанов. В те пару дней помощи она увидела, как именно угасает жизнь в глазах еще дышащего человека; как кричит тот, кто понимает, что останется неподвижным калекой на всю жизнь и должен сделать выбор, жить ему или умереть; как рыдают матери, чьи дети умирают на больничных койках; как люди захлебываются собственной кровью из-за несовместимых с жизнью травм, но сквозь клокотание в горле продолжают молиться незримому божеству, по чьему немому позволению, все это происходит. Впервые увидела полностью обнаженное мужское тело, настолько ослабленное от полученных травм, что едва было похоже на человеческое. Впервые увидела, как происходят роды, и как ребенок рождается уже мертвым, и это, как ни странно, после всего пережитого кажется благословением. Возможно, для некоторых — лучше смерть до рождения, чем жизнь в этом мире. Вчерашние дети вокруг, которые не родились уже мертвыми, продолжали взрослеть. Микаса с удивлением обнаруживала, что вечно низкорослые мальчишки вдруг начинали вытягиваться так быстро, словно стремились обогнать друг друга; угловатые даже при наличии частых тренировок плечи вдруг расправлялись, лица покрывала тень первой щетины, еще совсем робкой и дурацкой на вид. Вечно летавшие петухами то вниз, то вверх голоса опадали, и едва ли теперь в коридорах можно было расслышать крикливые споры. Они все стали иначе пахнуть, смотреть, разговаривать, вести себя порой как полные придурки, словно их мозги не успевали за их телами. Казалось, один лишь Армин в окружении вымахавших шпал не торопился расставаться с детством, хотя и мыслил, в отличие от многих, вовсе не на свой возраст. Армин смущенно делился, что чувствует себя неуверенно на фоне остальных парней, а Микаса мысленно надеялась, что останется таким подольше, словно живое напоминание о детстве, которое у них отняли. Но то было лишь жалкой попыткой цепляться за прошлое, ведь даже Армин, дружески целуя в щеку, уже кололся пробивающейся щетиной, светлой и незаметной. Эрен, в отличие от лучшего друга, взрослел слишком быстро, и Микаса не разглядывала его лицо на предмет щетины, чтобы понять это. Его выдавали глаза. За последний год произошло слишком много безумия: они потеряли Ханнеса, узнали о наличии связи между титанами, потеряли командующего, чуть было не лишились Армина и, наконец, достигли подвала, в недрах которого оказалась сокрыта правда, которой Микаса предпочла бы вовсе никогда не знать. С тех пор в глубокой зелени родных глаз поселилось нечто необъяснимое, но безошибочно темное, разлилось горьким полынным туманом что-то незнакомое, что-то взрослое. Микаса едва могла вспомнить, когда в последний раз рыдала столько же, сколько в подземной тюрьме, зажимая ночами себе рот подушкой, лишь бы не позволить Эрену стать свидетелем ее слабости. Почему-то все равно была уверена, что он слышал, но так ничего и не сказал. Тошнило и от еды, и от воздуха, и от привычки организма пробуждаться по утру, когда она предпочла бы не проснуться вовсе, лишь бы не чувствовать этой сквозящей ужасом бездны в груди. А в голове в долгие минуты тишины билось одно: это несправедливо. Она потеряла родителей и тетю с дядей — казалось, достаточная жертва О Докуро, чтобы он не забирал у нее последних самых дорогих людей. Но костяная тварь упрямо оставляла ее в живых, подтягивая в свою паутину все новые жертвы, забирая из ее жизни любой смысл. В одну из ночей подземной камеры, вслушиваясь в едва различимое дыхание за стеной, прикладывая ладонь к холодному камню, за которым теплилась, как оказалось, такая хрупкая жизнь, решила, что обязательно умрет вместе с ними однажды, когда их время придет… Она хорошо помнила тот день, когда ее тело повело себя странно. Это был третий день тюремного заключения после битвы под Сигансиной. Скрип быстрого пера Армина стих, не теплились дрожащие огни керосинок, с которыми он приходил, чтобы записать неожиданные воспоминания давно умершего Гриши Йегера, говорившего через своего сына. Стихли и ничего не значащие пустые разговоры, которыми заполняли пустоту безликих тюремных стен, когда оставались наедине. Микаса не помнила другого случая, когда возможность поговорить с Эреном отзывалась желанием заткнуть уши и нырнуть поглубже на дно непроглядного озера, лишь бы не слышать его. Дело было не в нем. Дело было в открывшейся правде. Восемь лет. Иные приговоры не звучали таким роковым грохотом и не разили невыносимой тяжестью. Восемь лет и ему всего лишь пятнадцать. А затем снова — тринадцать лет. Нехитрые математические вычисления еще никогда не бросали в холодный пот. Ее не касалось проклятье, но отчего-то сразило напрямую. После той ночи весь мир как-то переменился. Выцвели краски, испустили дух запахи, размылись контуры вещей и сам смысл дальнейшей жизни в этом мире. Она засыпала, так и не сумев выдавить ни слезинки, словно все нутро окаменело. Глядела в пустой потолок тюремной камеры, но словно видела на нем отражение себя самой — опустевшей, выцветшей на жесткой койке. Все это… оказалось так бессмысленно. Они стремились к миру, который оказался ложью. Стремились к освобождению из тюрьмы, которая оказалась их убежищем. Стремились узнать правду, которая накинула неподъемное ярмо на шеи сразу двоих молодых солдат. И тогда, в ночи не слыша отзвука родного дыхания, с бесцветным ужасом понимала: это только начало. Все, что было до — жестокая сказками с элементами ужасов, в которой черное и белое были четко разделены, а они были рыцарями, сражающимися за добро, которому надлежало обязательно победить. Реальность только ждала их впереди. И там, в новом мире, который они постепенно познавали, они больше не будут рыцарями — они будут солдатами и оружием, заточенным сражаться против таких же людей. Они больше никогда не вернутся домой — их дом уже давно разрушен, и пришлось вернуться в родной город, чтобы убедиться, что прошлого уже никогда не вернуть. Кажется, в ту ночь она поняла, что им всем резко пришлось повзрослеть. Затем было серое утро и бессмысленный разговор. — Как тебе спалось? — Неплохо. Койка жестковата. — Да, видимо, это часть наказания вдобавок к четырем стенам. — Наверное. Голос Эрена раздавался из неоткуда, и это пугало больше всего. Едва узнав, что через восемь лет неизбежно потеряет его, она была лишена возможности даже видеть его лицо. Он был за стеной, словно совсем рядом, но невыносимо далеко. Он стал лишь голосом, шорохом, отзвуком дыхания, и ей подумалось, что, вероятно, так живут люди, связавшие свою жизнь с призраками любимых, которых так и не смогли отпустить. Их запах, их звук, их присутствие — везде, но он незримо; лишь ощущение на кончиках пальцев, размытый силуэт в уголке глаза, пока не обернешься, чтобы увидеть пустоту глухой стены; лишь отзвук воспоминаний, возрожденный в беспокойных снах. Она будет жить так же. Он останется лишь немым воспоминанием и постепенно выветрится из ее памяти, когда силы ее сознания иссякнут. Все то же самое, что было с родителями. Но если их смерть произошла молниеносно, то с Эреном все будет иначе: она будет знать, что каждый рассвет, каждое пробуждение отсчитывают его время; прямо на ее глазах он будет умирать очень медленно, мучительно скорее всего, в течение долгих лет, и она будет стоять рядом и молчать, потому что ничем не сможет помочь. Вся ее сила будет бессмысленна в бою со смертью, которая непременно заберет его. Он будет угасать, а она будет смотреть и молчать. Было почти удивительно, насколько легко эта идея пустила корни в ее сознание. И ее тело, всегда требовавшее плотных приемов пищи из-за больших расходов энергии, снова саботировало само себя. Оно абсолютно отказывалось от еды. Охранник тюрьмы принес им два подноса с плошками еды, весьма неплохой, учитывая их положение. Обычным заключенным такого не давали, и наверняка к этому приложили руку Ханджи и Леви. И было почти жутко от того, с какой легкостью она отставила поднос в угол своей камеры, так и не притронувшись ни к чему, кроме воды. Днем пришел Армин. С блестящими глазами шепнул, что умыкнул с обеда пару свежих булок хлеба, и даже Саша стоически позволила отнести освободившуюся порцию, отставив всякие посягательства. Тогда Микаса ответила, что не голодна и жертвует свою порцию Саше или Армину или Эрену или кому угодно другому. Вечером пришел все тот же охранник с ужином. На третьем подносе еды за день, два из которых уже уныло стояли в углу камеры, она лишь для вида порылась вилкой, решив, что будет странно, если станет возвращать свои порции еды совсем не тронутыми. И все же охранник ничего не сказал, когда перед сном передала ему еду обратно. Лишь окинул недоверчивым взглядом. Есть не хотелось. Могла только пить. Дышать тоже не хотелось, но глупое тело рвалось к глоткам кислорода. Жить тоже не сильно хотелось, и тешила себя игрой воображения, представляя, что тюремная камера — склеп, в котором ее все же, смилостивившись, схоронили заживо вместе с милым призраком, от которого остался лишь голос в ее голове. В беспокойном сне она видела, как стена между их камерами пропадает, и за ней ее глаза различают лишь истлевшие безликие кости того, кто однажды заменил ей всю семью. Кажется, то был четвертый день ее неофициальной голодовки. Есть по-прежнему не хотелось. Ко всему прочему добавилась спутанность изможденного скорбью и тревогой сознания. Она засыпала на середине разговора с Эреном и Армином, и видела лица своих родителей — точнее их размытые очертания, безликие пятна и слышала неразличимый звук их голосов. Все кончалось тем, чем началось: две новых могилы, две новых потери, ее абсолютное бессилие и бессмысленное одиночество в пустом однотонном мире. Была благодарна Армину, что тот одаривал лишь многозначительными взглядами и шептал в ухо «взять себя в руки» так, чтобы Эрен не слышал. Было странно скрывать от него свое состояние. Какой смысл, если ему и так скоро умирать, и ей вовсе незачем теперь пытаться сохранить лицо перед ним? В четвертую ночь все было так же. Она готовилась провалиться в беспокойный сон с размытыми лицами погибших родителей и двумя будущими могилами, возле которых будет стоять в одиночестве. Полуночный бред ее сознания оборвал инородный звук. Решила, что показалось, пока он не повторился вновь. Не было похоже ни на писк крыс, ни на скрип петлей, ни на завывание ветра. Это был всхлип. Какой-то непривычно надсадный, сдавленный, словно его источник пытался утаить его от случайного свидетеля. Этот звук заставил подняться с койки и приблизиться к стене, у которой проводила почти все время своего заключения. Ладонь нащупала лишь холодный сырой камень. А звук, еще тише и надрывнее, повторился с обратной стороны. Она попробовала звать милого призрака по имени, едва понимая, не иллюзия ли этот звук. Он не отозвался сразу. Лишь на третий раз, когда она не отступилась и спросила, плачет ли он, ответил хриплое сдавленное «нет». И могла бы поверить, ведь призраки не плачут. И все же продолжила допытываться. — Это из-за… — язык не поворачивался сказать вслух. — Из-за проклятья? Именно проклятьем оно и было. Он молчал. Слышалось лишь эхо неровного дыхания и тихие шмыганья носом. И вдруг, словно пока она сама была лишь голосом в его голове, Эрен заговорил, не убегая по привычке от разговора. — Нет. Мне просто… Мерзко. Столько загубленных жизней, столько солдат за все эти годы, столько надежд. Мы так стремились к этому миру, а он всегда просто мечтал уничтожить нас. Будто мы все это время были какими-то… — ее глаза прикрылись и сжалась на холодном камне ладонь. Он не мог совладать с эмоциями и собственными мыслями. — Цирковыми животными, только мы не знали об этом, а они смотрели. Микаса… — отчего-то звук собственного имени его простуженным голосом вызвал волну обжигающей вины внутри. — Да? Под раздавшийся шорох могла почти представить, будто он приблизился к стене и сам, может, прижался к ней щекой или ладонью, как она. — Я видел. Я не стал говорить Армину, но я видел, что было с отцом в том мире. — Почему не сказал? — Не хотел пугать. Они… — между ребрами пахнуло холодом. Эрен говорил о чем-то, что напугало даже его. Немыслимо. — Там были какие-то серые здания. Везде — колючая проволока, заборы, военные с собаками. И люди… Они даже на людей не похожи. Они все были будто из пепла или сажи — серые, почти прозрачные. Глаза — абсолютно стеклянные, а лица такие, словно они спали прямо на ходу. Тощие и слабые, кости торчали. Там были и дети и взрослые. Жутко пахло горелым, из труб этих зданий валил дым. А эти люди таскали что-то… Какие-то камни, железо, трубы. На них орали охранники с собаками. Я видел… Одного старика загрызли за то, что он был слишком медленным. У некоторых были молоты. Они что-то строили, но никто даже не подумал применить их против охраны… А потом… — он вновь запнулся, прервав дрожавший голос новым всхлипом. — Какая-то глубокая яма. И все ее дно — в серых трупах. И дети, и взрослые. Все переломанные, друг на друге, у многих открыты глаза. Они все были мертвы. Их… Я не знаю, что с ними сделали, но всем остальным было плевать. Они снова шли в свой загон, как скотина на убой… К такому миру мы стремились, Микаса. Слова застряли в ее горле. Эрен снова замолчал, уже чаще дыша и громче всхлипывая. Было похоже на начало настоящей истерики. Они уже обсуждали то, что нашли в доме его отца; уже делились взаимным разочарованием от внешнего мира и мрачными шутками, что сами неслись высунув язык к своим врагам. Но ни разу она не слышала, чтобы Эрен плакал от осознания действительности. Но ведь он мог. А она была слишком занята собственными переживаниями, чтобы расслышать. В тот момент, пока его корчило от боли и обиды за глухой стеной, она перестала понимать себя. Первым порывом всегда было утешить его, оказаться рядом, обнять, наткнуться на попытки вырваться и заверения, что он не ребенок. Но в тот самый момент не чувствовала ничего: не хотелось нестись к нему, не хотелось вытравить ужас из его мыслей и боль из его тела. Она просто не видела смысла. Зачем так переживать о тех людях и судьбе острова, если Эрену и Армину места в будущем все равно не будет? Что толку мучить себя размышлениями, если они все равно очень скоро погибнут? Зачем ей утешать его, если от ее слов проклятье не разрушится? Он все равно умрет. — Микаса? Ты здесь? — вдруг позвал тихо. Она сидела неподвижно, пялясь в стену. Осознание расползалось по костям въедливым ядом. Что же она делала? Неужели хоронила его заранее? Неужели так боялась будущей боли, что готова была распрощаться с ним прямо сейчас? Но ведь он все еще был жив. Он все еще дышал, чувствовал, существовал, и явно нуждался в ней в тот самый момент, когда она соорудила себе каменный панцирь, чтобы не умереть от собственной боли. Все эти восемь лет он все еще будет жить, и на его плечи ляжет невыносимая ноша, которую придется нести едва ли не в одиночку. А она отворачивается от него и хоронит заранее, словно факт его смерти в будущем умалял его ценность и важность в настоящем. Все когда-то умирало. Даже звезды. Армин говорил, что и их жизненный путь подходит к концу однажды. Но она сама все еще продолжала бессонными ночами глядеть в небо и замирать, завороженная их молчаливой красотой. Почему же на Эрена так легко махнула рукой? В тот самый момент, когда ему, возможно, как никогда раньше нужна была поддержка и друг. В тот самый момент, когда он был до смерти напуган и уязвим даже со всей своей силой. Почему она так легко перестала любить его из-за его неизбежной смерти? Едва ли он этого заслуживал. Она должна быть рядом отныне больше, чем когда-либо; относиться бережнее, чем когда-либо. В эти восемь лет, когда от него будет зависеть так много, она должна быть рядом, чтобы подставить свое плечо. Из-под зажмуренных век брызнули слезы. Она не плакала почти все время заключения, но в тот момент, омытые чувством вины и неминуемой боли, рыдания все же сдавили ей грудь. — Я здесь, — с трудом выдавила она. Едва различая пространство тюремной камеры, просунула руку в угловой отсек решетки, вытянув так далеко, как только могла физически. — Здесь. Прошло несколько мгновений прежде, чем на ее ладонь на холодном каменному полу слепо, неловко, но с неожиданным пылом опустилась его ладонь. И тут же сжала тепло, переплела пальцы накрепко, чтобы не потерять ощущение его живого присутствия, подтверждение того, что он все еще жив, что он все еще рядом, что рано схоронила под тяжестью своего горя. И словно впервые он не отвергал ее…

何をあなたに求めれば

私は救われるというのでしょう

今さら易しさなんて

気持ちがあともどりするだけです

愛は寂しい戯れだし

恋人がなくても寂しいし

どうせならこの世を忘れるほどの

体の喜びに身溺れさせ

夜ごと死にたい生きてるうちは

— «Lady Blue» — Meiko Kaji.

Но едва ли странности в изменившемся характере Эрена ограничивались тяжелым взглядом. Мальчишеская вредность с постоянными попытками огрызаться и посылать куда подальше начала растворяться еще задолго до событий в разрушенной Сигансине. Словно в какой-то момент вечно сопутствовавшая злость, кормившаяся неуверенностью в своих силах, наконец, перестала жрать его. Беспричинная грубость и хмурость сменились необъяснимо долгими взглядами искоса, словно Микаса, сама того не ведая, загадала ему крайне сложную загадку, ответа на которую он никак не мог найти. От подобных взглядов становилось совсем не по себе, ведь уже привыкла, что зеленоглазый клубок злости только огрызается и отталкивает. Но даже эти действия, казавшиеся неотъемлемой частью его поведения, стали редки. Он учился принимать помощь и благодарить за нее, словно действительно ценил даже моменты, когда она, по старой памяти, пыталась опекать, старался меньше грубить, и по началу это напрягало сильнее привычной агрессии в свою сторону. Словно что-то изменилось, и уже не будет как раньше. А затем с ужасом начала замечать изменения и в себе. Сквозь слежавшийся пепел скорби по неизбежной потере в будущем, которую успела оплакать так, словно она уже случилась, пробивались совсем еще робкие, но слишком отчетливые, чтобы их игнорировать, чувства. И снова скорбела по матери и тете Карле, с которыми могла бы обсудить происходящее, но приходилось разбираться самой, едва понимая саму себя. Наличие сильной привязанности к нему с самого детства было обычным делом, не вызывавшем никакого бурного отклика внутри. Это было знакомо: Йегер стал ее опорой и семьей с момента, как вся ее жизнь оказалась разрушена до основания, и приходилось отстраивать ее заново по камню, неизменно держа его за руку. Было привычно заботиться о его самочувствии, переживать за него, радоваться разговорам и проведенному вместе времени, поддерживать и думать о нем каждый день. Но, казалось, еще никогда раньше ее предательское тело не наливалось странным жаром от одного его взгляда, еще никогда щеки не жгло смущением от одного его вида, а по коже не скатывались водопадом мурашки от его близости, запаха и даже голоса. И только со временем поняла, что не может назвать его просто семьей или только другом, ведь на губы друзей не смотрят с мыслями о том, как хочется поцеловать. Микаса точно знала, пыталась безуспешно заглядываться на других парней — без толку. Чувства и реакции тела крепли, все больше упрочнялись в своей власти над ней, заставляя изнывать от невозможности сделать хоть что-то, ведь влюбиться в него — полбеды, а влюбиться настолько не вовремя — самая настоящая катастрофа. Как назло все выпало на период, когда вылазки за стены могли длиться по несколько месяцев к ряду в связи с необходимостью изучения острова. Жизнь впервые была похожа на то, о чем они мечтали, будучи кадетами: они молоды, скачут во весь опор по бескрайним землям родного острова, освобожденным от титанов, видят крутые горы, зеленые холмы и глубокие долины, изучают все новые территории, встречают закаты каждый раз на новом месте, собираются у костра по вечерам, чтобы потравить истории и поужинать стряпней Ханджи, вкуснее которой, казалось, не было в мире. А за всем этим траурной лентой — неизбежная смерть самых дорогих людей, к которым относятся как к оружию; внешний мир, гораздо более развитый и желающий им скорейшего уничтожения; тяжелый взгляд недавнего мальчишки, собственные несвоевременные чувства. На вылазках было легко забыть об истинном положении вещей в мире и роли острова в них, но прятаться от реальности вечно было невозможно. Однажды они достигнут моря, и не останется больше земель впереди, рухнет защитный барьер, скрывающий их от мира. Но даже подобные мысли волновали меньше, чем жар, затапливавший нутро от нечаянного соприкосновения локтей и пальцев, пересечения взглядов, тепла тела даже сквозь шерстяной плащ. Пыталась искренне скрывать свои реальные чувства, но вечно казалось, что зеленые глаза с каких-то пор научились видеть насквозь, оттого и одаривают такими долгими взглядами в ответ на ее застенчивые разглядывания. Невыносимее всего было глядеть на него мельком, когда вместе с остальными, по пояс голый, мылся в реке. В такие моменты лучше всего понимала, что они оба взрослеют, ведь от взгляда на неожиданно ставшую широкой спину слишком сладко тянуло низ живота. Приходилось хмуро отводить взгляд, пряча смущение и совсем уже бесстыдные мысли, которым место было разве что ночью под одеялом. Никогда бы раньше не подумала, что будет касаться себя в совершенно конкретных местах, намокая от образа совершенно конкретного человека в мыслях. Это казалось неправильным, лишним, нечестным по отношению к нему, ведь он вряд ли на самом деле что-то понимал… С одной из последних вылазок привезли с собой не только новые данные о землях за стенами, но и непонятную лихорадку, скосившуюся добрую треть отряда. Местные врачи в Каранесе, до которого добрались первым, не в состоянии продолжать путешествие, уверяли, что разведчики наверняка напоролись на незнакомый их организмам вирус. Вскоре три палаты второго этажа больницы Каранеса были отданы больным солдатам, которые то и дело надсадно кашляли, мучились высокой температурой и блевали. Чудом избежавших приятного знакомства с неизвестным вирусом Леви отправил в убогую гостиницу, чтобы не разгонять заболевание дальше. Микаса выбила себе разрешение остаться в госпитале почти с боем, потому что Эрена, неожиданно, скосило вместе с остальными, а, зная, как он именно он болеет с титаном внутри, оставаться в стороне не могла. Он однажды описывал, что ощущения при болезни такие, словно у него изнутри разгорается огонь — так тело пытается уничтожить опасную для него дрянь, повышая температуру до критических значений. Ладони быстро раскрыли белый деревянный шкафчик с рядом медицинских склянок, в которых ориентировалась с трудом. По памяти воспроизводя названия средств из детства, когда доктор Йегер лечил своих детей всякой отвратительной на вкус дрянью, которая, как ни странно, быстро помогала, вытаскивала одну за другой склянки и коробочки, чтобы уложить некоторые в карман длинной кофты. На фоне болезненно охали больные солдаты, громче всех страдал Конни, успевший выблевать вчерашний ужин, который так нахваливал. Микаса на мгновение оторвала взгляд от очередной неподходящей коробочки в своих руках, окинула взглядом тускло освещенную керосинками палату, пропахшую спиртом, потом и затхлостью стен от повышенной влажности. — Стоять, бояться! — ладонь вдруг перехватила за запястье цепкая рука, перед лицом возникло красноватое пятно сухощавого лица пожилой медсестры. — Что ты там напихала себе? Микаса резковато выдернула руку, смерив женщину хмурым взглядом. — А что могла, раз мы в больнице находимся? — Вытаскивай давай, — медсестра вдруг сама дернула за карман кофты. Микаса округлила глаза, сдерживаясь, чтобы не поддаться порыву послать ее сразу. — С чего бы? — Куда ты их тащишь? Этому своему? — она растопырила скрюченные пальцы у рта, имитируя ряды острых зубов атакующего титана. — У него имя есть, — процедила Микаса, закипая. — Да хоть фамилия, — сухая ладонь нырнула в карман кофты, не дожидаясь реакции Микасы, и вытащила одну из склянок, чтобы поднести к суженым глазам за стеклами очков. — Вот это ему зачем? — Потому что он болеет, как и остальные. «Тупая твоя башка», — пронеслось в заволокшем голову яростном тумане. — Знаю я, как он болеет. За день все пройдет, а лекарства нынче дорогие. Еще не хватало тратить их на всяких титанов. В груди знакомо кольнуло кусачей яростью. Микаса сделала шаг ближе к женщине, нависая над сухощавым лицом. — Мне срать, когда это пройдет. И срать на цену твоих лекарств. Раз работаешь в гребаной больнице, так помогай всем, а не выбирай от кого свой нос воротить. Тусклые карие глаза женщины опасно сузились в ответ. — Ты меня поучи еще, нашлась тут самая умная. Шла бы делом занялась, вон сколько их тут, а ты носишься как курица с яйцом с этим… — Микаса шумно вздохнула и вырвала из ладони женщины склянку, чтобы развернуться и зашагать к выходу. — Эй! Совсем ошалела?! Я на тебя жалобу накатаю! Вслед, когда минула приоткрытую дверь, донесся только слабый голос Конни: «Наебашь старой, Аккерман!» — Да хоть подотрись ей, — прошипела Микаса, стряхивая назойливо схватившую за плечо ладонь. — На него много лекарства не уйдет. — У меня все посчитано только на людей! — уже в полутемном коридоре, скрипнув половицей, круто развернула к себе. — Посчитай, сколько раз я тебя нахуй пошлю, рухлядь старая, — карие глаза округлились. — Это был первый. В пылу ругани обе не расслышали тихих шагов по шедшему волнами старому полу. Появление Леви с тускло горящей керосинкой в руке и хмурым выражением на лице заставило медсестру, уже собиравшуюся ответить на оскорбление, захлопнуть рот. Взгляд синих глаз, тем не менее, был направлен только в сторону Микасы, которая не торопилась глядеть в ответ, упрямо сжимая карман кофты ладонью. — Что ты тут устроила? — Лекарства ваша подчиненная берет без спроса, — с готовностью закудахтала женщина. — Еще и грубит мне. Вы поймите, — прижала руки к груди, изображая крайнюю степень участия, аж зубы пришлось стиснуть, — мы же тоже больница не самая богатая. Медикаменты все на вес золота, а сейчас вирус этот дальше пойдет? Чем нам простых людей-то лечить? Титану все одно — ничего не будет. Сейчас еще сезон пойдет, всякие болячки… — Аккерман. Холодный голос, оборвавший кудахтанье старушки, резанул слух, но заставил только сильнее сжимать карман кофты, упрямо глядя перед собой, мимо лица медсестры, подсвеченного керосинкой. — У тебя вошло в привычку оспаривать приказы, я смотрю? — А это был приказ? — серые глаза мазнули в сторону, натыкаясь на такой же стальной взгляд. — Теперь — да. Йегер переживет. Микаса, цепляясь за последний шанс переспорить, продолжала буравить капитана взглядом, но все же пришлось сдаться. Только крепче стиснув зубы, вынула из кармана лекарства и передала в сухие холодные ладони медсестры, чтобы тут же оттолкнуться от стены и вовсе не намеренно задеть ее плечо, прошипев «не обосрись от счастья». Гулкие шаги каблуков солдатских сапог сопровождали ее движение по слабо освещенным коридорам, пропахшим болезнью и сыростью, пока стремительно проносилась мимо приоткрытых дверей палат с совершенно незнакомыми больными. Черта с два она бы уступила этому полурослику, если бы не вспомнила про маленькую оранжерею во дворе больницы. Там наверняка можно будет раздобыть достаточно трав, чтобы намешать хоть что-то. В этих местах, насколько она поняла в процессе освоения новых земель, часто встречались кусты бузины и ива — частые союзники в борьбе с лихорадкой. Вырвавшись из затхлости больничного воздуха наружу, мгновенно передернула плечами под одной лишь тонкой тканью рубашки и кофты, но возвращаться за плащом — тратить лишнее время и рисковать оказаться замеченной. Сумерки долгого дня успели рассеяться и теперь клубились низкой взвесью белесого тумана у кромки леса неподалеку от госпиталя, заполнили зеленеющий двор, окружили стеклянные стены оранжереи, отражавшие загадочный лунный свет белым бликом на окнах. А еще неделю назад они были в совершенно другом месте и делились воспоминаниями о первом курсе кадетки у костра. Стеклянная дверь тихо скрипнула под узкой ладонью, решительно толкнувшей ее вперед. Даже если бы не поддалась, сломала бы. В полутьме передвигаться приходилось куда аккуратнее, чтобы не наделать шума. Нащупав в кармане брюк коробок спичек, чиркнула одной, и зеленеющее причудливыми тенями растений пространство едва различимо осветило рыжеватым бликом. Микаса беззвучно проговаривала названия, подписанные под некоторыми кустарниками и деревцами, проходя все глубже в поисках хоть чего-нибудь подходящего, с чем можно было работать быстро. Вдруг замерла, запрокинув голову. — Вы бы еще за деревом спрятались, — сухо произнесла она, дунув на спичку. Леви все же соизволил выйти из поворота узкого прохода оранжереи, осветив пространство керосинкой. — Заблудилась? — Подышать вышла, — бросила Микаса. Леви глянул невпечатленным взглядом, слегка выгнув бровь. — А я думал, чтобы что-то еще подспиздить. Микаса закатила глаза. — Если я срежу пару веток какой-нибудь зелени, от них не убудет. — Сделаю вид, что не слышал, — пожал плечами Леви и деловито отвернулся, с излишним интересом оглядывая посадки. Микаса мысленно решила пока не проклинать его и вернулась к поискам. — Посветите хоть, раз вы все равно здесь, — занырнув в заросли чего-то, похожего на искомую бузину, бросила Микаса. — В соучастники меня записать решила, — хмыкнул капитан, но все же, подняв с кадки керосинку, шагнул следом, освещая пространство вытянутой рукой. Серые сощуренные глаза оглядели кусты с вытянутыми резными листьями и белыми шапками соцветий. Оно. Можно сделать быстрый отвар из цветков, к тому же еще осталось что-то из мазей, которые собирала перед походом за стены. Вынув из-за пояса запрятанный охотничий нож, осторожно принялась срезать соцветия, стараясь не повредить. — Вот чего понять не могу, — вдруг хмыкнул Леви за спиной. — Чего ради ты это все устроила? Старая карга могла бы и следить за помелом, но права же, — задумчиво проговорил он, и брови Микасы снова сдвинулись к переносице. — Носители титанов болеют от силы двое суток, осложнений у них быть не может. Зачем так усираться? Собрав пушистый пучок цветков, разогнулась, чтобы встретить задумчивый взгляд Леви своим, снова хмурым. — А вы знаете, как он болеет? Знаете, что чувствует? Потому что я — нет. И это касается не только болезни, — Леви приподнял брови, верно считав враждебный намек. — Зато я знаю, что он не из тех, кто будет жалеть себя просто так. Если уж по нему видно, что хуево — значит, хуево сильно. — Дело твое, — пожал плечами, явно не желая нового витка старого конфликта. — Просто это выглядит слегка бессмысленно — так стараться, когда все и так пройдет, а потом и доброго слова не скажут. В груди неприятно кольнуло. Будто она сама не знала, сколь глупыми могут выглядеть ее попытки помочь и защитить со стороны. — Здесь и нет никакого смысла, — кивнула она. — Я никак не могу облегчить его участь в глобальном смысле, но если могу повлиять на то, что в какой-то день своей жизни он не будет мучиться от гребаной лихорадки, я сделаю все, чтобы помочь. Терпеть еще больше боли, помимо той, которой не избежать, я не позволю. Леви поглядел на ее горящее решимостью лицо несколько мгновений и тихо усмехнулся, качнув головой. — Воистину страшнейшее из проклятий… Изготовление отвара заняло почти сорок минут, пришлось использовать подвальную кухню госпиталя, в которую все же со скрипом зубов провели под наказом Леви. Глядя на пар, вьющийся от залитых кипятком соцветий, отчего-то не могла подавить в себе странное ощущение тревоги от мысли, что вскоре нужно будет идти к Эрену. Расцветшие бурным цветом чувства наверняка будет сложнее скрывать наедине при настолько явном контакте. Успокаивала себя только мыслью, что Эрен слишком слаб, чтобы быть наблюдательным, да и вовсе мог спать, а не ждать, пока она прибежит со своими травками. Но Эрен не спал. Едва достигнув приоткрытой двери дальней палаты, где помимо него расположили еще пару пациентов, жителей города, болевших чем-то другим, Микаса замерла. Вдох застрял в горле, так и не достигнув легких. Йегер лежал на дальней койке у окна, которое, судя по всему, так и не разрешили открыть. Серый взгляд скользнул по его почти полностью обнаженному телу, под кожей мгновенно закололо жаром, выступило мурашками. Видимо, желание помочь ему обернется той еще пыткой для нее самой. Тряхнув головой, упрямо шагнула внутрь, ступая тихо, чтобы не разбудить двух других дремлющих мужчин. Эрен явно не услышал ее приближения. Даже когда замерла около койки с подносом в руках, не решаясь позвать его, продолжал лежать с закрытыми глазами, хоть и не спал. Тяжелое хрипловатое дыхание тихо разрезало тишину, отливающая в тусклом рыжем свете бронзой кожа блестела от пота, черты повзрослевшего лица болезненно заострились, словно лихорадка выпаривала из него вместе с вирусом саму плоть. Микаса нахмурилась, кусая губы от разлившегося в груди горечью понимания, что он снова мучается, даже имея такую колоссальную силу внутри себя. Отросшие волосы налипли на напряженную шею, проступившая на нижней челюсти и над губами тень щетины слегка добавила ему возраста, отчетливые тени под глазами — изможденности. Глаза вдруг распахнулись, метнулись в сторону и округлились от неожиданности. Мгновенно напряглись мышцы рук и торса, когда дернулся в попытке то ли привстать, то ли прикрыться. Не получилось ни того, ни другого. — Ты чего… — сглотнул, когда охрипший голос царапнул наверняка пересохшее горло. — Чего тут? Микаса неловко моргнула, тут же опустив взгляд на поднос. — Лекарства принесла. Зеленые глаза, теперь почти непроглядно черные от расширенных зрачков, глянули на дымящуюся плошку и склянку мази на подносе. Снова прикрыл глаза, чуть поморщившись. — Не нужно. Завтра пройдет. — И несложно, — отозвалась Микаса, слабо улыбнувшись. Заозиралась в поисках стула. — А до завтра еще далеко. Поставив поднос на прикроватную тумбочку в облупившейся от старости краске, подтянула стул, чтобы присесть рядом с больничной койкой. Эрен наблюдал за ней из-под полуопущенных век, слегка вздрагивая то ли от озноба, то ли от ломоты. Спорить все же не стал. — Мне и лечить нечего, — устало выдохнул он и вздрогнул снова от разобравшего приступа кашля. Микаса до боли прикусила щеку изнутри. Невыносимо было глядеть на его боль, имея так мало возможностей облегчить ее. — Мне просто дико жарко. — Я заметила, — слабо улыбнулась Микаса, мельком окинув его тело в одном лишь нижнем белье да тонком одеяле, прикрывшем лишь ноги. Щеки обожгло жаром. Прокашлялась под косым взглядом. — Я… настой сделала. Из бузины. Должен ослабить жар. — Сделала? — повторил Эрен со слабым смешком. — Это же больница. — Ну… — уклончиво начала Микаса. Не говорить же ему о произошедшем в коридоре, только расстроит. — Просто лекарств очень мало и… — Понял, — хмыкнул он. Микаса мельком глянула на него, ощутив новую волну горечи — и так все понял, даже не возражал против подобных порядков. — И где ты эту бузину взяла? — В оранжерее срезала, — вздохнула Микаса. Бледных губ Эрена коснулась слабая улыбка. — Хулиганка, — прикрыл глаза, снова борясь с приступом кашля. Из-за слабости голос прозвучал почти ласково, тут же разливаясь тягучей теплой патокой под кожей так, что не могла смущено не улыбнуться ответ. — Что ж, — откашлявшись, тяжело выдохнул Эрен, — тебе я больше доверяю, чем этим бабкам. — Какая честь, — беззлобно закатила глаза. — Да и народная медицина, наверное, полезнее. — Да, так что тебе придется это выпить, — кивнула она и потянулась к тумбочке, чтобы перелить часть настоя в принесенный стакан. — Боже, надеюсь, там яд, — с напускной мечтательностью в голосе хрипло протянул Эрен, пока Микаса с плеском переливала настой, оглядываясь на спящих мужчин. — Очень смешно, — присев обратно, подалась ближе, чтобы просунуть под его голову ладонь, хотя Эрен тут же попытался приподняться сам, покорно приоткрыв губы, когда поднесла к нему стакан. Пальцы запутались в мягкости повлажневших прядей на затылке, и вовсе не хотелось отпускать, но, допив до дна, Эрен тяжело вздохнул, поморщившись, и откинулся обратно на тощую подушку. — Омерзительно, спасибо, — Микаса тихо усмехнулась, машинально протянула ладонь, чтобы утереть с его подбородка капли отвара. Пальцы кольнула его щетина, а зашедшееся в груди сердце — его внимательный взгляд, тут же среагировавший на касание. Пришлось поспешно одернуть руку, наверняка закапывая себя еще больше. Заправив пряди себе за ухо, неловко отвела взгляд, тут же натыкаясь на блестящие в тусклом свете крепкие мышцы его живота. Полоснуло отчетливым жаром из-за острого желания: коснуться кончиками пальцев, провести по упругим кубикам, огладить всей ладонью, чтобы ощутить жар его кожи своей. Может, даже коснуться губами. Едва смогла удержаться от желания округлить глаза, ужаснувшись собственных мыслей. Взгляд сам собой скользнул ниже, и пришлось прикрыть глаза, напрягаясь, лишь бы не дать своему воображению дорисовать скрытое под тканью белья. Тишину разрезал новый приступ сухого кашля. Микаса обернулась, как раз когда Эрен тяжело выдохнул, устало прикрыв глаза. Склянка с мазью все еще покоилась на подносе, но уже одна мысль о том, чтобы воспользоваться ей, отзывалась жаром и дрожью во всем теле. Если один только взгляд на него так действует на нее, то что будет от прикосновения — даже представить страшно. Думать о нем, болеющем и ослабленном, в подобном смысле было в высшей мере неправильно. — Лечение окончено? — слабо хмыкнул Эрен. Микаса поджала губы, неловко выпрямляясь на стуле. — Не совсем. Еще от кашля есть, чтобы поспать хоть мог, но… — сглотнула, надеясь, что не заметит. А еще — что откажется. — Мне придется растереть тебе грудь. «Откажись. Пошли меня куда подальше. Нагруби»,— внутренне молилась, сжимаясь пальцами край рубашки с объявшей все тело непривычной робостью. — Как скажет госпожа врач, — выдохнул он, и сердце снова пропустило удар. Микаса заторможено кивнула. Это было уже слишком для ее измученного незнакомыми и слишком интенсивными реакциями тела. Все же привстала и потянулась к тумбочке за мазью, неловко нависнув над Эреном. Тот открыл глаза как раз не вовремя, чтобы его образ, внизу, под ней, отозвался жарким трепетом в груди. Одеревеневшие пальцы с трудом открутили крышку склянки, нырнули внутрь, чтобы собрать со дна жирную мазь из прополиса и березовых почек, к которой часто прибегала, когда кто-то простужался во время миссии за стенами. Правда, грудь никому сама не растирала. Прокашлявшись, растерла мазь на ладонях и протянула к широкой влажно блестящей груди, не решаясь коснуться. Промедление наверняка только добавляло подозрительности ее поведению, потому пришлось, очертя голову, опустить ладони на горячую кожу, подавляя судорожный вдох. Для удобства привстала, стараясь не смотреть в область его лица вовсе, пока ладони скользили по груди, ощущая твердость мышц. А ведь ему только шестнадцать, что будет дальше — подумать страшно. Пальцы с нажимом втирались мазь в пылающую кожу, пока самой становилось все более жарко с каждой секундой этой сладостной пытки. Эрен тихо хмыкнул. — Неловкая ситуация, да? — А? — едва услышав его, отозвалась, не отрывая взгляда от своих рук на его груди. Контраст оттенков их кожи вызывал совсем уж неприличные образы в голове, становилось интересно, как бы выглядело ее белое тело на фоне его, особенно если переплести их тесными объятьями. — Неловко? — Забота о ближнем? — хрипло уточнила Микаса, пытаясь перевести все в шутку. — Нет. То, что я почти голый, а ты меня трогаешь и краснеешь при этом. Микаса замерла, перехватив его взгляд. Щеки только сильнее опалило жаром. И хватило же ему наглости произнести это вслух. Темные глаза глядели странно: во взгляде явно читалась болезнь и усталость, но вместе с тем и что-то иное, отчего внизу живота затрепетало. Как же до ощутимой боли хотелось перестать притворяться и врать, стыдливо краснея; как хотелось забраться к нему, стиснуть в объятьях накрепко, чтобы никогда не смогли разделить; как хотелось поцеловать его, разделить и болезнь, и дыхание, дышать им; как же хотелось чувствовать его, а не мечтать о нем тихими ночами; как хотелось быть с ним. Желанно и несбыточно, ведь оказалось, что есть вещи, неподвластные даже колоссальной силе. Каждый день приближал его к неминуемой гибели, каждое превращение во имя защиты людей отнимало у него драгоценные годы жизни, а те люди все еще видели в нем монстра и жуткое существо, не достойное даже человеческого отношения. Оттого каждую ночь, что мечтала о нем, представляя, как не свои, а его руки гладят ее тело, раззадоривая жаркими касаниями, чувствовала опустошение и скорбь. Было неправильно думать о нем так, особенно сейчас, когда он был болен. Особенно теперь, когда всего жалкие семь лет отделяют от момента, когда сила титана выпарит из него саму жизнь. — Зачем ты это делаешь? — Микаса вздрогнула, услышав его голос. Перевела взгляд на его лицо. Глаза глядели внимательно, заострившиеся черты лишились оттенка ослабленной веселости. — Чтобы кашля не было. — Я не об этом, — коротко качнул головой. Микаса тяжело сглотнула, отводя взгляд и возобновляя движения ладонями по его груди. Прекрасно понимала, к чему клонит. — Зачем лечить меня, если завтра все само пройдет? И осложнений у меня не может быть. Микаса медленно втянула носом воздух, замирая. Ладоней с его груди так и не убрала, ощущая, как ритмичный тяжелый стук его сердца наполняет ее изнутри, проникая сквозь кожу. — Потому что я знаю, что тебе плохо… хоть ты и выебываешься, — тихо усмехнулась, прикрыв глаза. — Потому что все равно, будь ты хоть тысячу раз титаном, взрослым и сильным, для меня ты прежде всего — просто Эрен, который значил для меня очень много, даже когда не имел никакой проклятой силы, — Микаса открыла глаза, осознав, что явно переборщила с откровениями. — Поэтому терпеть боль я не позволю. Показалось, что сердце под ее ладонями начало стучать тяжелее. Зеленые глаза неотрывно глядели глубоким нечитаемым взглядом. Бледные губы разлепились в единственное тихое: — Почему? «Любовь. Причина — любовь»,— отдалось в памяти. В реальности же продолжала глядеть на него, не зная, что ответить. Как назло, ни один из других пациентов не нарушал тишины палаты, никто не врывался с дурацкой шуткой, не дрожала земля от внезапного нападения титанов. В последние несколько месяцев было настолько спокойно, что становилось не по себе. И все же, пусть все вокруг словно специально замерло в ожидании ее откровения, Микаса тяжело выдохнула, прикрыв глаза, и отняла ладони от груди. — Так уж… вышло, — избегая глядеть на него, отошла к углу палаты, чтобы вымыть липкую массу с ладоней в тазу с водой. Сама же, стоя спиной к койкам, сдерживала готовые вырваться слезы, горечью рыданий скреблось в груди. Все должно было быть не так. Они должны были победить титанов, исследовать остров и абсолютно пустой от других людей мир за стенами, взрослеть вместе, встречать рассветы и провожать закаты без тяжести в груди. Однажды она должна была набраться смелости, чтобы признаться в своих чувствах, и тогда он бы, может быть, поцеловал ее сам, первым. Не было бы больше тяжести недосказанности и лжи, они были бы искренни и обнажены друг перед другом, и тогда однажды она бы отдалась ему и забрала бы себе не меньше, чтобы связать жизни навечно, прожить с ним до самой старости и тихо умереть в одной постели. Они все заслуживали другого конца. Но густонаселённый мир распорядился совершенно иначе, решив их судьбу как в какой-нибудь глупой трагичной пьесе. Тихо шмыгнув носом, утерла плечом все же намокшую щеку, надеясь, что полутьме будет незаметно. Уходить все равно не собиралась. Когда снова присела около его койки, Эрен глядел в потолок задумчивым усталым взглядом. — Придется накрыть тебя, чтобы мазь подействовала, — тихо произнесла Микаса. Эрен коротко кивнул, не оторвав взгляда от потолка. Ладони осторожно приподняли сбившееся одеяло, скрыли волновавшее ее воображение тело тонким отрезом ткани. Теперь осталась только зудящая горечь, вновь пригвоздившая к месту, упершая взгляд в пустоту, сгорбившая ее спину. Прошло уже столько лет, а, оказалось, что они не стали ни сильнее, ни самостоятельнее в управлении своей судьбой; так и остались потерянными детьми, в одночасье лишившимися всего, держащимися за руки, глядящими в кровожадную пасть реальности. Ладонь сама собой потянулась, чтобы ласковым жестом убрать пряди с его лба, как, бывало, делала Карла, как впоследствии делала сама. Эрен, не отрывая взгляда от потолка, перехватил ее ладонь за запястье и вдруг приложил внутренней стороной к своему лбу, все еще горячему. — Ты в гостиницу не собираешься? — тихо уточнил Эрен. — Я… — запнулась. — Пока нет. Но если хочешь, чтоб я ушла… — Нет, — сердце болезненно сжалось. — Не хочу. Прогонять перестал уже давно, но чтобы сам просил остаться… Микаса тяжело сглотнула, грудь болезненно полоснуло. Эрен вдруг отпустил ее ладонь и, чуть поморщившись, съехал ниже на кровати. — Ложись там, — кивнул головой вверх, — ноги, может, на стул положить. Не знаю, как удобнее. Показалось, даже дышать перестала. Столько раз сидела у его кровати, когда болел или восстанавливался после боя. Но никогда еще он не предлагал ночевать вместе, разве что в детстве и до периода, когда стал невыносимой занозой в заднице. Сглотнув, кивнула. Койка оказалась достаточно широкой, чтобы уместить ее тело, почти по колени, пусть и пришлось свернуть почти дугой, уложив ноги на стул. Эрен же, дождавшись, пока Микаса затихнет, уткнулся макушкой в ее живот, вполне спокойно устроившись. Белые прохладные руки крест на крест легли поверх его груди, широкая ладонь теплом накрыла тонкие пальцы. Вслушиваясь в его все еще хриплое дыхание, не разбирая родного запаха за затхлым тяжелым воздухом больницы, Микаса пыталась сдержать наливающийся в горле ком. Самый теплый момент последних лет — и тот в больничной койке среди затхлости, сырости и чьей-то смерти. Может, в следующей жизни будет иначе, но в этой, по крайней мере, он все еще жив, и она все еще может держать его в объятьях…

***

— Их учитель говорит, что Конрад очень способный. Притащил на днях сборник стихов на эльдийском, так парень выучил сразу две штуки, — запальчиво шептала в заднюю сторону шеи Эрена, прижавшись грудью к широкой спине. Йегер молча поднял большой палец вверх, так и не оторвав лица от подушки. — Еще немного подрастет, от поклонниц отбоя не будет, — Микаса выпустила тихий смешок в горячую кожу на обнаженном шейном позвонке. Вдруг ощутила мягкий толчок бедром, чуть не скинувший ее с кровати, но широкая ладонь ухватила за запястье, не позволяя упасть. — Что ты лягаешься? — Не стыдно тебе говорить о других парнях, лежа со мной в постели? — невнятно пробормотал Эрен в подушку, чуть охриплым от недавнего сна голосом. Таким она его и нашла, вернувшись с ночной смены только во второй половине дня, потому что по дороге решила завернуть к Марте. Прошлой ночью Мария давала прием по случаю своего дня рождения: было много света, блеска, шороха дорогих тканей и музыки, но не было набивших оскомину льдистых глаз — Конти вызвали в столицу на некое военное собрание, и Микаса, внутренне досадуя, что не узнает никакой информации, все же вышла на смену с легким сердцем, зная, что не увидит никаких привычных для Жакоба мерзостей на празднике Марии. Женщина явно не испытывала удовольствия от необходимости улыбаться десяткам людей, которых едва знала по бизнесу брата, но держалась разительно увереннее и спокойнее в его отсутствие, даже плечи расправила, вышагивая в бархатном черно-красном платье, которое ее брат терпеть не мог. После основной части вечера, когда со двора выехал последний лощеный автомобиль с подвыпившими господами, даже помогла с уборкой зала, заливисто хохоча и заставляя всех служанок попробовать что-нибудь со стола. Затем вновь, прогнав всех, утащила Микасу, желавшую вернуться домой, в гостиную болтать у камина и уговаривать на двоих бутылку какого-то дорогого спиртного, которое она назвала «шампанским». Рассказывала о детстве, игрушках, которые получала на праздники, вечеринках, которые закатывал отец Жакоба — ее дядя, души не чаявший в племяннице. Вспоминала с непривычной теплотой, но от Микасы не укрылось и странное выражение, которым зажглись черные глаза, стоило Марии в ответ услышать о детских воспоминаниях Микасы: о купленном на рынке сидре, о традиционном пироге и праздновании на берегу шумной реки, об улыбках мальчишек и самых скромных, зачастую самодельных подарках. Когда дошла до хижины Марты, выглядевшей немного лучше, чем в первый визит, сразу попала в приветливый теплый дом, пусть и все еще бедный. Марта сразу кинулась накрывать на стол свежие пироги и суп, не слушая протесты Микасы, без умолку тараторила сплетни о своих соседях; Конрад едва не свалил приветственными объятьями, явно вырос в плечах за последнее время, пусть и оставался слишком худым для своего роста и возраста. За обедом хвастался успехами в школе, хотя его мысли уже несколько дней занимало совершенно другое. На следующей неделе в поселение должны были вернуться некоторые солдаты, не пригодные для продолжения войны. По слухам, наступление марлийской армии было в самом разгаре, и скорое окончание войны с полным разгромом Средневосточного альянса было главным вопросом на повестке дня. Эти новости, высказанные звонким мальчишеским голосом, Микаса слушала со сдержанной улыбкой, стараясь не думать о том, что начнется, стоит травмированным солдатам вернуться обратно в унылую действительность, за которую они отдали годы своей жизни. Говорили разное, и от предположений пухла голова, но одно было ясно точно — ничем хорошим их возвращение на кончится. Но по мере того, как подходила к собственному дому в шуршащем зеленью дворе, желание думать об этом ускользало, а, стоило увидеть мирно спящего в своей кровати Эрена, весь окружающий мир с его кошмарами отошел на второй план, оставляя лишь дрожащую в груди нежность, жар под кожей и желание как можно скорее оказаться в его объятьях. — Ему четырнадцать, — напомнила, беззлобно пихнув Эрена в плечо. — Он явно любит постарше, — ухмыльнулся Эрен в подушку. Микаса закатила глаза и уже хотела было слезть с него, чтобы встать, как Эрен вдруг обернулся, и сильная рука кольцом обхватила за талию, утянула обратно на кровать, вынуждая оседлать его бедра. Распахнутый взгляд серых глаза остановился на расслабленном лице, загоревшихся тёплым оттенком зелени полуприкрытых глазах с виднеющейся под пологом ресниц лукавостью. Широкая ладонь скользнула с ее талии на бедро, мягко оглаживая сквозь ткань юбки, и Микаса шумно вдохнула носом воздух, уперев ладони в широкую грудь, прикрытую сбившейся рубашкой. Драгоценной нежностью и сладчайшим ужасом прокатилось под кожей понимание, что с каждым днем начинает любить его все сильнее, замечает все больше деталей, от которых бросает в жар. Ведь всегда считала его красивым, но отчего-то теперь совсем иначе тяжело билось загнанное чувствами сердце в клетке ребер, когда разглядывала его в рассеянных персиковых лучах тлеющего заката. Распущенные волосы, разметавшись по подушке, загорелись теплым коричным цветом, смугловатая кожа казалась мягкой на ощупь и сладкой на вкус, тонкие черты точеного лица хотелось рассматривать бесконечно и обводить пальцами, словно не веря в реальность происходящего. Не в силах противиться порывам, слегка склонилась вперед, скользнула кончиками пальцев по разлету обнаженных воротом рубашки ключиц, коснулась слегка кольнувшего подбородка, ласково обвела высокие скулы и темные брови, скатилась по обрыву прямого носа, пока под кожей не разлилось тепло его губ, не опалило дыханием. Его ладонь слегка сжалась на бедре, смяв ткань юбки, когда кончики пальцев любовно очертили контур губ. — Тебе стоит заниматься этим и дальше, когда… война закончится. Микаса непонимающе моргнула, вырванная из блаженной неги охватившего жара неожиданным комментарием. — Чем? — Восстанавливать культуру народов, напоминать людям, кто они, — хриплый голос прокатился по коже мурашками, разливая в груди затаенную дрожь с опозданием дошедших до сознания слов. — У тебя хорошо это получается. Микаса неловко кашлянула, смутившись. Едва ли она подходила для подобной роли. Этим лучше заниматься Армину, прирожденному миротворцу, который бы смог сделать гораздо больше, чем смогла она за четыре месяца пребывания в поселении. — Ну, до этого еще далеко. Да и… — тихо хмыкнула. — Вряд ли это занятие связано с какой-то конкретной профессией. — Всегда можно сделать его таковым, — слегка улыбнулся, не отрывая от нее пристального взгляда, в котором все еще непривычная нежность была разбавлена отсветом восхищения. — Нам еще предстоит многое сделать прежде, чем все это восстановление станет возможным, — уклончиво ответила она, кончиками пальцев заправив длинную прядь ему за ухо. Не хотелось даже думать о времени после окончания войны, ведь это значило конкретно для Микасы только одно — Эрена больше не будет рядом, даже если они смогут победить Марли быстрее, чем его четыре года истекут. Объявшее грудную клетку тепло отравила привычная горечь и явно отразилась на лице, из-за чего ладонь Эрена вдруг взлетела с бедра к ее щеке и осторожно погладила. — Что-то не так? Микаса поджала губы в подобие улыбки и покачала головой. — Не хочу об этом думать сейчас, — вздохнула она и вернула ладони на его грудь, задумчиво оглаживая твердые мышцы сквозь тонкую ткань рубашки. — А чего хочешь? — склонив голову чуть набок, улыбнулся он, и внутри снова все замерло. — Хочу быть с тобой и ни о чем не думать. — Я и так с тобой, — почти прошептал, ласково оглаживая пальцами щеку, спуская по линии челюсти ниже, к нежной коже шеи, отчего сквозь ее губы тут же вылетел тихий вздох. — Хочу, чтобы был только со мной, — расставив ладони по сторонам от его головы, склонилась ниже. Дрожь, следуя за его ладонью вверх по талии, сковала тело новым потоком желания. — Чтоб никто не забрал. — Им же дороже будет, — понизившимся голосом откликнулся Эрен, поглаживая ее талию, осторожно обводя большим пальцем полукруг груди. — Я и так весь твой. Его слова раскатились блаженной негой под кожей; жаркое желание, расплескавшись внутри, затянуло тугие узлы внизу живота. Машинально надавила на отчетливую выпуклость, упирающую меж разведенных бедер. Склонилась ниже, так, чтобы мог слышать полушепот и чувствовать дыхание на своем лице. — И эти глаза — мои? — осторожно провела кончиком пальца по черным ресницам. Губы Эрена дрогнули в слабой усмешке. — Твои. — И эти скулы — мои? — обвела четкие контуры его лица пальцами, склонившись еще ниже, чтобы ощущать его отяжелевшее дыхание на своем подбородке. — Так точно. — И этот нос — мой? — ласково притерлась кончиком своего носа к его. — Разумеется, — теплый выдох осел на ее губах сетью исколовшей кожу щекотки. — И эти губы? «Твои»,— выдохнул в поцелуй, нежный, словно провели перышком, когда губы соединились с едва различимым стоном с ее стороны. Микаса склонила голову набок, закрывая его лицо от солнечных лучей ширмой слегка отросших волос, ласково обводя кончиком языка нижнюю губу, жмурясь от блаженной дрожи, смакуя его сладость, которой, казалось, никогда бы не смогла напиться вдоволь. Его ладонь вновь зарылась в рассыпавшихся прядях, чуть сжав, заставив спину выгнуться от прошившей позвоночник волны удовольствия. Не убежать, не отстраниться, чего и так не сделала бы даже под дулом пистолета. Хотелось большего, откровеннее, жарче, глубже, до сбивчивых вдохов и несдержанных стонов, чтобы расплавиться в его руках и забыть обо всем. Хотелось его. — Я хочу, — отстранившись слегка от пылающих губ, выдохнула Микаса дрожащим голосом, — чтобы ты принадлежал самому себе,— приоткрывшиеся зеленые глаза глянули нечитаемым взглядом, смесью удивления, печали и чего-то такого, отчего мгновенно задрожало в груди нежностью. — Чтобы больше никто не смел использовать как свою собственность, — оставив короткий поцелуй на его губах, выпрямилась под пристальным глубоким взглядом. Явно сбила его разгоряченный настрой своими словами, заставив задуматься о чем-то более серьезном. Вновь присела на его бедрах, глядя сверху вниз на лежащее перед ней солнечное божество, сменившее мифического демона мягкостью закатных лучей. — Но это не значит, что я не захочу тебя себе. Только решить в этот раз ты сможешь сам. Невесть откуда взявшая решимость в голосе добавила уверенности в своих действиях. Под непонимающим взглядом зеленых глаз, схватилась за края своей рубашки и одним движением стянула через голову, чтобы тут же откинуть на тумбочку. Глаза Эрена, мгновенно скользнувшие ниже, в сторону обнажившейся груди, медленно округлились прежде, чем, что-то сообразив, он резко отвернулся в сторону. Тянущийся легкой свежестью вечерний воздух лег на грудь сетью мурашек, заставил вздрогнуть от небывалой доселе откровенности перед самым близким человеком. Высокие скулы тронуло жаром смущения, когда он тяжело сглотнул, тараща глаза в сторону противоположный стены, напряженный и неподвижный. У самой волнение стучало в горле. Сколько раз она слышала от Марии развратные рассказы о ее личной жизни, сколько советов наслушалась, сколько грязных разговоров и намеков хранили стены солдатских казарм, когда вчерашние дети касались взрослых тем со стремлением отрешиться от детской невинности. Ни в одном из них не находила того же ощущения сладостного томления, что охватило, стоило обнажиться перед ним, самым любимым и желанным. Так до боли хотелось, чтобы коснулся ее, покрыл поцелуями всю кожу, окружил жаром крепких объятий и заставил забыть свое имя в хриплых стонах. Хотелось ощутить его всего, познать, слиться с ним воедино и не пропасть, но стать частью большего. — Эрен… — зеленые глаза на мгновение прикрылись, когда дрожащие ледяные пальцы коснулись его волос, заправляя пряди за ухо. — Посмотри на меня.