Омут глубокий как ты

In our diabolikal rapture

We live on and on

And death keeps knocking

At our door

So we open the door

nd we die a bit more

We're in love with with death

And we die on and on

Won't you close our eyes

We'll be by your side…

— «Diabolical Rapture» — HIM.

«Я… убил их всех. Я победил». Руки снова и снова тонут в вязкой горячей жиже, окрасившей кожу в красный. «Они не заберут меня, я выполнил приказ». Широкие мужские ладони надавливают на тускло блестящий в свете огня гранат. Тот разламывается на части, разлетается ошметками красных гранул, рассыпается по окровавленным доскам пола, падает с глухим стуком и становится размозженной головой с пробитым лбом. В остекленевших глазах тускло дрожит пламя огня в печи, посеревшую кожу укрывают багровые разводы, почерневшие гематомы. Обнажившееся мясо кишит, переливается, словно его уже жрут черви. Их тела разложены хаотично. Переломаны, словно старые куклы из сундука, который давно не открывали. Их окоченевшие конечности вывернуты неестественно, на лицах масками навечно застыл ужас, исказивший черты лица. На людей больше не были похожи — лишь на имитирующие их манекены, которые могли бы поставить в витрине магазина. Сперва лишь оттерев от багровых пятен, въевшихся в трупную серость. Длинные русые волосы слиплись от крови, длинная ночная сорочка пропиталась насквозь въедливым красным; изборождённые морщинами черты застыли посмертной маской, выцветшие до блеклой мутной серости глаза неподвижно глядели сквозь подернутое рыжим пространство комнаты; исхудавшее тело, пробитая многочисленными ударами неподвижная грудь, та самая размозженная до мяса голова с окровавленной маской вместо лица. Она не сразу ощутила холод рукояти охотничьего ножа в своей ладони, а когда заметила — кровь на том уже успела загустеть и потемнеть. Стоящий рядом мужчина, казался незнакомым. Он стоял неподвижно, глядел на три обезображенных тела немигающим взглядом черных глаз, сжимал окровавленные по локоть руки в кулаки, пот струился с его лица, размывая красные подтеки, широкие плечи тяжело вздымались и опадали от интенсивного дыхания. Он все еще злился. Что-то шептало, вплетаясь в треск печного огня, из дальнего угла, но не могла разглядеть за стоящей рядом широкоплечей фигурой. Жар ложился на кожу испариной, словно пламя в печи распалялось все сильнее с каждым мгновением. Дыхание тяжелело так, будто грудь сдавило тяжелыми валунами, лишая возможности вдохнуть свободно. Помутившийся рябью образ черноглазого мужчины, обернувшись на угол, вдруг снова зашагал вперед. Широкая ладонь обхватила ее руку с зажатым ножом. Из темного угла движение их дрожащих на бревенчатых стенах теней сопровождали горящие зеленым огнем хищные глаза. Тяжелая поступь остановилась у головы бездыханного женского тела. «Ты должен победить их всех», — по-змеиному прошипело из дальнего угла, медленно моргнули зеленые глаза. Нервные тени и отсветы рыжих бликов дрожали на серой коже изломанных кукол. Черноглазый мужчина бешеным взглядом глядел на неподвижное женское лицо, возвышаясь над ее телом, словно скала. Оскалившись, поднял ногу, чтобы в следующее мгновение опустить тяжелую подошву ботинка прямо на женское лицо. Затрещали кости, зашелестело отяжелевшее хриплое дыхание, с каждым новым ударом ноги лицо мужчины все больше искажалось звериными чертами, пока лицо женщины превращалось в мясную маску из ошметков кровавой плоти и осколков кости. Она глядела на происходящее неотрывно, ощущая, как испарина каплями скатывается по спине, обнаженной внезапно оказавшейся позади зеленоглазой тенью из угла. Ладони дьявольской тени оказались теплыми на ощупь, когда скользнули по ее обнаженным рукам, бережно накрывая перехваченный нож. Смугловатая кожа во всполохах пламени казалась бронзовой. Тепло обожгло ее влажную обнаженную спину, когда нечто прижалось сзади, накрепко перехватывая клинок в ее ладонях. Одни точным движением он направил клинок прямо в горло обезумевшего мужчины. Струей брызнула горячая кровь, тут же укрывшая ее багряными каплями с ног до головы. Мужчина забился в конвульсиях, глухой стук сопроводил его падение на пол к уже обездвиженным трупам. Он вздрагивал еще несколько секунд прежде, чем затихнуть с закатившимися глазами. Призрачная зеленоглазая тень вынырнула из-за ее спины; стала силой, направляющей клинок в ее ладонях, сделавшая его острым и безжалостным к уже бездыханным обезображенным телам на пропитавшихся кровью половицах. Она вонзала нож в хлюпающую плоть с безумным остервенением, протыкая плоть, не слыша ничего, кроме неразборчивого ласкового шепота и свиста собственного дыхания. Пол стал скользким, по бурому дереву расплывались свежие багровые пятна, в которых она, обнаженная, окруженная обезображенными телами, ползала на коленях, чтобы всадить клинок в очередную плоть, отрезала части их лиц, пробивала их черепа, исполосовывала рваными ранами их тела. Рыжее пламя дрожало в печи, пуская нервное хождение теней по залитому кровью полу, забрызганным стенам, запотевшим стеклам. Она лежала на полу, тяжело дыша, задыхаясь от давления в переломанных ребрах, глядела безумными глазами в потолок, изнывая от удушливого жара, заполнившего легкие. Он вырос над ней, утонувшей в крови, обхватил крепко и надежно, укрыв бестелесным жаром, сверля безумием зеленых глаз. Он взял ее с непривычной Дьяволу нежностью в окружении расчлененных трупов и горящей крови… Микаса хрипло выдохнула, поморщившись от пронзившей виски рези. В опухших от слез глазах, казалось, был песок. С трудом пошевелившись, перевела взгляд на прикроватную тумбу. Время уже успело перевалить за полдень, оттого в мансарде разлилась удушливая духота, яркими солнечными лучами пронзившая половицы сквозь треугольник приоткрытого окна. Ладонь провела по влажной коже лба, все тело казалось отвратительно липким то ли от пота, то ли от пережитой во сне мерзости. Обычно она не спала так долго, если только не приходила с ночной смены, но последние три дня измучили настолько, что просыпаться по утру хотелось все меньше. Даже в крепких объятьях Эрена было сложно спрятаться от настигшего кошмара наяву, пусть и запрещала себе жалеть себя, не будучи главной жертвой произошедшей трагедии. Шумно выдохнув, все же с трудом присела на кровати. Мышцы отчего-то ломило, словно после длительной тренировки. Скорее — потому что ночью так сильно обнимала и прижималась к мужскому телу в надежде вытравить из мыслей навязчивые образы, что по утру все затекало. Блуждающий бессмысленный взгляд остановился на словно предусмотрительно оставленной на тумбочке пачке сигарет, которые захватила еще с острова. Не особо задумывалась над своими действиями, когда пальцы сунул сигарету между обкусанных губ, а зашипевший на конце спички огонь подпалил ее конец. Дым ворвался в легкие едким облаком, тут же оседая в горле, словно ощущение удушливого жара из сна проникло в реальный мир. Серые глаза прикрылись, в носу снова защипало. Микаса устало уронила голову, сгорбившись на краю пустой кровати. Она не должна была так реагировать, она солдат в конце концов, а эти люди были даже не близкими друзьями. Когда три дня назад поселение облетела трагическая весть о тройном убийстве в семействе Брандтов, Микаса не сразу поняла, о чем идет речь. Она привыкла говорить «семья Марты», почти не использовала фамилию, но ошибки, как оказалось, выйти не могло. Убедилась в этом, когда вместе с Эреном оказались у окруженного зеваками двора дома, откуда врачи по очереди выносили трупы, пока полиция опрашивала ближайших соседей. Оказалось, что многие слышали крики и грохот из их дома ночью, но, списав все на буйство вернувшегося с войны сына, никто не повел и ухом. Самого Маркуса, безумно глядящего по сторонам черными глазами, покрытого с ног до головы запекшейся кровью своих родителей и бабки, увидела лишь мельком, когда того в наручниках сажали в полицейский автомобиль. О том, что калечный солдат не тронул лишь младшего брата, узнала не сразу, уже успела мысленно похоронить и его, холодея от одной мысли, что и его тело было обезображено в опустевшем доме. Конрад укрылся у соседей, выбравшись из дома по утру. Госпожа Циглер, с чьей дочерью он ходил в новую школу и к кому в итоге пришел бледный, окровавленный и дрожащий по утру, сказала, что мальчик почти не говорил. Сказал только, что ночью брат снова услышал голоса, которые приказали убить. Первым зарезал отца, который отдыхал после рабочей смены; в той же кровати придушил мать. К моменту, когда Конрад и Марта вернулись домой после вечерней прогулки, родители уже были мертвы. Старуха потеряла сознание от первого же толчка, а Конрад был слишком шокирован увиденным в спальне родителей, чтобы помочь. Так, по крайней мере, считала господа Циглер. В ночь после того дня Микаса не могла уснуть, как ни пряталась на широкой груди Эрена. Не покидал навязчивый образ пропитанных алыми пятнами половиц, измазанных кровью занавесок и бревенчатых стен; в носу свербел стойкий запах крови, затхлости и печного жара, от которого болела голова и вырвало, стоило только покинуть дом. Так и не сумев уснуть, почти всю ночь провела во дворе дома, курила на крыльце и глядела в светлеющее небо, на котором пульсирующей красным раной расцветали всполохи лучей, словно та же рана, что была на горле Курта Брандта. Поговорить с Конрадом удалось только на следующий день, когда сумела выцепить его во дворе дома Циглеров. Она всю ночь нехарактерно для себя подбирала слова, которые могли бы его поддержать, утешить, пусть все это и казалось полным бредом, но, встретив, наконец, поняла, что ни в каком утешении мальчишка не нуждался. С юного лица на нее теперь смотрел кто-то совсем другой. Он сидел на покосившейся лавке у соседского дома и рассказывал, что сделал так, как говорила «госпожа Шварцвальд», попытался напомнить брату о его прошлой жизни. Полагал, что потому Маркус его и не тронул, но Микаса, слушая его предположения, едва сдерживалась, чтобы не взвыть. Он говорил, что Маркус убил родителей до их с бабушкой возвращения; что когда Марта стукнулась головой об угол стола и потеряла сознание, Конрад пытался защитить хотя бы ее, но брат отговорил. Он убеждал, что старуха все равно не выживет, что останется калекой, и он будет навечно привязан к ней. Маркус говорил, что они рождены быть свободными, а оковы семьи только тянут их обратно на дно, в самую грязь; Маркус сказал, что они должны очистить этот мир от скверны, что это его приказ свыше, он должен освободить мир от зла, чтобы больше никто не страдал. Он не остановился на обычном убийстве. Конрад, по его же словам, сидел в углу и видел, как старший брат изрезает тела родителей на лоскуты, проламывает голову матери, уродует умершую от болевого шока бабушку. Он уничтожал самых близких и дорогих людей на глазах младшего брата и повторял, что не хотел это делать, что это лишь его приказ, иначе они никогда не станут свободны. Он был бы рад не убивать их, но он больше не годен для войны со злом на передовой, а Конрад ни за что не пойдет вместо него, будучи связанным со своей семьей. Он говорил, что его брат рожден, чтобы летать, чтобы быть свободным и спасти их нацию от многолетнего позора, и ради этого он должен очистить мир от оставшейся в нем дряни, чтобы в возрожденном мире оба брата были вновь вместе и свободны. А родители, мол, всегда жертвуют чем-то ради своих детей, и эта их жертва не должна быть напрасной. Микаса не понимала ни слова из его рассказа. Осознавала с поразительной четкостью лишь одно: если бы тогда, неделю назад, она честно сказала Конраду, что его брату нужен врач, а не время и забота, вся семья могла быть жива. Мальчишка получил бы свой горький урок реальной жизни, но не вынужден был бы глядеть на то, как собственный брат расчленяет его семью. Получалось, что своими руками навлекла на них смерть. Вдох шумно ворвался в легкие, когда втоптала дымящую сигарету в дно старого блюдца, которое Эрен использовал вместо пепельницы. Кожу, все еще казавшуюся липкой и грязной от крови, искололо мурашками, хотя и не чувствовала холода. Подхватив со стула свои брюки и одну из рубашек Эрена, натянула на себя и, вяло передвигая ноги, побрела в ванну. Проживать этот день не хотелось вовсе. На сегодня были назначены похороны Брандтов, на которых вовсе не хотела присутствовать, чтобы лишний раз не напоминать себе о собственной причастности к их смерти. Если бы не лезла со своей ебаной помощью, они могли быть живы, а мальчишка не пережил бы опыт, который в свое время искалечил ее саму. Если бы не сближалась с ними изначально, не вмешивалась в их жизнь, она могла бы длиться дольше. С чего вообще решила, что знает, как и кому правильно жить? С чего вообще решила, что может использовать их, чтобы добиться своих целей? Плеснув в лицо холодной водой из крана, щуря глаза от ярких солнечных лучей, усиливавших головную боль, поглядела на свое отражение в покрытом каплями зеркале. Оставленный четыре года назад шрам на щеке ярко выделялся на белой коже, слегка воспаленной из-за частых слез. Пальцы неосознанно прошлись по выпуклой полоске, словно только обнаружив на едва знакомом лице. Пустой холодный взгляд, бывший частым спутником в последние годы, вернулся на свое место. Не хватало лишь красной жилы шарфа на шее, чье символическое значение странным образом переняло на себя кольцо на пальце, что не снимала ни на секунду. Вряд ли ей вовсе стоило начинать всю эту историю с гребаной помощью: когда солдаты, опытные убийцы, примеряют на себя роль благодетелей, дело не может закончиться хорошо, а она слишком заигралась в роль того, кем не являлась. Темные брови сдвинулись над потемневшими глазами, лицо исказилось болью. Сунув дрожащую ладонь под струю воды, со злостью плеснула в зеркало. Размытое отражение в нем пошло рябью, подтеками тусклых цветов стекало вниз. Ноги понесли обратно в мансарду, чтобы снова спрятаться в углу от оскалившейся реальности, но, едва подойдя к двери, замерла. С первого этажа отчетливо доносились шаги и мужские голоса, в которых узнавала только два. Пальцы, дрогнув от нехорошего предчувствия, отпустили дверную ручку. — От себя могу добавить, что очень благопристойное и работящее семейство. — Ну уж о благопристойности я как-нибудь сам, после проверки… Возражения? — Никаких, — Микаса тихими шагам испустилась по лестнице, чтобы замереть на последней ступеньке, вглядываясь в дверной проем гостиной, сквозь который видела лишь спину Эрена. Голоса доносились оттуда же, но их обладателей не было видно. — Разве что мы сегодня не ждали гостей, сами понимаете. — Чистота вашей берлоги меня волнует в последнюю очередь, — сухо заметил незнакомый голос. — Понимаю, — Микаса слегка округлила глаза, услышав в голосе Эрена непривычную дружелюбную усмешку. Вдруг донеслись шаги. — Предлагаю тогда начать снизу и подниматься наверх. — Как угодно. — Ах, какой все-таки дом у старой перечницы! — воскликнул голос Вальцы. Микаса с недоверием поглядела на дверной проем, из которого первым вышел сам Эрен и, чуть округлив один зрячий глаз от удивления, тут же принял невозмутимый вид. — Уже проснулась? — Микаса едва открыла рот, чтобы ответить, но тут же стушевалась, увидев за улыбчивым лицом Вальца хмурого полицейского в серой форме. Крепкая рука, единственная из двух оставшихся, обвила вокруг пояса, губы мягко коснулись макушки, когда в нос ударил его родной запах. — Господа пришли проверить наш дом. Ты иди отдыхай, я тут разберусь. — Пустяки, Марлен! — заверил Вальц. — Всего лишь формальность, сами знаете, время сейчас неспокойное. Лейтенант Беккер просто выполняет свою работу, — Микаса перевела недоверчивый взгляд на мужчину с хмурым лицом, что окинул ее не менее скептическим взглядом. Подняла взгляд на лицо Эрена, и тот лишь молча кивнул на второй этаж. — Нет, я с тобой, — качнула головой, вцепившись в его локоть обеими руками, словно без него рядом могло случиться что-то еще более дерьмовое. — Мы идем или что? — нетерпеливо напомнил лейтенант. Эрен кивнул и зашагал к двери подвала, не высвобождая руку из хватки Микасы, пока Вальц за спиной тихо посмеивался и снисходительно оправдывал перед полицейским «порывы молодой любви». Низкая узкая дверца, повинуясь скрипнувшему в скважине ключу, с шорохом опавших каменных крошек отворилась, являя темный распахнутый зев. Микаса машинально крепче вцепилась в локоть Эрена, некстати вспомнив, как несколько лет назад обнаружение совершенно другого подвала не принесло им ничего хорошего. О существовании в этом доме подвала она знала, но сама туда спускалась лишь пару раз, еще в самом начале, предварительно вынеся подальше от затхлости и влажности все самое интересное (что потом так же растравило душу). Эрен уверено шагнул первым, уводя следом за собой вниз по хлипкой деревянной лестнице. Разгоряченное жарой лицо тут же обдало влажной прохладой и затхлым запахом. Позади застучали шаги двух идущих по пятам мужчин. Миновав лестницу, Эрен высвободился из крепкой хватки, чтобы зажечь пару керосинок и, расставив их по столу, обернулся на мужчин, словно предоставляя им полное право вынюхивать все, что нужно. — Дыра дырой, — покивал Вальц, но все же, следуя за тут же сузившим глаза Беккером, принялся оглядывать захламленное пространство, а Микаса не могла оторвать взгляд от Эрена, замершего в нескольких шагах напротив нее. Во всей его позе — в расправленных широких плечах, спокойном выражении лица, в уверенно приподнятом подбородке и убранных в карманы брюк ладонях — сквозила непривычная непринужденность и твердость, словно сейчас не те люди, которые вызывали у него настороженность и враждебность, выискивали что-то в доме. И эта спокойная невесть откуда взявшаяся уверенность сильно шла ему. Зеленый глаз перехватил ее взгляд в шуршащей шагами и короткими переговорами тишине, скользнул по шнуровке рубашки, губы слегка дрогнули в улыбке, и чуть покачал головой. Микаса неслышно вдохнула затхлый воздух, внутренне удивляясь, как на мгновение словно отступили все кошмары, остался лишь он — прекрасный, как всегда. Момент несвоевременного волшебства, в который, еще полчаса назад одуревшая от ужаса из сна, решила полюбоваться, прервался хриплым кашлем в стороне. — Это что за дрянь? — Эрен обернулся в сторону, куда указывал полицейский. Привлекшим его предметом оказалась старая пошедшая трещинами театральная маска в бело-черных тонах с грустным выражением лица. — От прошлой хозяйки, — пожал плечами Эрен и, наклонившись, выудил из-под стола небольшой пыльный ящик, которого явно давно не касались. — Она, вероятно, театром увлекалась. Я думал, тут инструменты, но оказался — грим. Капитан скептически сдвинул брови и вынул из открытого ящика пару баночек с какой-то краской. Прошипев «черти что», опустил обратно и вновь отошел к стеллажу, где крутился Вальц, явно куда больше заинтересованный разглядыванием побрякушек Фредерики, чем поисками каких-то улик. Эрен, тем временем, сунул ящик обратно под стол и, разогнувшись, отошел к мужчинам, чтобы снова показать что-то, что привлекло его внимание, а Микаса все не могла осознать причину разительной перемены в его поведении с этими людьми. Не найдя ничего примечательного, кроме старого хлама, рассованного по углам, выцветших фотографий и строительных инструментов, мужчины проследовали дальше, чтобы осмотреть остальные комнаты дома. Эрен, в свою очередь, на удивление складно врал о том, как их «семейству» достался этот дом, чем сильно заинтересовался лейтенант, явно не знающий за что зацепиться и раздраженный фактом отсутствия каких-либо подозрительных вещей. Наверняка обошли уже десятки домов в поисках намека на присутствие Ворона, но снова промахивались. Оставалось только догадываться, как Эрен умудрился подготовиться к их визиту, еще и в отсутствие Ханджи, бумаги которой чудесным образом испарились из дома. — Господин Беккер, — кашлянул Вальц, когда лейтенант поднимался следом за Эреном на второй этаж, — может комнату молодых пропустим? Все-таки личное, мало ли… Обернувшись, мужчина одарил его долгим взглядом, наверняка силясь мысленно передать ему, какую чушь умудрился выдать, но продолжил восхождение. Микаса неловко замерла на пороге, сжимая пальцами край рубашки, пока Беккер оглядывал внутреннее убранство комнаты, все же с некоторой осторожностью залезая в ящики и шкаф. Вдруг обзор заслонила невысокая фигура Вальца. Тот сочувственно улыбнулся. — Как вы, Марлен? — участливо поинтересовался он. — Слышал, вы были близки с семейством Марты. Такая трагедия, — покачал головой, вздохнув. Микаса тяжело сглотнула мгновенно налившийся в горле ком. Да уж, была близка, чего, скорее всего, делать не стоило вовсе. — Я… все в порядке, — солгала, опустив глаза. — Сегодня похороны. Придете? Вальц поджал губы, покачав головой. — Увы, пришел бы, но дел в штабе сейчас, — провел ладонью над головой. — С этим эльдийским мстителем ни секунды продыху. Микаса покивала, не зная, чем еще заполнить снова возникшую паузу. В руке лейтенанта, рывшегося в ее тумбочке, возникло пятно красного шарфа, и машинально вздрогнула от уколовшего внутри раздражения, что так беспардонно лапал настолько важную для нее вещь. — Господин Вальц, — мужчина поднял взгляд, приподняв брови, когда вновь раздался ее тихий голос. — Что теперь будет с Маркусом? — Ох, — вздохнул и потер шею, — это будет решать суд, разумеется. Но пути на самом деле только два: его либо отправят в лечебницу, либо в работный лагерь на севере материка, там как раз содержатся подобные… люди. И по мне, лучше бы его полечили. Парнишка, очевидно, совсем не в себе. Микаса кивнула, втянув воздух носом, чтобы успокоить разыгравшиеся в воображении измазанные кровавыми отпечатками рук стены дома Марты. Вновь резануло по нутру домысленным образом, как Конрад, дрожа и бледнея от ужаса, смотрел из темного угла, как старший брат размозжает голову его матери тяжелым сапогом. — А что с Конрадом? — М? — удивленно отозвался мужчина, словно вынырнув из своих мыслей. — Его младший брат. — Ах, мальчик… Что ж, — тяжело вздохнул, — тут все сложнее. Он, понимаете ли, несовершеннолетний, и других родственников у него нет. Если никто из соседей его не приютит, то… — Микаса машинально сжала ладонь в кулак до боли от впившихся в кожу ногтей. — Боюсь, этим займется комитет. Могут отправить в заведение для сирот. И между нами говоря, — продолжил он, явно заметив, как побледнело ее лицо, — госпожа Циглер вряд ли примет его. У них уже двое детей, еще один голодный рот они не потянут. Микаса понятливо кивнула, надеясь не выдать свое разбитое услышанным состояние. По телу, несмотря на жару, ознобом прошла тревожная дрожь, налилось комом тошноты возле солнечного сплетения, и звуки внешнего мира на мгновение утихли за монотонным шумом крови в ушах от одной мысли, что мальчишка, которому она так пыталась помочь, в котором видела отблеск слабой надежды на установление нормальных отношений между эльдийцами, может оказаться в месте, где из него напрочь вытравят душу. Хлопнувшая дверца шкафа заставила испуганно вздрогнуть и вскинуть взгляд на лейтенанта, уставившего руки в бока. — Чисто. — Говорил же вам, — довольно протянул Вальц. — Что ж, полагаю, нам пора. Жаль, не застали Ивон, милейшая женщина. Беккер оставил комментарий мужчины без внимания и, окинув внимательным взглядом пространство снова, зашагал прочь из комнаты, вынудив Микасу неловко посторониться. С первого этажа снова послышались голоса, когда Эрен, обхватив руку Микасы, припустил следом за лейтенантом. У входной двери Ханджи, шурша принесенными на пару с Оньянкопоном продуктами, жаловалась на жару, но умолкла, стоило увидеть спускающегося со второго этажа незнакомца в форме. — Доброго полудня, — протянула она, метнув короткий взгляд на Эрена. Тот ответил таким же коротким взгляд, которого, казалось, было достаточно, чтобы Ханджи и Оньянкопон, переглянувшись, успокоились, снова нацепив постные выражения лиц. — Ивон! — нараспев запричитал Вальц, шустро спускаясь в прихожую. — Я уж не надеялся застать вас. — Да вот в бегах все, как белка на тележном колесе, — махнула рукой она. — Вы, надо думать, тоже? — Разумеется, но, полагаю, — обернулся на Беккера, раздраженно глядевшего на него во время обмена любезностями, — лейтенант найдет калитку самостоятельно. А я задержусь на пару минуток отведать вашего чудного молока. Вот хоть убейте, никак не могу найти на рынке, где вы его берете. Ханджи обернулась на Оньянкопона и растянула губы в приветливейшей улыбке, с грохотом поставив пакет на пол.

***

My only child be not so blind

See what you hold

There are no words no ears no eyes

To show them what you know

Their hands are old

Their faces cold

Their bodies close to freezing

Their feelings find

The morning small

Too small to fill their ways with breathing…

— «My only child» — Nico.

Марлийские эльдийцы хоронили своих собратьев не так, как было принято на острове. Об этом Микаса догадалась, стоя у трех закрытых, наспех сколоченных гробов, укрытых кусками ткани с причудливыми символами. Они стояли возле трех выкопанных ям, над которыми высилось три не менее неказистых креста с вырезанными именами усопших. На похороны собралось не меньше пары десятков людей, и лица многих были знакомы по недавнему празднованию солнцестояния. Тогда, совсем недавно, все было совсем иначе: Эрен был все еще неумолимо далек, а Марта, залихвацки выплясывавшая под неприличные песни, была вполне жива. Обегая глазами розоватые от жары лица поселенцев, то и дело натыкалась на тень скорби, влажность укрытых слезами щек и пустоту устремленных в землю глаз. Тошнотой сковало изнутри ощущение, словно сегодня в землю закапывали не просто старушку, а своеобразную надежду на изменения, ведь Марта первой откликалась на все безумные инициативы. Может, она и не питала любви к островным эльдийцам и полному выдуманных врагов внешнему миру, но она пыталась сохранить то немногое, что осталось от прошлой жизни их проклятого рода. И все это теперь отправлялось под землю, гнить под парой метров изрытой червями почвы. Погода, словно в насмешку, была излишне солнечная и жаркая, но, несмотря на духоту, под тонкой тканью черного платья бегали мурашки озноба, не покидавшие кожу ни на секунду. Согреть не могла даже ладонь Эрена, уверено державшая ее оледеневшие пальцы. Микаса перевела взгляд на точеный профиль его лица. Ему шло солнце, словно сам был соткан из теплых летних лучей. Но теперь его взгляд был устремлен куда-то вперед, куда-то сквозь толпу, тихо шебаршащую возле вырытых ям. Микаса до боли прикусила щеку, запрещая свои мыслям даже на мгновение развиваться в сторону того, о чем думать теперь было бы подобно смерти. Но его слова сами собой отдавались в памяти. «Корм для червей». На щеку неожиданно сорвалось мокрым, нижняя губа сама собой задрожала. Но ведь Марта была куда большим, чем просто обезображенный труп? Она прожила долгую жизнь, перенесла много тягот и выжила, завела семью, вырастила сыновей и внуков. Возможно, о такой жизни не мечтают, возможно, такой жизни вовсе не должно существовать в мире, но она была. И Марта была гораздо большим, чем корм для червей. Однако стоя у разрытых ям и грубо сколоченных гробов, Микаса с растущим за ребрами болезненным жаром понимала, что после похорон от этой женщины не останется ничего. Вся жизнь взаперти, вся жизнь взаймы у тех, кто не убил однажды, вся жизнь ради замаливания грехов, которые так никто и не отпустил, иначе бы похоронили с почестями, а не как безродную тварь. Она так свято верила, что в загробной жизни ей за этой воздастся, что вечно откладывала на потом. Микаса понятия не имела, существует ли что-то за чертой смерти, правдивы ли все эти россказни про рай и ад, но хотелось верить, что Марта не исчезла просто так. Однако своими глазами видела бездыханные трупы товарищей на поле битвы слишком много раз, чтобы верить, что в этом мире есть хоть капля справедливости и воздаяние после мучений. Тепло широкой ладони вдруг покинуло ее руку. Микаса подняла голову, чтобы пересечься взглядом с зеленым глазом. Бережно уложив ладонь на ее щеку, Эрен стер большим пальцем намочившие кожу слезы и мягко погладил прежде, чем обвить рукой вокруг плеч и привлечь ближе к себе. Микаса до боли закусила губы, силясь держать себя в руках, когда на макушке мягким касанием ощутила поцелуй. Утешать мог сколько угодно, теперь это даже злило, ведь однажды, когда она так же будет стоять у разрытой ямы, его больше не будет рядом, чтобы утешить. Узкие ладони взлетели в воздух, отчаянным жестом схватились за ткань его рубашки на спине и животе, сжимая в кулаках до боли в пальцах. Прижалась щекой к плечу, моля саму себя прекратить думать о своем самом страшном ночном кошмаре, особенно сейчас. Вдвоем они выглядели белыми воронами на фоне сформировавшегося возле ям круга поселенцев, что, слушая незнакомого священника, изображали странные жесты своими ладонями. О погребальных обычаях Марли Оньянкопон не упоминал, едва ли предполагалось, что они будут участниками чьих-то похорон. Даже при всем желании Микаса бы не посмела оторвать руки от Эрена, дрожа от пробивающего все тело озноба даже под его рукой. Старики молча утирали щеки грязными пальцами. Многие пришли прямо с поля, где, как обычно, работали, ведь мир не перестал существовать и жить в своем привычном ритме от одной смерти. В отдалении происходило совсем уж странное: пятеро женщин, облаченных в традиционные наряды, распевали многоголосьем горестную песню, блестя мокрыми от слез щеками. На Парадизе похороны проходили тихо, никто не пировал, чтобы «проводить», по два дня, как было принято, по услышанным обрывкам разговоров, здесь; никто не считал смерть переходом в лучший мир; могли лишь сказать несколько слов о том, что человек, если он погиб в бою, обязательно получит свои почести в некоем загробном мире для воинов. Армин даже рассказывал как-то раз, откуда взялось подобное поверье. В книжке читал. А потому, вероятно, к реальности оно не имело отношения вовсе. Священник продолжал что-то говорить, слов Микаса уже не разбирала, вглядываясь в деревянные домики, в которых отныне будут покоиться тела тех, кто едва позволял себе жить, пока мог дышать. Несколько крепких мужчин опускали гробы на веревках на дно ям, и только тогда в веренице подошедших бросить горсть земли Микаса обратила внимание на отсутствие Конрада. Это не удивляло: едва ли он бы захотел быть свидетелем того, как вся его семья оказывается в земле. Он пережил настоящий ад, и, что самое жуткое, осознавал все прекрасно, будучи достаточно взрослым. Но едва ли, вероятно, понимал, что за кошмар ждет его впереди. Оказавшись у края разрытой ямы, куда уложили Марту, Микаса, стиснув зубы до боли, бросила горсть земли на светлое дерево ее гроба. Вереница безликих крестов расстилалась по темной земле, среди высокой травы в разных направлениях. Теперь и она — одна из этих безликих, безымянных воспоминаний, бесцветных, как ее глаза. Но ее внук все еще жив. Каким-то чудом ублюдок не тронул его, и в этом не могло быть случайности. Если он выжил для того, чтобы его сгноили в сиротском приюте — в этом мире действительно нет никакого смысла. Когда последняя яма была закопана, и у подножья безликих крестов выросли свежие холмы перекопанной земли, толпа слегка поредела. Оставшиеся, отойдя на несколько метров от могил, пили самогон и закусывали краюхами хлеба, называя это «поминками». Пятерка женщин продолжала тянуть новую заунывную песню, плача и вздыхая под излишне яркими лучами солнца. Микаса решилась подойти к отошедшему в сторону ото всех Эрену только после того, как, стоя у могил, несколько раз все обдумала и мысленно отрепетировала. Он курил у маленького холмика чьей-то неизвестной могилы, принадлежавшей, судя по размеру, совсем еще ребенку, глядел куда-то сквозь нее единственным зрячим глазом, слегка сощуренным от солнца. — Эрен, — перевел взгляд на нее, тут же слегка смягчившись в лице, — слушай, я тут подумала… — втянула носом воздух, детским жестом сжимая в нервных пальцах черную ткань подола. Темные брови слегка дрогнули в ответ на ее нерешительность. — Может, мы возьмем его к себе? — вскинув взгляд, выпалила. Эрен глядел на нее пару мгновений, явно не понимая, что услышал. — Кого? — Конрада, — чуть тише сказала в ответ, покосившись на пьющих стариков в отдалении. — Ты ведь слышал, что Вальц сказал насчет него. Если никто не приютит… — она прикрыла глаза, шумно выдыхая. — Я знаю, что Ханджи будет против. Но может быть, если мы вместе попробуем уговорить ее… — Микаса запнулась, когда, подняв глаза, разглядела полное отсутствие энтузиазма в нахмуренных бровях и посерьезневшем лице. Эрен обегал взглядом ее лицо несколько секунд, затем, зажав сигарету губами, прижал ладонь ко лбу Микасы. — Что? — Проверяю, нет ли жара, — Микаса нахмурилась в ответ, — потому что ты бредишь. — Почему это? Эрен прикрыл глаза, выдыхая дым в сторону. — Слушай, мне жаль пацана, это полное дерьмо, но… — Но ты против? — Эрен терпеливо выдохнул, закатив глаз. Микаса прикусила щеку изнутри, оскорбленная его отказом, уже готовая пускаться в спор. — Он пережил то же, что пережила я в детстве. Я знаю, каково это, я не могу просто взять и бросить его. Эрен оглянулся на стариков и, подхватив Микасу за локоть, потянул в сторону, подальше от народа. Микаса послушно шла следом, стирая вытекшие на щеки дорожки почти детских, злых слез. Отойдя на за пределы кладбища, не обнесенного даже забором, придавил выброшенный окурок ботинком и снова обернулся к сложившей руки на груди Микасе, чуть склонившись и говоря уже мягче. Широкая ладонь разместилась на ее плече. — То, что было с тобой, и то, что случилось с ним — совершенно разные вещи. — Одно и то же. — Микаса, ему четырнадцать лет. Нам было по десять. — И что? — возмутилась Микаса, сдвинув брови. — Если бы мне было четырнадцать, вы бы оставили меня в лесу? — Блять, — тихо выдохнул Эрен, на мгновение прикрыв глаза, чтобы снова взглянуть на нее. — Нет. Но в том и дело. Он здоровый лоб со сформированным мировоззрением, и формировалось оно в среде, в которой принято ненавидеть таких, как мы. — Но он же не знает, что… — Ты его перевоспитать хочешь или что? — пораженный ее упрямством, хмыкнул Эрен, выпрямившись. — Может и так. Эрен тяжело выдохнул и выпрямился, потерев переносицу. — Я ненавижу тебе отказывать, но это полный пиздец. Мы буквально на разведывательной миссии на вражеской земле. Этот дом — буквально, блять, штаб. Мы обсуждаем там вещи, которые нельзя слышать этому мальчишке. Как ты себе это представляешь? — Он работает на фабрике и учится, его целыми днями дома не будет, — упрямилась Микаса, еще больше злясь от осознания, что Эрен прав. Зеленые глаз окинул ее полным скепсиса взглядом. — Хорошо, даже если в теории предположить, что будет, как ты хочешь. Что дальше? Мы не пробудем здесь ни год, ни еще полгода. Что с ним будет дальше? Микаса захлопала глазами, опуская руки. Вопрос был непраздный, но вряд ли охуенно продуманный план обрадует Эрена. — Ну… — снова замялась, отводя взгляд в сторону. — Может быть, мы могли бы забрать его с собой. — Прошу прощения? — На остров, — выдохнула, прикрыв глаза. С обратной стороны век Эрен продолжал молчать, затем вдруг усмехнулся и с шорохом шагов послышалось тихо пораженное «ебать того рот». — Слушай, — покачал головой с вовсе не веселой улыбкой, — ты же умная, это я в тестах на интеллект вечно проебывался. Но почему-то теперь я тебе объясняю, что эта затея — бред сумасшедшего. — Если мы не научимся делать шаги друг к другу, война никогда не закончится. За такими детьми, как он, будущее, — снова начала распаляться Микаса, приблизившись к нему так, что почти уперлась в грудь. — Будет лучше, если он, едва поверив, что в мире есть что-то помимо дерьма, подохнет в приюте? — Я не знаю, что лучше, я не господь-бог, — сухо ответил Эрен, глядя сверху вниз, постепенно раздражаясь в ответ. — Я знаю, что ставить под удар вас и всю миссию из-за призрачного шанса, что этот пиздюк резко одумается — план из говна и палок. — Я виновата в том, что с ними случилось, — прошипела Микаса, сжимая кулаки. — Я сказала ему, что брату нужна поддержка, а не лечебница. — Ты сказала то, что ему нужно было услышать. От этого люди не умирают. А парню, к сожалению, не повезло, — Микаса поморщилась от вернувшейся в его голос холодности, с которой рассуждал о поселенцах в самом начале. — И это лишь следствие того, как они жили. В частности того, как радовались, что старший ребенок убивает людей на войне. Микаса горько усмехнулась, проведя ладонями по лицу. В груди неприятно ныло: от его холодности, от первой случившейся за долгое время ссоры, от своего одиночества в желании помочь и ощущении, словно творит полный идиотизм. Снова. — Обалдеть, — покачала головой, поднимая на него расстроенный взгляд, с трудом сохраняя улыбку на дрожащих губах. — Я почему-то думала, что ты меня поддержишь. Зеленый глаз поглядел в ответ, ни одной эмоции на холодном лице — только раздражение. — Я никогда не поддержу то, что угрожает тебе самой. — Мальчишка не сможет мне навредить, я… — А если он узнает все и решит сдать нас? Что тогда, ты найдешь в себе силы его убить? — Микаса округлила глаза, замерев. Эрен кивнул. — Вот именно. Тогда не говори и мне, как следует поступать, раз от меня зависит ваше благополучие. Если хочешь говорить с Ханджи, — продолжил он, не меняясь в лице, — я не останавливаю. Она командор, и решение за ней. Но просить за него я не стану, — Микаса стиснула зубы, затравлено глядя на него. В лице снова почудилась взрослость и твердость, к которой успела привыкнуть за первое время на материке. — И не надо так смотреть, — поморщился Эрен. — То, что мы вместе, не меняет факта, что у меня все еще есть обязательства, одно из которых защищать тебя в частности, а ты в последнее время так и лезешь в какую-нибудь задницу. — Прямо как ты в лучшие годы, — ощетинилась Микаса. — Не спорю. Но я был малолетним долбоебом тогда. — А сейчас ты жестокий взрослый, — поджала губы Микаса. Сказала прежде, чем успела подумать, осознав лишь, когда на лице Эрена отразилась непонятная эмоция. — Это я и без тебя знаю, спасибо, — с невеселой усмешкой кивнул он. Микаса тяжело сглотнула, ощущая, что от количества испытываемых омерзительных эмоций скоро стошнит. — Знаешь что, любовь моя, — без намека на веселость, усмехнулся Эрен, — шла бы ты с пацаном этим сначала поговорила, прежде чем мне что-то доказывать. До вечера, — кивнув напоследок, он развернулся и, не окинув больше взглядом, побрел прочь от кладбища. Микаса глядела вслед удаляющейся высокой фигуре, отчаянно сжимая дрожащие губы, решительно не зная, за что взяться и что сделать, чтобы хрупкий мир хотя бы на мгновение прекратил разрушаться в ее руках. Глотая жгучие слезы, застлавшие пеленой глаза, обняла дрожащее тело руками, вглядываясь вдаль. Там, над сотнями метров безликих могил с глухим гарканьем кружили черными тенями на фоне лазури кружили вороны.

***

Where are your legs that used to run, hurroo, hurroo Where are your legs that used to run, hurroo, hurroo Where are your legs that used to run Before you left to carry a gun I fear your dancing days are done Johnny, I hardly knew ye…

— «Johnny I hardly knew ya» — Joan Baez.

Но поговорить с Конрадом оказалось задачей не из легких. В день похорон, как ни околачивала двор семейства Циглеров, где он временно жил, так и не смогла найти его. Госпожа заявила, что он ушел рано утром по неким делам, и больше не возвращался. Засевшая комом тошноты в районе солнечного сплетения тревога погнала ее обратно к дому Марты, оцепленному только для вида несколькими столбами с предупреждениями о месте преступления, которое, разумеется, никто не собирался изучать. Все и так было ясно как день, таких случаев в поселении, оказалось, было не мало за все время, хотя ни один прежде не отличался подобной жестокостью. В некогда теплой и обжитой хижине встретила лишь глухая тишина и подсвеченные тусклым светом засохшие пятна крови, въевшиеся в половицы, стены, столы и печь. Ни единого звука, кроме глухого карканья ворон снаружи и поскрипывания распахнутой двери, которую опасалась закрывать, словно тогда напитавший воздух ужас пустого дома настигнет ее. В висках болело нещадной пульсирующей резью, заставляя морщиться застарелым воспоминаниям: ей снова девять, и в ее руках зажат лоскут ткани с новым изученным швом; ее отец содрогается в предсмертных конвульсиях у двери в луже собственной крови; ее мать, оросив фонтаном крови пол и стену, с глухим стуком ударяется об пол и, вздрагивая, затихает. В то время она даже не знала слова «предсмертная конвульсия», хватило и постепенно стекленеющих глаз, расплывающихся на половицах луж крови, криков и изломанных тел ее застывших навсегда родителей. Но даже то было вполовину не так жестоко, как произошедшее в доме Марты. Тяжело сглатывая подступавшую к горлу тошноту, бродила по дому, ощущая, словно из каждого угла доносится эхо криков, на которые никто не пришел; как хрустят под тяжелым сапогом кости; как чавкает изрубленная в лоскуты кровавая плоть. Целью пришедших в ее дом в детстве похитителей было убийство, похищение, продажа в рабство; Маркус же действовал совершенно иначе, для него убийство членов семьи, казалось, стало своеобразным ритуалом. И хуже всего было то, что он заставил младшего в течение нескольких часов глядеть на расчленение собственных родителей и бабушки, словно пытался научить чему-то. Возможно, лучше бы просто убил. Даже увидев вполне обычную по меркам их мира смерть родителей в детстве, она так никогда и не оправилась до конца, но Конрад видел совершенно иное. В дверном проеме родительской спальни, дальше которого не рискнула зайти, пустовала узкая покосившаяся кровать, насквозь пропитанная бурыми пятнами. Кровь была на потолке, стенах и даже треснувшем стекле единственного окна комнаты, и было страшно даже представить остервенение, с которым Маркус орудовал ножом над телами своих близких. Те вряд ли сопротивлялись: обычные гражданские, недоедающие, болезненные от тяжелой работы на фабрике, едва ли могли противопоставить что-то солдату с военным опытом за плечами. И все же, вглядываясь в выцветшие фотографии самого Маркуса в военной форме и Курта в молодости, не могла понять, что заставило его так озвереть, ведь, судя по рассказу Конрада, брат не бредил, будто убивает жителей Средневосточного или островных ублюдков. Он знал, что в его руках извиваются в предсмертной агонии его же родные. Находиться в этом доме было решительно невозможно. Еще хуже стало, когда разглядела неубранные осколки костей на месте, где лежал кто-то из родителей. Но так и не ушла, продолжала, глотая слезы и тошноту, шепотом просить прощения, сама не зная за что, у тех, кто уже не услышит, судорожно сжимая в пальцах найденную в единственной нетронутой комнате — спальне Конрада и Марты — игрушку, старого, плюшевого медведя с одним глазом и пятнами засохшей крови. Много лет назад, что осознала сильно позже трагедии, в той резне в хижине потеряла не только родителей, но и брата, так и не родившегося на свет. Микаса слабо понимала работу организма при беременности, но отчего-то была уверена, что смерть ребенка была не менее мучительной, чем смерть живых. Утешала себя лишь тем, что он, не родившись, не был обречен раз за разом терять близких, оглядываться на следующую по пятам смерть, пачкать руки в крови и лишаться сна из-за ночных кошмаров. Он умер лишь один раз, и смерть в этом мире вполне заслужено была более легкой долей, чем жизнь. И тем не менее, не могла не думать о том, что было бы, родись он раньше. Когда-то она видела его и в Эрене, и в Армине, но отчего-то легче всего могла представить своим настоящим младшим братом едва знакомого мальчишку, которого учила грамоте. И вновь не уберегла. Домой вернулась в тот день только к вечеру, так и не найдя мальчишку ни в домах соседей, ни на кладбище. Изнутри пожирала тревога, что явно отразилось напряжением на понуром лице, когда присоединилась к остальным за ужином. Эрен тоже не отличался словоохотливостью, лишь периодически кидал на нее взгляды, которые не пыталась прочесть. Было стыдно, что наговорила дерьма; стыдно, что отталкивала, когда их время вместе и так было ограничено; но, черт возьми, не считала, что не права в своем желании помочь мальчишке, у которого не осталось больше никого в этом мире. Ханджи без умолку болтала о слухах с рынка, что брат Конрада и есть тот самый маньяк, который вырезал военных и чиновников в городе. По крайней мере большая часть поселения и горожан с радостью подхватили эту версию, не опровергнутую полицией, для собственного успокоения. На пару с Оньянкопоном, дружески толкавшего Эрена плечом, не забывала подтрунивать над кислыми лицами, намекая на первую ссору молодых. Покинуть стол пришлось, едва притронувшись к своей порции — слишком тошнотворным комом распирало изнутри от разъедавшего изнутри ужаса на фоне привычной смешливой непосредственности старших товарищей. Но и лежа в горячей ванной, в нелепой попытке смыть с себя отвращение и чувство вины, не могла избавиться от навязчивых мыслей о пропавшем мальчишке, перебирая варианты от самоубийства до «допроса», с которого так часто не возвращались люди. Из мыслей лишь на мгновение вырвал глухой стук двери. Эрен вошел молча, окинув коротким взглядом, и так же немо поставил ее едва тронутую порцию ужина на низкий табурет у ванны прежде, чем уйти. Только сильнее полоснуло чувством вины. Разморенная водой и усталостью нашла в себе силы только, чтобы доползти до своей кровати, кинув короткий взгляд на Эрена, читавшего в своем углу. Раздеваясь, чувствовала на обнаженной спине его взгляд, но так ничего и не сказала, укладываясь под тонкое одеяло. Время вряд ли перевалило за девять часов вечера, над горизонтом остаточными всполохами все еще пылали розоватые мазки облаков, но сил проживать этот день дальше решительно не осталось. Не могла согреться, несмотря на тепло за окном и в доме; сон упрямо не шел, как ни пыталась устроиться, топя в себе по-детски жалкое желание расплакаться. От противоположной стены исходило мягкое рыжеватое свечение лампы, что тоже вовсе не помогало настроиться на сон. Наконец, не выдержала и повернулась, останавливая взгляд воспаленных глаз на точеном профиле мужского лица. Совсем невозмутим и чудовищно спокоен, таким видела его очень редко, потому продолжала завороженно разглядывать уверенность в чертах его лица, сдержанную силу, скрытую под отливающей теплой бронзой кожей. Установившуюся тишину нарушал лишь периодический шепот страниц старой книжки да сонное пение ночных птиц за окном. Широкая грудь мерно вздымалась от глубокого дыхания, темные волосы, убранные в узел, отливали теплым оттенком меди, длинные ресницы неслышно смыкались от редкого моргания. Стало совсем тоскливо глядеть на него, настолько спокойного, сильного и уверенного, варясь в удушливом яде собственного бессилия и отчаяния. Нехарактерно для себя, совсем не привычно, допустила крамольную мысль: может, он сможет защитить от этого мрака? Он выглядит достаточно взрослым и мудрым, словно древнее божество, а она чувствовала себя совершенно глупым и потерянным ребенком. Сдалась. Наплевав на гордость, все же поднялась и, как была, почти раздетая, прошла на его сторону, чтобы под осевшим на коже внимательным взглядом, молча юркнуть на свободную половину кровати, неловко обнимая себя руками, ощущая всем туловищем исходящее от Эрена живое тепло. Была благодарна, что он не стал никак комментировать ее жест, лишь сполз чуть ниже, чтобы обвить одну руку вокруг ее обнаженной спины и прижаться щекой к макушке. Микаса податливо прильнула теснее, уложив голову ему на грудь, постепенно успокаиваясь ощущением родного тепла, объявшего все тело. Вскоре провалилась в сон, убаюканная негромким голосом, который читал о защитнике человечества, что бессмысленно пытался наставить людей на путь истинный. На следующее утро Конрад все же объявился. Пришла к дому Циглеров, уже ни на что не надеясь, но, подходя, обнаружила во дворе щуплого мальчишку с нездорово серой кожей. Тот как ни в чем не бывало развешивал белье с миловидной девчонкой своего возраста, и они оба явно опешили, когда Аккерман примчалась на двор. — Ты, — выдохнула Микаса, но запнулась, уловив покровительственные, едва ли не родительские нотки в своем голосе. Пришлось прокашляться и глубоко вдохнуть, чтобы продолжить спокойно. — Где ты пропадал? Я весь день вчера искала. Светлые глаза округлились, и Микаса только тогда обратила внимание на отчетливые синяки под ними. Конрад переглянулся с темноволосой девчонкой. Та подхватила с земли пустой таз из-под белья и, напоследок окинув взглядом, удалилась в сторону дома. — Вы искали меня? — удивленно повторил он, вернув свой взгляд на Аккерман. Щуплые длинные руки отпустили края влажной белой простыни, разместившейся на веревке. Микаса смазано кивнула, тут же растеряв всю решимость. — Я… простите, — вздохнул он, потерев шею. — Стоило предупредить. Были дела, но теперь все хорошо. Микаса недоверчиво сдвинула брови, вглядываясь в его болезненное, но на удивление спокойное лицо, абсолютно уверенное, словно не он всего несколько дней назад лишился в одночасье всей семьи и стал свидетелем кровавой расправы над самыми близкими. — Мне нужно с тобой поговорить. Очень серьезно, — добавила Микаса, разглядев недоумение на его лице. Конрад вновь вздохнул, оглянулся на дом и вытер влажные ладони о длинную рубашку. — Хорошо, только не очень долго, мне нужно помочь госпоже Циглер с обедом. Микаса кивнула и вывела его за ворота, подальше от двора, где могли услышать больше, чем следовало. Каждый шаг по высокой траве вглубь кромки заросшего пустыря позади участка, казалось, отдавался биением сердца в самом горле, бередя мысли сомнениями, правильно ли вообще поступает. Солдат никогда не должен забывать, кто есть враг, и она, похоже, напрочь забыла об этой заповеди. Их шаги стихли в паре десятков метров от дома Циглеров, где вдруг заголосили хилые куры, вывалившиеся из курятника на кормежку. Микаса неловко поежилась, сжимая пальцами ткань платья и щуря глаза. Снова до смешного погожий денек, а ощущение такое, словно внутри выпилили сквозную дыру, и гуляет шквалистый ветер. Конрад сунул руки в карманы поношенных брюк и молча уставился в ответ. Слабо улыбнувшись. Вроде и был похож на себя, но словно совершенно другой. Трава зашуршала, щекоча обнаженные ноги колкими стеблями, от раскинувшейся вдали кромки черного леса юркими тенями отделились пуганные птицы. — То, что я сейчас скажу, скорее всего прозвучит как безумие, но прошу выслушать, — предупредила Микаса. Мальчишка чуть сдвинул брови, посерьезнев, но согласно кивнул. Сделала глубокий вдох, как перед погружением на глубину, чем оно и являлось, ведь каждым своим действием все сильнее топила себя же в дерьме. — Я знаю, что у тебя больше никого не осталось, и знаю, что госпожа Циглер не сможет оставить тебя у себя насовсем, — Конрад непонимающе поглядел на нее. — Но я не хочу, чтобы тебя отправляли в сиротский приют. Тебе там точно не место, — тонкие пальцы нервно сжали тонкую ткань подола, болезненно пульсирующей жилой билось в саднящей грудной клетке. — Я хотела предложить тебе пожить у нас, если хочешь. Мои, конечно, не в восторге будут, но, думаю, смогу их убедить. Они хорошие люди, — поспешила заверить Микаса, едва заметила разлившееся на лице мальчишки удивление и сменившее его понимание, сложившее бледные губы в грустную полуулыбку. — Вы всегда были так добры к нам, госпожа Шварцвальд, — печально выдохнул он. Микаса вздрогнула от странной реакции. Ждала от него шока и выяснения деталей, хотя бы замешательства, но не этого. — Плевать. Так что ты скажешь? Конрад, помедлив, сорвал травинку и задумчиво принялся перетирать ее в пальцах. — Скажу, что благодарен вам, но… Вам не нужно переживать, я не попаду в приют, — вскинув взгляд, уверенно произнес он, и почему-то от его уверенности стало еще больше не по себе. Он все меньше походил на того смешливого хилого мальчишку, которого учила писать и который с таким восторгом несся навстречу. — Я уже выбрал свой путь и буду ему следовать. Микаса тяжело сглотнула налившую внутри тревогу, осознав мгновенно, как сильно пересохло в горле. — Какой еще путь? Светлые глаза глядели решительно. — Я вступлю в ряды нашей армии и уничтожу всех врагов. Возобновившийся шум крови в ушах заставил усомниться в верности услышанных слов. Серые глаза так и застыли, округлившись. Ожидала, что возникшей паузы хватит Конраду для пояснения своей странной фразы, отдавшейся в памяти слишком хорошо знакомым мальчишеским голосом, но он продолжал молча глядеть в ответ. — Чего?.. — прошептала, едва слыша саму себя. Ощущение уходящей из-под ног земли уже давно перестало посещать после всех пережитых потрясений, но мальчишка умудрился вернуть его одной лишь своей фразой и решительным взглядом. — Я поэтому вчера не был в поселении, ездил в город с одним из вернувшихся солдат, — пояснил Конрад, — подавал документы на зачисление в марлийскую армию. — Зачем? — сглотнув пересохшим горлом, пролепетала Микаса, едва понимая смысл его слов. Мальчишка недоуменно выгнул брови. — Чтобы сражаться на войне, конечно, — сказал так, словно это было само собой разумеющимся фактом. — Если успею, то отправят в Средневосточный. Если нет, то будем сражаться с островными. Когда-то же мы должны до них добраться. Прилив одолевшей слабости показался таким сильным, что едва не пошатнулась, прикрыв глаза. Живот залило жаром возобновившейся тревожной тошноты, мгновенно вспотели ладони, покрылась холодным липким потом ужаса спина под тонкой тканью платья. Она беспомощно втянула носом разгоряченный воздух, моля свое тело держаться. — Зачем тебе это? Ты разве не видел, что случилось с братом? — Именно поэтому я и хочу пойти, — решительно отозвался Конрад, и, раскрыв глаза, едва смогла разглядеть в его лице намек на того мальчишку, которого знала еще неделю назад. Теперь из глубины светлых глаз и совсем еще детских черт глядел кто-то совсем не знакомый, горящий маниакальным желанием совершить непоправимое. — То, что сделал Маркус, было жестоко. Это… — он глубоко вдохнул, борясь с подступившими к горлу эмоциями, сделавшими голос сдавленным. Упрямо покачал головой, отгоняя навязчивые слезы. — Но он показал мне. Показал, что будет, если мы не будем бороться. Мой брат никогда бы не совершил подобное, если бы с ним не сотворили нечто, о чем мы можем только догадываться. Я хочу своими глазами увидеть, я хочу отомстить за него и всех, кто вынужден страдать взаперти в нищете и грязи. Микаса невольно вздрогнула, поддавшись вырвавшемуся из горла смешку, затем еще одному, заставившему снова содрогнуться, а глаза налиться влажным жаром. — А причем тут люди, на которых напала Марли? — хрипло рассмеялась она, ощущая, как самообладание выскальзывает из рук. — Если хочешь мстить, то иди в столицу, ищи тех, кто развязывает эти войны и отправляет эльдийцев жить в работных лагерях. — Неужели вы не понимаете? — удивился будто вполне искренне, приподняв светлые брови. — Я знаю Маркуса, он бы никогда не пошел убивать невинных людей. Вы ведь сами понимаете, госпожа, что ему не пришлось бы убивать, если бы этот мир не был населен мерзостью вроде островных дьяволов и им подобных. Не было бы никаких войн, если бы в мире не существовало таких людей, — он поморщился, и Микасу заново прошиб холодный пот, расползшийся по спине, отдалось болезненной резью за ребрами. — Мы ведь всю жизнь расплачиваемся за чужую мерзость. Если бы ее не было в мире, мы бы не жили так, — он окинул рукой бесплодное унылое пространство поселения. — Теперь я знаю свой путь, брат показал мне. Мой путь — бороться и помогать очистить этот мир от грязи, за которую мы столько лет расплачиваемся. Виски прострелило резкой болью. «Я хочу вступить в разведкорпус и поубивать всех гребаных титанов». И снова. «Если ты не будешь сражаться, тебе ни за что не победить». Микаса прикусила губы, что сами собой дрожали в истерической улыбке, пока ужас все больше накатывал, снедая изнутри. — Госпожа Шварцвальд, вы… вы в порядке? — Микаса замотала головой, тихо рассмеявшись и шмыгнув носом, отошла в сторону, накрывая горячий лоб ладонями. Не замечала, что щеки успели намокнуть, не могла поверить в реальность происходящего, в жестокость, с которой одни и те же эпизоды из ее жизни повторялись снова, копируя друг друга в точности. Разве что тогда, в детстве, крикливый мальчишка вознамерился убить неизвестных чудовищ, а не живых людей, совсем таких же, как и он сам. — Нет, это какой-то бред, — протянула Микаса, отчаянно цепляясь за последнюю нить здравого смысла, надеясь, что не разорвет от заалевшей внутри адской боли. — Ты не понимаешь, что говоришь. Это ведь все они, все гребаное правительство, — выплюнула чуть громче нужного, указав рукой в сторону, словно там стояли все представители марлийской военной верхушки. — А если завтра скажут, что семья Циглеров, у которой ты живешь, — это злейшие враги и причина всего зла, ты и их пойдешь уничтожать? Этим людям выгодно нарекать других людей тварями и врагами, чтобы отправлять все больше солдат на смерть. На вас им абсолютно насрать. Взгляд светлых глаз вдруг подернулся неприкрытой враждебностью, сдвинулись светлые брови. На мгновение показался столь похожим на старшего брата, что сделалось жутко. — Я уважаю вас, госпожа, — неожиданно твердо заговорил, — но не считаю правильным говорить такие вещи, когда наша страна находится в состоянии войны. Не нам, гражданским, судить о тяготах военной службы и политики, — Микаса едва подавила в себе желание истерически рассмеяться над его замечанием. Едва ли известие о том, что она не понаслышке знает о войнах, обрадовало бы его. «Он здоровый лоб со сформированным мировоззрением, и формировалось оно в среде, в которой принято ненавидеть таких, как мы… А если он узнает все и решит сдать нас?» — эхо голоса Эрена, не менее жестокого и решительного, отдавалось в опустевшей голове, давило, словно огнем на и так развороченную рану. Неужели был прав? Нет. Микаса упрямо помотала головой в ответ на собственные мысли. — Ты ведь совсем не знаешь этих людей, — тихо проговорила Микаса, склонившись ближе в последней попытке образумить его. — Они могут вовсе ничем не отличаться, у них тоже могут быть семьи и любимые. Что, если бы… — это было слишком рисково, настолько, что внутри забилось отчаянно ускорившимся вмиг сердцебиением. — Что если бы я была с острова? Или кто-то из наших соседей? Из тех, кого ты хорошо знаешь. Что тогда? Вопреки опасениям, Конрад лишь поморгал несколько раз и вдруг расплылся в добродушной улыбке. — Скажете тоже, госпожа. Вы ведь совсем не похожи на тех островных дьяволов. Вы добрая и умная женщина, не принижайте себя так. Микаса неверяще глядела в его все еще совсем детские глаза. Могла бы — уже давно взвыла, избила бы его так крепко, чтобы и думать забыл о подобной чуши, но решимость в его взгляде говорила об одном — за последние несколько дней он успел вырасти и умчаться гораздо дальше, чем за несколько месяцев их знакомства. И вернуть его оттуда было уже решительно невозможно. — Вы не переживайте, — мягко продолжил он, сочувственно глядя на ее перекошенное ужасом и разочарованием лицо. — Мы еще встретимся. Я вернусь с войны героем, только расправлюсь с чумазыми и с островными чертями — мигом обратно. Брата из лечебницы заберу, дом построим заново, будем с вами соседями. — Зачем тогда все это было? — устало прикрыв глаза, выдохнула Микаса. — Зачем я учила тебя писать, зачем мы читали, зачем говорили о всяком… — Чтобы я дошел до этого момента. Вы научили меня видеть ценность этой жизни, — улыбнулся он, и Микаса с трудом приподняла налитые свинцом веки. Его слова вонзались в и без того обожженную плоть раскаленными кольями, словно до этого было мало. — До вашего появления, я и не замечал, как удивителен наш мир, как огромен. Но теперь понимаю, что за него действительно стоит сражаться. — Ты не будешь сражаться, — горько усмехнувшись, поглядела в сонно колыхающуюся высокую траву. — Навыков у тебя нет, учить не станут. Вколят сыворотку, превратят в титана и кинут в самую гущу сражения, — серые глаза поднялись выше, замерев на чуть дрогнувшем мальчишеском лице. — Ты вряд ли вернешься назад. Ты погибнешь там. — Ну и пусть, — решительно кивнул. — Значит, я послужу для общего дела. Здесь еще много мальчишек и девчонок, которые никогда не знали другой жизни. Я хочу стать тем, кто поможет им не только узнать о ней, но и стать ее частью. Ну, конечно. Он всего лишь хотел спасти своих близких от врагов. Микаса устало усмехнулась, не пытаясь стирать струящиеся по щекам слезы. — Значит, тебя не переубедить? Конрад усмехнулся в ответ. — А вас можно было бы переубедить, если бы вашим дорогим людям угрожала опасность? Если бы они столько лет терпели боль и унижения? Микаса прикрыла глаза, покачав головой. В тишине гуляющего по полю ветра почти слышала, как медленно обрывается последняя связующая нить, за которую отчаянно держалась все это время в попытках обнаружить другой путь. Оказалось, его не было с самого начала. Мучать мальчишку и саму себя дальнейшими разговорами не было никакого смысла, потому, распрощавшись, приняла единственно верное на тот момент решение, к которому не прибегала никогда раньше. Нажраться поселковым пойлом на поминках семейства Марты и забыться от всеобъемлющего ужаса действительности, которую была не в силах изменить, казалось не самым плохим выходом из ситуации. По крайней мере не придется болтаться по поселению одной, сгорая от безумия собственных мыслей; не придется возвращаться домой рано, не придется видеть зеленые глаза и задыхаться от боли осознанием, что так и не смогла найти способ изменить этот мир, чтобы у Эрена появилась возможность прожить в покое хотя бы последние четыре года. Все было бессмысленным с самого начала… Пение раскатистых старушечьих голосов в амбаре, тускло освещенном лучами солнца сквозь щели в стенах и керосинками, достигало слуха будто издалека, сквозь плотную толщу воды, раздавившую ее тело, все же опустившееся на самое дно. Отчаянно барахталась не один год, пытаясь оставаться если не на поверхности, то хотя бы наплаву, но подземное течение все же утянуло в омут, придавив невыносимой тяжестью ослабшее кукольное тело ко дну. Глупое, бессмысленно сильное тело, которое лишь в очередной раз напоминало о бесполезности всей ее силы, если она не может спасти самых дорогих. Оттого решила отравить его до отказа, вливая в себя омерзительную на вкус прозрачную жидкость, разъедавшую глотку и нутро удушливым жаром. Но блаженное расслабление будто вовсе не предполагалось, не расстилался вязким облаком туман в голове, как должно было быть от алкоголя. Старухи продолжали раскатисто петь про солдата, призванного на службу, десяток стариков шумно роптал о неизвестных вещах, заливаясь слезами и самогоном за длинным столом, а перед глазами все ярче расцветали обрывистые образы развороченных тел. Она не смогла спасти своего брата, найденного в чужом мальчишке, уже во второй раз; не смогла осадить горячное до самоубийственности, уже слишком хорошо знакомое желание бороться с неким злом, причиной всех бед. Во второй раз. Мальчишка не вернется с войны. Через несколько дней она проводит его до ворот поселения, где увидит в последний раз. А он во весь опор помчится защищать будущее своего народа от мерзких тварей, не отличавшихся от него самого абсолютно ничем. Частые повторения Ханджи, что их миссия на материке называется разведывательной, а не гуманитарной, набили оскомину, но все вышло именно так, как и предполагалось, по плану Армина. Они действительно узнали людей, живущих за морем и искренне желающим им смерти. Только Микаса, опрокидывая в себя второй стакан омерзительной жидкости, осознала, что предпочла бы не знать их, как и не знать очень многих других вещей в своей жизни. Ведь оказалось, что эти люди действительно не отличались от них ничем: они так же годами жили взаперти; так же мечтали о другой жизни, которую подглядели совсем рядом с собой; они так же любили близких, ненавидели врагов. Разница была лишь в том, что их врагами стали бывшие собраться, которых едва ли отличали от обычных чудовищ, лишь принявших человеческий облик. Конрада было бессмысленно убеждать в обратном и учить. Он и так все знал: он знал, что этот мир большой и сложный; он знал, что каждый человек рожден в нем свободным; знал, что его народ был несправедливо лишен права на этот мир врагами, что перекрыли им кислород; он знал, что без борьбы ни он, ни его собратья так никогда и не выйдут за ограждения, не вдохнут полной грудью; он знал, что пока на земле существует хоть одно чудовище, угрожающее его народу, им никогда не стать свободными. Не знал он только, что после убийства каждого чудовища, его мир не изменится, как не изменился и мир островных дьяволов, перебивших титанов — своих, казалось, главных врагов. Он не хотел смертей, не хотел крови и боли, он лишь хотел защитить своих, хотел победить врагов и выйти за пределы ненавистных заборов, ведь Микаса сама настойчиво рассказывала, что жизнь не ограничивается лишь клочком грязной земли, нищетой и кучей дерьма за домом. И в этом его желании не было ничего неправильного, ничего жестокого. История старая, как сам мир. Оттого становилось невыносимо тошно, еще более тошно, чем от омерзительного самогона, обжегшего пищевод. А опьянение все не наступало. С глухим стуком поставив с трудом опустошенный стакан на край стола, Микаса приняла протянутую знакомым стариком краюху хлеба, чтобы перебить омерзительный привкус спирта во рту. Пятерка старух с кладбища, являя собой причудливое смешение красно-черных цветов, вздохнув, затянула сильными раскатистыми голосами новую тоскливую песню.

«Все люди живут, как цвяты цвятут,

А я малада, вяну как трава»…

Сидящие за столом старики все чаще всхлипывали покрасневшими носами, все больше морщинистых натруженных рук взмывало в воздух, чтобы накрыть красные от слез лица. Испещренные бороздами старости лица болезненно морщились, глядели влажными глазами по сторонам, приваливались друг к другу в поисках человеческого тепла, тихими скрипучими голосами вторили льющейся загробной песне из темного угла. Микаса с глухим стуком откинула голову на шершавую стену барака за спиной. К горлу подступали непрошенные слезы, которые изо всех сил старалась сглатывать, но от бессмысленных попыток только сильнее трещала голова, только отчетливее пульсировало рваной раной в груди, шумело в ушах пульсацией крови в отвратительно живом и бессмысленном теле. Она прекрасно знала, что теперь будет. Будет война, настоящая, не только на словах, с настоящими людьми. Будут реки крови и периодические победы, которыми они буду обеспечивать себе мнимый покой на ничтожно малый срок, чтобы затем снова сражаться со всем внешним миром. Эрена будут гонять как собаку по все новым военным базам, чтобы уничтожал угрозу, а с ним — Армина. И однажды, спустя четыре года он сгорит, загнанный постоянными боями, истощенный собственной силой, выдохшийся, покажется всем, что он просто человек, а они и не верили. А за ним последует и Армин. И тогда, однажды она останется совсем одна. Остров все равно уничтожат, но она полезет в петлю раньше, не в силах прожить и дня без своей семьи. Покончит с собой, вспоминая жалкие несколько месяцев на чужой земле, казавшейся очень извращенным и жестоким раем, в котором посчастливилось хотя б на мгновение пожить обычной человеческой жизнью.

«Наши руки грабли, наши глазы — ямы…

Аллилуйя, слава тоби боже».

А затем, когда от острова останется лишь развороченный взрывами клочок земли, пропитанный кровью умерших островитян, остальной мир продолжит искать себе врагов и грызть друг другу глотки. Не успокоит жажду крови никогда, хотя бы потому, что убивать себе подобных — это, блять, любимый досуг человеческого существа и способ утверждения своих прав на саму жизнь. Все было бессмысленно. Их бесконечные попытки копаться в дерьме и найти в этом занятии смысл все же оканчиваются неудобной правдой — смысла изначально не было ни в чем. Они просто его выдумали, лишь бы не было так тоскливо. Не было смысла убивать титанов, терять жизни, раз титаны были лишь оружием главного врага. Не было смысла бороться с этим врагом, коль скоро вся эта борьба не приведет ни к чему, кроме новых потерь, и пониманию, что люди с другой стороны баррикад всего лишь точно так же хотят свободы и покоя. Не было смысла показывать им другую сторону жизни, раз она им все равно не светит, потому что мир устроен на постоянном порабощении одних другими. Не было смысла приезжать сюда, ведь они не узнали ничего, кроме способа, которым их собираются умертвить. Не было смысла выживать в стольких боях и спасать своих самых близких, чтобы испытать только еще больше боли и узнать, что им грозит неизбежная смерть, с которой никак не совладать. В горле налился болезненный ком, который никак не удавалось сглотнуть, до того распирал, что мешал дышать. Жмурила глаза, нервно кусая саднящие губы. Как бы вытравить это омерзительное ощущение пульсирующей разорванными краями раны внутри? Еще мама со своими дурацкими россказнями в детстве. Мол, вырастет однажды, встретит красивого доброго мальчика, выйдет замуж, заживет с ним в любви и покое в собственном теплом и уютном доме, где будет много друзей и каждый день — запах луговых цветов. Будто проживут долгую жизнь до самой старости, не зная бед. Все это бессмысленное ненужное вранье, которое обратилось пеплом ровно в момент, когда мать рухнула на пол, истекая бьющей фонтаном кровью. Стало прахом, когда всегда теплые и ласковые руки ее родителей сложили на груди, опуская их неподвижные холодные тела в гробы, чтобы закопать, словно сам их вид был оскорбителен для живых. И каждый прожитый год приносил все больше свидетельств того, как безбожно врала собственная мать все ее детство. Хуя с два. Если бы она с самого начала знала, что из себя представляет жизнь, бросилась бы на похитителей первой, чтобы топор распорол ей живот насмерть. Это было бы более человечно. Все еще не в силах сделать вдох, протянула дрожащую руку к услужливо наполненному стакану на краю стола. Тонкие пальцы обхватили холод поцарапанного стекла, огнем спирт скользнул вниз по горлу, разъедая все внутренности, заставляя болезненно морщиться. Ну и пусть, пусть, пусть! Пусть будет так больно, что не останется сил на мысли, пусть все ее тело разорвут на куски медленно и мучительно, пусть жгут наживую — это и вполовину не будет так невыносимо. Мать явно не предупреждала, что однажды она искренне будет желать смерти, лишь бы просто не чувствовать ничего. Беспомощно поджав ноги к груди, уткнулась горячим лбом в колени, сжимаясь на краю лавки в жалкий пульсирующий болью комок, вздрагивая судорожно, выжимая из себя хоть слезинку, но вместо рыданий продолжало лишь невыносимо ныть за ребрами, выжигать изнутри, выворачивать наизнанку, но не позволяло хотя бы на мгновение свободно вдохнуть и обессиленно упасть. Словно вся мощь ее тела разом обратилась против самого себя, вознамерилась выжать столько боли, сколько вообще способна вытерпеть, не потеряв рассудок. — Ну, полно, дитятко, — вдруг мягко заговорил скрипучий голос, в котором с трудом узнала старика, которому растирала спину травяными мазями. Тощая рука по-отечески легла на мелко дрожащие плечи, не нашла даже сил отодвинуться от него. — Много пережили, и это переживем, — Микаса зажмурилась, стараясь не слушать его успокаивающий голос, от которого каждая открытая рана шипела и пенилась, словно плеснули кислотой. — Как говорится? Если возможно, да минует Меня чаша сия; но не как Я хочу, но как Ты… Господь все видит. Микаса оскалилась, пряча лицо в коленях. Видит? Она бы очень хотела на это надеяться. Хотелось бы, чтобы он так же хорошо слышал, потому что накопилось достаточно, чтобы рассказать ему о всем том дерьме, которое он допустил. Хотелось бы, чтобы он так же чувствовал боль, потому что невыносимой настигшей ее агонии явно хватило бы с лихвой, чтобы умертвить его раз и навсегда, как он убивал раз за разом ее близких. — Ты попей, дитятко, оно душевные раны лечит, — старик услужливо наполнил опустошенный стакан. С обратной стороны исколовшего все тело шипами кокона продолжали шуметь голоса стариков, лились раскатистые тоскливые песни. Если представить, что в этот день, похоронив, поминали все разломанные надежды и просранный мир, становилось лишь слегка легче. С трудом отцепив одеревеневшую руку от дрожащих ног, Микаса подтянула стакан к губам. Может, сегодня все же удастся сдохнуть.

***

Love of mine

Someday you will die

But I'll be close behind

I'll follow you into the dark

No blinding light

Or tunnels to gates of white

Just our hands clasped so tight

Waiting for the hint of a spark

If Heaven and Hell decide that they both are satisfied

Illuminate the NOs on their vacancy signs

If there's no one beside you when your soul embarks

Then I'll follow you into the dark…

— «I will follow you into the dark» — Death Cab for Cutie.

Когда тяжелые шаги гудящих ног, наконец, привели к порогу дома, на подернутом сиреневой ночном куполе уже тускло мерцали первые звезды. И ночь снова безлунная, тихая, только привычно шумел извечный рокот насекомых в высокой траве, где-то одиноко квакала лягушка. То ли опьянение, то ли усталость взяли, наконец, свое — в голове разлился вязкий туман, такой же плотный, как тот, что завис молочной взвесью над полем, что пересекала по дороге домой; все тело налилось тяжестью, обрело вес и подернулось тупой болью, которая больше не ранила до желания разорвать себе грудь ногтями, но и не отступала, словно медленно, тщательно пережевывала онемевшую плоть внутри. В сиреневой полутьме заново выросшая трава во дворе казалась синей, маячки рыжих окон сонно светили в ажурных тенях спящих деревьев. Подойдя к старой деревянной калитке, замерла; узкие ладони легли на шершавое поросшее мхом дерево, глаза замерли на мягко горящем треугольнике мансарды. В окнах первого этажа едва различимыми тенями мелькали фигуры близких и хорошо знакомых людей, товарищей, с которыми хлебнули достаточно дерьма. Наверняка, Ханджи снова активно жестикулировала по поводу услышанной по радио научной программы, или Оньянкопон терпеливо учил правильно передвигать ноги под причудливый материковый джаз, как он называл эту странную музыку; внутри наверняка было тепло, пахло уютом, свежим ужином и сладким ароматом цветущих деревьев. Отчего этот самый господь не мог просто подарить им эту обычную неторопливую жизнь? Разве так много — просто возвращаться к семье, в звуки смеха и разговоров, утопать в родных объятьях, негромко говорить, приветствуя скорую ночную темноту? Разве так много просил каждый, кто вынужден был доказывать свое право на возможность дышать одним воздухом со всем остальным миром? Калитка тихо скрипнула за спиной, стукнула, закрытая на засов. Шорох нетвердых шагов в высокой траве, ласкавшей голые коленки, довел до ступеней деревянного крыльца, но так и замерла, молча вглядываясь в тусклые отблески краски, которой Оньянкопон и Эрен красили половицы не так давно. А они с Ханджи мыли окна. Совсем как настоящая семья, которая пытается поддерживать свой дом в порядке, совсем как простые люди, которые не знали точного веса мечей и винтовок. Отчего-то никак не могла поднять ногу, чтобы сделать шаг. Как она взглянет ему в глаза? Как скажет, что теперь надежды нет, что она все проебала, потому что изначально ничего не могла изменить? Как скажет, что они обречены, и он неизбежно сгорит на службе у собственной родины, защищая ее снова и снова, пока его не выкинут на свалку как сломанный механизм? Как скажет, что хочет лечь в яму уже сейчас и больше не подниматься? Как скажет, что любит его настолько сильно, гораздо больше жизни и кого-либо другого в этом мире, но не может его спасти? Микаса прикрыла глаза, с трудом возвращая в норму разогнавшееся дыхание. Ему не нужно говорить, он и сам все это знает. — …вот бы хоть раз поглядеть на такое, — мечтательно протянул голос Ханджи, тут же оборвавшись звучным прихлебыванием чая. — На море? — удивленно переспросил мужской голос, зашуршали листы газеты. На фоне раздались голоса дикторов радио. — Да на фитопланктон этот. Представляешь, идешь ночью, а вода голубым светится — красота, должно быть, невероятная. — В Либерио это ежегодное явление, — отозвался Оньянкопон, улыбнувшись, судя по голосу. Тихо стукнула чашка, отставленная на стол. — С июля по август бывает, идешь по берегу, на него волны набегают, и прямо будто все исколоты яркими голубыми точками, как сеть накинули. А потом, как схлынет, будто светящиеся песчинки на берегу остаются. — Да-а, придумала же природа, — протянула Ханджи. Микаса, все время подслушанного случайно разговора прижимавшаяся к стене рядом с дверью гостиной, неслышно выглянула из-за дверного проема. В уютном рыжем свечении Оньянкопон листал газету, расположившись на диване; Ханджи, привалившись головой к крепкому плечу, вслушивалась в передачу и что-то расписывала в своем блокноте, в котором обычно писала только о титанах. Но теперь, когда мир оказался куда больше человекоподобных гигантов, эти страницы наверняка хранили еще много удивительных фактов о мире вокруг. — Сгонять бы туда разок, — вздохнула женщина и взъерошила распущенные длинные волосы, отливавшие бронзой, — да теперь хуй куда выпустят. Оньянкопон мягко усмехнулся, дружески похлопав по колену, и отозвался негромким «когда-нибудь». Микаса вновь прижалась спиной к стене, взгляд замер на едва подсвеченной тусклым светом из гостиной первой ступеньки лестницы на второй этаж. В грудь вновь загрызло прожорливой пастью ненасытной твари, которая пережевывала ее плоть заживо. Она едва поняла из слов Ханджи и Оньянкопона, о чем шла речь, но отчего-то острое желание увидеть этот самый «фитопланктон», чем бы он ни был, отдалось новой волной жаркой боли за ребрами. Армину бы наверняка понравилось. Может быть, даже Эрену. Взгляд серых глаз скользнул по темной лестнице, которая вдруг показалась невыносимо длинной и непреодолимой. Словно по ней она будет идти сдаваться, растеряв веру, надежду и силы. Если расскажет ему, произнесет вслух, то уже точно ничего нельзя будет исправить. Пока слова не выпали сквозь ее искусанные губы, может быть, можно было притвориться, что ничто не предрешено. Медленно втянув носом теплый пропахший свежим ужином воздух, Микаса отлипла от стены и тяжелым шагом направилась к лестнице, не слыша донесшихся в спину приветственных возгласов Ханджи. После темного коридора второго этажа, по которому шла медленно, словно на Голгофу, до заветной двери, освещенная горящей на тумбочке керосинкой мансарда показалась ослепительной для ее усталых глаз. Сощурившись, вгляделась в рыжеватое марево. Эрен был в своем углу, опершись спиной об изголовье кровати, в одних лишь брюках, снова вчитывался в какую-то старую книжонку. Возможно, то было его способом заглушать назойливые мысли. В легкие с новым вдохом ворвался сладкий запах сирени, и только тогда обратила внимание на пушистый букет темно-лиловых гроздей в банке на своей тумбочке. Дверь за ее спиной тихо прикрылась, повинуясь движению руки. Только тогда зеленые глаза этого чересчур сосредоточенного языческого божества поднялись от ветхих страниц и замерли на ней. Любовно обежала усталым взглядом острые линии высоких скул, разлет темных бровей, затаенную в уголках красиво очерченных губ задумчивость, мягкую волну темных волос и нити прядей, упавших на лоб. И глаза, самые теплые, самые родные, самые добрые, сколько бы тьмы не таили, как бы часто ни называли островным дьяволом. Знала, что добрее никого нет, никого более заботливого и любящего. Но в тот момент, стоя у двери пропитавшейся запахом сирени и ночной свежестью комнаты, хотела бы, чтобы действительно оказался языческим демоном, могущественным дьяволом, способным спасти хотя бы самого себя. Микаса тихо шмыгнула носом, наконец, разорвав зрительный контакт. Ослабевшие руки небрежно принялись тянуть ткань платья, расстегивая пуговицы на груди, пока ноги нетвердым шагом вели к зеленому взгляду. — Ты с работы? — уточнил обласкавший слух голос, и едва не улыбнулась скользнувшим по коже спины мурашкам, когда остановилась у его кровати, продолжая мучать платье с дурацкими красными розочками. — Нет, — смазано качнула головой, будто со стороны слыша, как непривычно пьяно звучит голос. — Мария дала отгул. Я с поминок. Темные брови удивленно поднялись, но сказать ничего не успел. К черту. Все и всех к черту. Нахуй ебаного Конрада с его братом, нахуй поселок с его богобоязненными жителями, нахуй Марли с ее планами уничтожить остров, нахуй Парадиз с жителями, нахуй весь внешний мир, нахуй того, кто заправляет всем мироустройством и продолжает уничтожать все самое светлое и доброе в этой жизни. Пальцы, оставив расстёгнутые почти до пупка пуговицы платья, небрежно вырвали книжку из ладоней Эрена и, утонув в каштановой мягкости волос, притянули его удивлённое лицо выше, пока не накрыла его губы своими, тут же углубляя поцелуй. Нахуй все. Только он, он один имеет значение и смысл. Желание забыться в его горячих объятьях настойчиво выстукивало шумной кровью в висках, когда жадные ладони скользнули на горячую кожу его плеч, с упоением прочертили крепкие выступы мышц. Как же хотелось забыться и забыть… Видеть только его обнаженное тело над собой, гореть в его руках, задыхаться в жаре прикосновений и поцелуев, позволить ему заполнить всю себя и вытеснить все лишние мысли, чтобы существовал только он. Не видеть больше неприкаянных скорбных лиц и выцветших глаз, не слышать могильных заунывных песен, не ощущать затхлости пропитанного кровью воздуха на коже — видеть только его глаза, слышать только его ласковый шепот и тихие стоны, чувствовать только жар его губ на коже, его ладони на своем теле. «Микаса», — невнятно пробормотал Эрен в губы, предприняв слабую попытку отстраниться, но она только крепче прижалась к желанным губам, жмуря глаза с мыслью, будто умирает изнутри от раздирающей скорби. Обхватив любимое лицо в рамку дрожащих ладоней, с жаром целовала приоткрытые губы, оглаживала языком, собирая яд их сладости, надеясь, что тот убьет к ебеням на месте, не позволяла отстраниться ни на миллиметр, и почти вздрогнула, издав несдержанный стон в его губы, когда жар широких ладоней едва ощутимо скользнул на талию, обжигая сквозь тонкую ткань не снятого до конца платья. Но боялась даже отпустить его лицо, словно мог исчезнуть в ту же секунду, а ее жажда только распалялась с каждым движением губ и шумом его отяжелевшего дыхания. Ведомая невыразимой нуждой, крепко обхватила его плечи, мягко надавливая. Эрен поддался ее напору, слегка сжав талию теплыми ладонями, и шумно вдохнула, ощутив, как ожогами загорелась кожа в месте, где касался ее. Впитать в себя его дыхание, его запах, вкус, всего его, чтобы затем, когда он исчезнет навсегда, тешить себя призраками воспоминаний. В носу противно защипало, в груди запекло подступающими рыданиями, пустила дрожь по телу невысказанная скорбь, сделавшая руки жадными в попытках притянуть источающее живое тепло тело ближе, слиться с ним воедино, чтобы забыть себя. С глухим всхлипом подалась ближе, устроилась на коленях Эрена, накрепко обнимая своими разведенными бедрами. В темноте смеженных век обрывками замелькали смешанные воедино образы: украденные из чужого разговора волны, лижущие берег с причудливым голубым свечением крохотных песчинок; принадлежащие ей безраздельно выцветшие глаза с сотен лиц поселенцев, измазанные кровью стены старого дома, трупы чужих родителей с позабытыми лицами собственных матери и отца; горящая земля родного острова, выжженная трава на месте лесов и полей, рокот подземных ударов, тяжелая взвесь дыма от взрывов, отсвет кровавого заката над могилой, у которой она проведет остаток своей жизни, привязанная навечно. «Микаса… подожди», — его голос ворвался в сознание неожиданно, словно донесся из-под толщи земли той самой могилы. Широкие ладони перехватили запястья ее рук, уже схватившихся за пряжку его ремня, прижали к напряженным мышцам пресса, обжегшим жаром кожи. Только прикусила его нижнюю губу в ответ, отводя руки за спину, чтобы стянуть с себя верх легкого платья, прижаться до упоительного тесно, кожа к коже, чтобы стучащее в висках возбуждение вытеснило отравляющий страх. Но стоило только скинуть ненужную ткань с плеч и прильнуть к его груди своей, все еще стянутой полосками ткани, как его торс снова напрягся, а касание ладоней скользнуло на локти, обхватывая, отстраняя. — Что? — в забытьи, едва соображая, прошептала. Веки слабо дрогнули, перед мутным взглядом разлился теплый образ его лица, сосредоточенного, хмурого, словно не он только что и сам сгорал в ворохе несдержанных ласк. — Ты меня не хочешь? — Всегда хочу, — выдохнул Эрен и сел ровнее, увеличивая дистанцию. Снова обежал ее горящее жаром лицо озадаченным взглядом. — Но ты, по-моему, немного не в себе. — Я слегка выпила, — смутившись, созналась Микаса и выпрямилась на его коленях. Широкие ладони, обхватив уже ее запястья, прижимали их к ее же бедрам, и вдруг показалась самой себе чрезвычайно уязвимой перед его пронизывающим взглядом, ослабевшей, полураздетой, выставленной напоказ вместе со всем своим бессилием и страхом. — Я почувствовал, — мягко усмехнулся Эрен. — Но я не об этом. Расскажи, что случилось. Вновь пробило холодным потом. Если скажет — все станет реальностью. — Не хочу, — упрямо прошептала, снова предпринимая попытку прижаться к его губам, но Эрен отвернул голову. Поглядел снова. — Пожалуйста. И потом сделаю все, что захочешь. Все. Серые глаза загнанно посмотрели в ответ. Снова тяжело вздохнув, сползла с его коленей ближе к изножью кровати. Горькая усмешка прорезала раскрасневшиеся от поцелуев губы, когда, вперившись невидящим взглядом в половицы, прокручивала в голове пережитый ужас угасающего дня. — Ты был прав. Насчет всего. А я дура, — Эрен продолжал молчать, не отводя от нее ощутимого буквально физически взгляда. Микаса небрежным движением дернула на плечо рукав снятого платья в неосознанной попытке спрятаться. — Конрад собрался на войну. Сказал, что хочет защищать свой народ от врагов, от позора и мерзости, в нем повинной. А на поминках… — Микаса тихо хмыкнула, стирая сорвавшуюся на нос влажную каплю. Глаза заново застлало слезами. — Они плакали, пили и выли свои песни. Но я знаю, что им было все равно. Я так… Как дура надеялась, что смогу вразумить, показать, что их жизнь стоит того, чтобы бороться. Надеялась, что они разглядят своих настоящих врагов, и сами пойдут против них. И тогда, может быть, ни тебе, ни Армину больше не пришлось бы сражаться, тратить свои оставшиеся годы на бесконечные войны, которые только отсрочат гибель острова. Надеялась и проебала, — на удивление, даже не заалело острой болью снова. То ли присутствие Эрена рядом успокаивало жжение в рваных краях пульсирующей раны, то ли сама плоть уже настолько огрубела, что стала бесчувственной. — Но теперь все будет так, как должно было быть изначально. Если бы я не была так ослеплена своей тупой надеждой, могла бы заметить это раньше. Но теперь я больше не буду вмешиваться, пусть все идет как идет. Не буду помогать, не буду сопротивляться, я ничего не смогла сделать даже со всей своей силой, — беспомощно поглядела на свои ладони, лежащие на подогнутых коленях. Шепот оцарапал горло. — Сдаюсь. — Не вздумай. Микаса, едва подняв руку к влажной щеке, замерла. Подумала, что ослышалась, но, обернувшись, наткнулась лишь на полный серьезности и решимости взгляд исподлобья. — Чего?.. — Не вздумай сдаваться и терять веру, — повторил Эрен тем же твердым голосом, не сводя с нее глаз. В рыжеватом отсвете горящей керосинки его лицо подернулось четкими тенями острых черт, придавшим причудливой инфернальности его облику. Микаса недоуменно сдвинула брови. — Я знаю, что снова прошу слишком многого, но ты должна продолжать бороться. За этих людей в том числе. — Что ты несешь? — выдохнула Микаса, поворачивая корпус к нему. — Ты их скотом в загоне называл. А теперь… — Да плевать, как я их называл, — отмахнулся в ответ. — Из нас двоих жестоким уебком без веры могу быть я, но не ты. Мы похожи во многом, но ты… ты другая, — так и не подобрав слово в повисшей паузе, выдохнул Эрен. Микаса непонимающе заморгала, не сразу осознавая, что услышала, но, стоило понять, в груди кольнуло отзвуком своих же слов, которые бросила ему на днях. — Эрен, я вовсе не… Я ту херню сказала, не подумав, на эмоциях, я не считаю, что ты жестокий, я просто… — сбивчиво, путаясь между словами и стуком разошедшегося сердца, пролепетала, но умолкла, наткнувшись на слабую снисходительную улыбку, вовсе не вязавшуюся с его все еще тяжелым взглядом. — Я знаю. И то, что я действительно жестокий, тоже знаю, — Микаса хотела было возразить, но он оборвал ее одним жестом, двинувшись чуть ближе. Широкие ладони обхватили лед ее пальцев, мягко сжав. — Послушай. Ты удивительная женщина, наверное, самая удивительная из всех, что я встречал, — Микаса округлила глаза, ощущая, как все ее существо заполняет жаркая волна смущения, расцветает пунцовым на щеках от его внезапной откровенности. — Мне сложно будет это объяснить, но твои попытки помогать этим людям, пусть и самые бредовые, даже меня заставили… — Эрен прикрыл глаза, останавливая себя на полуслове, словно боялся сболтнуть лишнего. Вместо продолжения, лишь шумно вздохнул и поднял ее ладони к своему лицу, пока губы не коснулись ее огрубевших от частой работы в воде костяшек обеих рук поочередно. — Если ты не будешь верить, — пронзивший ее вдруг решительный взгляд темно-зеленых глаз заставил вздрогнуть, — этот мир не будет иметь ни малейшего шанса. — О чем ты? — Ни о чем, просто постарайся продержаться еще, ради меня. — Ты меня пугаешь, — неуверенно произнесла Микаса. Эрен тихо усмехнулся, тепло провел ладонью по ее щеке. — Я сам себя пугаю. Просто позволь мне быть ебаным чудовищем, а сама оставайся принцессой, которая умеет сражаться, — Микаса прикрыла глаза, податливо ластясь щекой к теплу его ладони. Странным образом ноющая омерзительная до тошноты боль внутри успокоилась, обернувшись обманчивым спокойствием, за которым жгло под кожей смирение. Смысл слов Эрена все еще не мог в полной мере дойти до сознания, растравленного свежим горем новой утраты. Но словно слегка легче стало переносить осознание собственного бессилия перед определенностью судьбы некоторых людей вроде семьи Марты, что выстраивали свою жизнь по четкой дороге, ведшей к неизбежной трагедии. Но они, островитяне, ведь совсем другие. — Думаю, мы просто оба устали, столько всего навалилось, — тише произнес Эрен и, мягко уложив ладонь на ее плечо, потянул ближе, подавшись вперед и сам. Вскоре Микаса прикрыла глаза, растворяясь с вырвавшимся сквозь губы выдохом в тепле прижавшегося к ней тела. Сильные руки оплели поверх плеч, ладони надежно накрыли лопатки, прижимая теснее к широкой груди. Микаса податливо уложила голову на крепкое плечо, обвила руками пояс, вжавшись ладонями в жар обнаженной кожи его спины. Так упоительно близко, вседозволенно сладко, так по-настоящему ярко, что кошмарные фантазии и страх будущего отступали сами собой, разрушенные уверенным стуком родного сердца. Эрен столько раз избегал гибели, столько раз обыгрывал смерть, отчего бы и в этот раз ему не обставить костлявую? Не наебать провидение, пророчащее ему расплату за нечеловеческую силу? Держа его в своих руках так близко и надежно, слыша дыхание, биение сердца, словно даже шум крови в его жилах, ощущая на себе его силу и уверенность, едва ли могла поверить, что однажды он будет лежать в земле. Только не он, кто угодно другой, в ком не было столько огня, способного спалить дотла целый мир. — Нужно отдохнуть, как считаешь? Поделать то, что делают обычные люди, — почти промурчал в ее волосы, но Микаса едва слышала, сосредоточившись исключительно на зарывшейся в волосы на ее затылке ладони, на ласковом движении его пальцев, скатывающихся вниз по позвоночнику мурашках. — Пойдешь со мной на свидание завтра? — Микаса недоуменно сдвинула брови, сонно приоткрывая глаза, совсем разнеженная его объятьями и низким голосом. — Сходим в город, забудем на денек, что мы солдаты. Только ты и я. Микаса тихо хмыкнула в основание его шеи, стараясь скрыть за смешком ощущение жгучего тепла и дрожащей нежности, затопившее пустое место в груди. — Да ты романтик, — шутливо протянула она, чуть отстранившись, чтобы видеть его лицо, но не потерять тепло его тела. Эрен беззлобно закатил глаза. Едва сорвавшийся с губ ответ перебило раздавшееся из-за двери жалобное мяуканье, следом — деликатное поскрипывание когтей о древесину. — Никакого покоя в этом доме, — вздохнул Эрен, но все же, опустив руки с девичьей спины, покорно поднялся на ноги и сопровождаемый смешливым взглядом серых глаз дошел до входной двери. Микаса невольно улыбнулась, наблюдая, как он открывает дверь и терпеливо ждет, пока замерший на пороге белый кот все же решит, заходить ему внутрь или потоптаться снаружи. Вовсе не прав был: именно покой, несмотря на всю мутную историю жизни прошлой хозяйки, Микаса ощущала в стенах этого дома в последние месяцы. Было что-то едва ли не семейное в том, чтобы сидеть полуголой на его кровати, глядеть, как высокий и сильный мужчина, на счету которого не один десяток титановых смертей, превращается в мальчишку, поднимает кота с пола и прижимает к широкой груди, с едва заметной полуулыбкой ворча что-то в белую макушку. — Ты так и не дал ему имени? — усмехнулась Микаса, вяло стягивая с себя платье. Эрен пожал плечами. — Не-а, я просто называю его «опездолом», и он реагирует, — она зажмурилась, давя в себе неожиданный приступ смеха. Удивительный мальчишка: равно как в детстве, когда мог заставить ее смеяться даже после увиденного ночного кошмара, от которого задыхалась и плакала. Избавившись от пропахшей дымом и алкоголем тонкой тряпки, Микаса живо юркнула под тонкое одеяло, оставляя место усевшемуся на кровать Эрену с котом на руках. Все тело охватила небывалая усталость, словно после изнурительного боя, стоило только опуститься на жесткий матрас, но все же пыталась держать трепещущие веки открытыми, чтобы урвать еще несколько секунд, в которые могла смотреть на подернутый рыжеватым свечением точеный профиль перед собой. Он выглядел слишком уютно, до непривычного по-домашнему, словно что-то до боли родное. — Ты такой красивый, — тихо выдохнула Микаса, прильнув ближе, чтобы ткнуться носом в его плечо. Эрен тихо хмыкнул, прикрывая на мгновение глаза. Длинные пальцы продолжали неторопливо прочесывать макушку разурчавшегося кота, неслышно перебиравшего передними лапами по мерно вздымающейся груди. — Спи, надо отдохнуть, — напомнил Эрен. Микаса шумно вздохнула, сдаваясь обволакивающему ощущению усталости. — Прости, что наговорила тебе тогда всякого и что опасности хотела нас подвергнуть, — пробормотала в его плечо, прикрывая налитые свинцом веки. Важно было сказать сейчас, пусть и устала неимоверно. — Это ведь могло отразиться на тебе, я об этом тогда даже не думала. А потом переживала, что ты меня разлюбишь из-за таких глупостей, — смущенно потершись кончиком носа о его кожу, прошептала, делясь смущающими почти детскими страхами. Крепкое плечо чуть дрогнула от тихого смешка. — Дурында, — вздохнул Эрен. — Все-таки высокие баллы за тесты на интеллект ты чудом получила. — И еще, — тихо зевнув, выдавила Микаса уже на границе вязкого сна. — М? — Я пойду с тобой на свидание…

***

Wait until the war is over

And we're both a little older

The unknown soldier

Breakfast where the news is read

Television children fed

Unborn living, living dead

Bullet strikes the helmet's head

And it's all over

For the unknown soldier

It's all over

For the unknown soldier

— «Unknown soldier» — The Doors.

Три дня назад. Эрен посторонился, пропуская не вписавшегося в поворот алкоголика в помятом брючном костюме, еще утром наверняка сидевшем вполне прилично. В полутемном пабе на окраине Гелиоса, шумном от обилия галдящих пьянчуг и ярко разукрашенных дамочек, едва ли кто-то стал бы обращать на него внимание, все было слишком заняты саморазложением, но все равно старался не сильно поднимать взгляд, оценивая обстановку с умеренной осторожностью. В плотной взвеси табачного дыма, пропитанной рассеянным рыжим светом, обнаружить нужное бородатое лицо представлялось весьма сложной задачей, особенно для того, кто пользовался одним глазом. Мимо то и дело сновали незнакомцы в разной степени опьянения: то пошатывались, не разбирая узкого прохода, то замирали, напряженно вглядываясь осоловелыми глазами, пока не падали без чувств прямо на пол. Эрен поморщился от обдавшего запаха перегара навалившегося сбоку мужика, что-то заоравшего ему в ухо, и небрежно отпихнул «здоровой» рукой. Зик явно умел выбрать место: войди он в паб даже вооруженным до зубов в островной форме, вряд ли бы кто-то и ухом повел. С трудом протиснувшись к заляпанной пятнами алкоголя барной стойке, оперся локтем на условно чистое место, стараясь не слишком глубоко дышать, когда различил отчетливый смрад чьей-то рвоты. Взгляд незаинтересованно скользнул по тускло блестящим бокам бутылок в стеллаже за спиной флегматичного бармена, протиравшего очередной стакан лоскутом ткани. Обернувшись через плечо, оглядел обилие развеселых пьяных лиц, задержавшись на мгновение на бородатом мужчине в шляпе, но лишь сам себе качнул головой. Возможно, Зика здесь вовсе не было сегодня, тогда вылазка была зря. Взгляд зеленого глаза остановился на самозабвенно трахающейся парочке в углу заведения, поспешил повернуться обратно к стойке, чтобы не заработать себе неизгладимых впечатлений на вечер. Тратить время в компании пьянчуг и проституток в заблеванном баре явно не было пределом мечтаний, с гораздо большим удовольствием бы остался дома в объятьях родных рук, чтобы не выпускать Микасу из постели до самого утра, пусть в последние дни взаимоотношения и дали ощутимую трещину. Пугать себя жуткими последствиями недавней ссоры не стал, слишком успел вырасти, чтобы пугаться обычных разногласий и обвинений на почве эмоций. Микаса остынет быстро, скорее всего слишком быстро, потому что наверняка скоро поймет, с чем имеет дело, а если нет, то люди, в которых она так сильно верит, наверняка сами заставят ее посмотреть правде в глаза. Это жестоко, но иного пути, как водится, не было. — Парень. Эрен покосился в сторону, где в метре от него на стойку навалился едва стоящий на ногах старик. Предпочел проигнорировать, осторожно приглядываясь к разномастной толпе в баре. На мгновение зеленый глаз расширился, ухватив лишь отблеск светлой макушки в мареве темных фигур за дальним столом. — Эй, я к тебе обращаюсь, — Эрен резко обернулся, когда на плечи тяжестью легла рука едва ворочающего языком старика. Ладонь сама собой дернулась в сторону пояса за охотничьим ножом, но вовремя остановил себя. — Я тебя, кажется, видел… — Отъебись от меня, — процедил сквозь зубы, грубо спихнув его руку с себя заодно с удушливым запахом перегара и рвоты. Старик неловко пошатнулся, вовремя ухватившись рукой за угаженную стойку, сдвинул брови на перекошенном пьяном лице. — Я сказал, что ты похож на того парня, — Эрен раздраженно обернулся, но вдруг замер. В мыслях мутным образом расцвело лицо пьяницы, которого встретил на одной из своих ночных вылазок, когда уже уносился из подворотни на УПМ. Теперь готов был поклясться, что в смягченных алкоголем, опухших чертах лица старика разглядел нечто знакомое. Когда смысл его слов дошел до сознания, неконтролируемо вздрогнул. — … Ангел смерти, точно говорю, забирал души, а туточки, гляжу на него, а он — будто совсем как… — Эрен излишне резво хлопнул его по плечу и поднял руку, привлекая внимание бармена. — Виски для моего друга, — с выдавленными из себя остатками добродушия, игнорируя омерзительный запах вдруг просиявшего «друга», попросил он и опустил на столешницу пару купюр. — Вот спасибо, парень! — едва ли не слезно заканючил старик, с готовностью садясь за стойку, и принялся потирать руки в ожидании пойла. Эрен украдкой выдохнул в сторону, все еще ощущая ошалелый ритм сердца во всем теле. Взгляд зацепился за высокую фигуру у двери бара. Зик собственной персоной неторопливо смолил сигарету, оглядывая бар таким взглядом, будто вовсе не пытался подать знак уже обнаруженному брату. Эрен едва удержался от закатывания глаз и, помедлив, поднялся на ноги. — Э, куда ты? — рука пьяницы, уже присосавшегося к новому стакану, беспомощно скользнула с его локтя, когда поднялся на ноги и, не оглядываясь, прошел по ступеням вверх до входной двери. В ночной тишине, стоило отойти на пару шагов от паба, и прикурить, послышались неторопливые шаги за спиной. Так же не оборачиваясь, начал неторопливое движение, вслушиваясь в поступь позади. Звук глухо отдавался от болезненно-желтых пошедших трещинами стен домов, тускло освещенных рыжеватыми лучами фонарей. Запах на окраине странным образом отличался: пахло не свежестью ночной прохлады, не терпким ароматом цветущей сирени и слежавшейся хвои в лесах; пахло затхлостью сырых стен, холодом и водорослями с залива неподалеку, дымом работающих фабрик. Шаги приближались. В подобной конспирации едва ли была необходимость: квартал был абсолютно пустой, только обрывки газет шуршали по сырой от ночной влажности брусчатке. — Нужна твоя помощь, — вместе с дымом выдохнул Эрен, когда фигура в бежевом плаще поравнялась с ним. Протянул огонь зажигалки к новой сигарете в губах Зика, словно тот просто остановился попросить огня у незнакомца. — Желательно в каком-нибудь помещении. Зик взглянул коротко и серьезно, сверкнул лазурью глаз над стеклами очков, на мгновение приобретая такое сильное сходство с отцом, что стало жутко. Он молча кивнул и выдохнул облаком дыма только тихое «иди за мной». Помедлив, сохраняя темп шага достаточно расслабленным, чтобы отстать от брата, но не упустить из виду, пошел следом. Бежевый плащ тусклым пятном на фоне безликого серо-желтого камня домов маячил впереди, пока не скрылся за поворотом, и пришлось слегка ускорить шаг. Таким образом прошли добрых полтора километра, пока Зик не остановился у одного из неприметных трехэтажных домов, чтобы снова прикурить. Эрен слегка замедлил шаг, вглядываясь в светлое пятно его фигуры, прикидывая в голове, не завел ли он его куда-то с личным умыслом. Обойдя его, через пару шагов присел, чтобы зашнуровать голенище ботинка. Рядом что-то звякнуло, упав на влажную брусчатку. — Обойди справа, на заднем дворе вход в подвал, первая дверь открыта, внутреннюю взломай, — Эрен коротко кивнул, незаметно подняв с земли самодельную проволочную отмычку. Докурив, Зик притоптал окурок сапогом и скрылся за дверью дома. Эрен сделал, как было сказано; пришлось повозить с внутренней дверью, подсвечивая себе зажигалкой в кромешной темноте предбанника подвала, но вскоре скрипучая железная дверь поддалась. В тусклом свете горящей зажигалки с трудом разглядел стеллажи с пыльными бутылками, поломанные столы, сваленные по углам, прочий хлам у каменной кладки бежевых стен. Во вновь наступившей темноте скрипнула другая дверь, которую вначале не заметил; застучало над головой, и подвал вдруг залило болезненным светом свисающей с потолка лампочки. Зик потер переносицу и, наконец, прикрыв за собой дверь, спустился с пары ступенек в основную часть подвала. — Что за место? — оглядевшись, уточнил Эрен. — Гостиница, начальство мне здесь комнату сняло на пару недель. Но ты успел в последний вагон, завтра уезжаю на фронт. Эрен коротко кивнул и, не теряя времени, скинул куртку, под недоуменным взглядом брата принялся расстегивать рубашку. — Я теряюсь в догадках, братец. — Не дури, — закатив глаза, фыркнул Эрен, под скептическим взглядом брата разматывая широкий отрез ткани, которым подвязал якобы отсутствующую руку. — Бергман подстрелил меня, а я сдуру зарастил все на месте. — Так вот почему он себе мозги вышиб, — бородатое лицо просияло пониманием. Эрен коротко глянул в ответ и скинул вещи на ближайший пыльный стул. — Пуля осталась в боку. Мне бы вытащить. — Так болит? — выгнул бровь Зик, подходя ближе. — Мешает, — оглянувшись, Эрен подтянул наиболее сохранившийся стол к себе, чтобы, едва стряхнув пыль, улечься сверху. — В некоторые моменты я хочу думать о… моментах, а не о том, что у меня кусок свинца в бочине. — А сам чего не вытащишь? — возникшая в поле зрения фигура Зика заслонила свет лампочки. Мужчина внимательно оглядел обнаженный торс, слегка хмурясь. Натянул на ладонь вытащенную из кармана кожаную перчатку и слегка нажал на правый бок, где осталась пуля. Эрен слегка поморщился, ощутив, как внутри отозвалось слабой, но настойчивой болью. — Не могу, — моментально соврал, — слишком тяжело сосредоточиться, когда кусок мяса из тела вырезаешь. Зик шумно вздохнул и, снова оглядев его, стянул с себя плащ вместе с пиджаком, методично закатал рукава рубашки, и Эрен изо всех сил старался не проводить параллелей с отцом, который так же деловито закатывал рукава и натягивал перчатки перед приемом пациента. Для человека, который ненавидел своего отца, Зик был слишком на него похож. Еще старался не думать, что находится наедине с человеком, которого крупно наебывает и которому совсем не доверяет, будучи при этом едва ли вооруженным. — И что именно ты хочешь, чтоб я сделал? Я ж не врач. Эрен вынул из-за пояса брюк охотничий нож и протянул. Зик на мгновение дернул бровями, явно удивляясь проявленному доверию. — Любопытная вещица для ношения в штанах. Хорошо, что ты титан, а то с яйцами мог бы попро… — Сделай порез, поглубже, примерно здесь, — перебив, прочертил пальцем линию над тазовой костью. Придется пальцами поработать. Зик шумно выдохнул, покачав головой. — Раньше доводилось такое только от женщин слышать. Эрен закатил глаза и, приподняв бедра, вытянул ремень из брюк, чтобы, сложив, сунуть себе между зубов. Боль предстояла адская, но необходимо будет потерпеть, пожалеть себя сможет потом, когда окажется под одним одеялом с Микасой. Зик явно колебался, глядя то на нож, то на бок, в который, мыча, настойчиво тыкал Эрен, сдвинув брови. Покачав головой, все же оставил нож под возмущенным взглядом брата и отошел в сторону стеллажей. Глухо скрипнула вытянутая из лязгнувшей бутылки пробка. Эрен непонимающе наблюдал, как Зик тщательно смачивает лезвие алкоголем, а затем и сам, помедлив, делает большой глоток из темной бутылки. Мысль о странном поведении брата не успела полностью сформироваться в голове. Тихо выдохнув «больной», вернувшийся Зик решительно вогнал лезвие в указанное место и провернул в сторону. Эрен зажмурился, стиснув зубами кожу ремня и с трудом подавив болезненный стон, все же вырвавшийся тихим скулежом. Бок прожгло знакомой острой болью, к которой все еще не мог привыкнуть, сколько бы раз в прошлом ни кусал руку и не отрезал себе конечности. В висках застучала кровь, в глазах помутилось рыжим свечением, все ощущения собрались в болезненно пульсирующей огнем точке в боку, куда Зик сунул два пальца, вынудив выгнуться и схватиться ладонями за края столешницы. — Куда? Вправо, влево? — нервно донеслось как сквозь толщу воды. Движение пальцев только усилило боль, и снова едва не взвыл от ощущения, словно голое мясо горело огнем. — Блять, Эрен, куда?! — Сука, — выплюнув ремень, выдавил он, жмуря глаза и изо всех сил стараясь зафиксировать себя на месте, — левее и глубже. — Блять, — шумно выдохнул Зик и ткнулся пальцами дальше. — Левее, блять! — Да я пытаюсь, идиот! Нахуй ты вообще под пули лез?! — Заткнись и делай! — рявкнул, тут же вздрагивая, когда на застрявшую в плоти пулю надавило, и боль жгучими импульсами разлилась по всему торсу. — Там, — сквозь зубы выдавил Эрен. — Блять, сколько крови, — прошипел Зик и, что-то пробормотав, сунул пальцы еще дальше, чтобы выцепить пулю. Эрен стиснул зубы до боли, дрожа всем телом от сдерживаемых звуков. — Сейчас, почти поймал, — заговорил мужской голос, и бок вдруг пронзило такой сильной болью, что дернулся в сторону, не выдержав, когда пальцы резко покинули глубокий порез, а на столешницу хлынула темно-красная кровь. — Сука, — Эрен едва расслышал голос Зика за собственным надсадным кашлем и хриплым дыханием, с которым, свесившись с края стола, пытался прийти в себя. Боль в боку не унималась, продолжало пульсировать болезненными толчками жара, прошивая до самого позвоночника, но пули больше не было. — Чтоб я еще с тобой связался… Эрен болезненно дернулся и вдруг хрипло рассмеялся. Зик действительно был прав в своем нежелании связываться с таким ебанутым родственником, но едва ли понимал, насколько это плохая затея конкретно для него. — Плесни мне чего-нибудь, — с трудом отдышавшись, попросил Эрен, снова завалившись на спину. Чавкнуло собственной вытекшей кровью, кожу облепила липкая испарина. Фокусируясь на дыхании, чтобы регенерация началась быстрее, дрожащей рукой убрал с взмокшего лба налипшие волосы. Отчего-то здесь, лежа под болезненным светом лампы с распоротым боком, полуголый и окровавленный, ощутил себя обычным человеком, дико уставшим и дико слабым. Зик вернулся с початой бутылкой какого-то неопознанного пойла и стулом, на который взгромоздился, устало прижавшись лбом к сложенным на чистом краю столешницы рукам. Эрен с трудом приподнялся, поморщившись от заново вытекшей крови, и сделал пару глотков пересохшим горлом, тут же морщась от нового ощущения огня, скользнувшего по пищеводу прямо к болезненно пульсирующей точке. Сбоку послышался шорох чиркнувшей по боку коробка спички. Зик снова закурил, молча переваривая произошедшее. — Что ты будешь делать на фронте? Голубые глаза моргнули, словно не сразу понял вопрос. — Будем дожимать форт Слава, — отозвался, наконец, Зик и, стянув очки, устало потер переносицу. — Нападение с воздуха, сотни чистых титанов, Браун, Галлиард и Фингер, силы солдат — обычное завершение войны. — Чего так тянули тогда? — угрюмо произнес Эрен, вглядываясь в марлийские символы на выцветшей от времени этикетке бутылки. — Выгоды не было. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что войны — не ради чести и победы. Эрен хмыкнул. — О, не сомневайся, я в курсе, — запрокинув голову, сделал еще пару глотков. Во второй раз пошло легче. От все еще пульсирующего болью бока начал виться пар. — Надолго это? — Нет, вопросы дней десяти, думаю, учитывая все политические вопросы, соглашения, капитуляции и прочее. Потом примутся за вас. Эрен кивнул, вперив взгляд в незримую точку в пространстве. — Ты помнишь о необходимости нанести нам визит? Одному моему слову доверия будет недостаточно. — Постараюсь, — Зик молча забрал из его ладони бутылку и приложился сам, делая пару больших глотков. Утер усы и губы, снова уставившись перед собой. — Они все еще ни о чем не догадываются? — Нет. Все слишком заняты своими частями миссии. — А девчонка? — Микаса доверяет мне, — в груди отозвалось уколом горькой боли от собственных слов, — возможно, даже слишком. Мы с ней теперь, — помедлив, проговорил, — типа вместе. — Типа вместе? — повторил Зик, чуть сдвинув брови, так и не отведя взгляда от неизвестной точки в пространстве. — Ну да, — дернул плечом, ощутив незнакомое почти мальчишеское желание похвастаться, — в чувствах признались, поцеловались, переспали. Светлые брови приподнялись в снисходительном удивлении. Зик усмехнулся и покачал головой. — Ты действительно больной. — Почему? — Ты тут минут пятнадцать назад от боли загибался, а теперь рассказываешь, как переспал с любимой девчонкой. — Ну, — пожал плечами, — это было слишком хорошо, чтобы не упомянуть. Ты же старший брат, с кем мне еще этим делиться, — подумав, добавил. Зик поднял на него взгляд, задержавшись на пару мгновений, словно обдумывал что-то, но так ничего и не сказал, только снова покачал головой, но уже со слабой улыбкой. — Мне интересно, какой была твоя мать. Потому что ты точно не в отца пошел. — Живой, — хмыкнул Эрен, сделав глоток из протянутой бутылки, — пока твоя не пришла. Зик фыркнул, закатив глаза. — Дисфункциональная семейка, — усмехнулся он. Эрен криво улыбнулся в ответ, задумчиво созерцая окровавленный нож на краю стола. Боль в боку постепенно стихала, оставляя только ощущение обожженной кожи, медленно испускающей пар. Мысли вдруг побежали быстрее, но ради подобных откровений он сюда и заявился. — Я жениться хочу. — А? — Зик снова моргнул, словно оправившись ото сна. Воззрился на решительное лицо брата, выгнув бровь. — Жениться? На Аккерман? — Да, — Зик помедлил пару мгновений, затем прикрыл глаза и с тяжелым вздохом накрыл лицо ладонями. — Вокруг война, а он о женитьбе думает, — невнятно проговорил в прижатые к лицу ладони. — Я с войной живу с самого детства, а любимая женщина только под конец жизни появилась. — Ну, воля твоя, — пожал плечами Зик. — Заклятый холостяк вроде меня тут не лучший советчик. — Не знаю просто, как это лучше сделать, — задумчиво кусая губу, проговорил Эрен. — Без фанфар точно. — Она заслуживает чего-нибудь… такого, — проигнорировав усмешку со стороны, продолжил будто сам с собой. — Ну обычно кольцо дарят. — Знаю, но его где-то надо найти. В город теперь выходить нельзя будет. Да и остальное… Девчонки же во всяких платьях замуж выходят. — Думаю, — дружески хлопнув по плечу, откинулся на спинку стула, — у тебя еще есть время подумать об этом, особенно если будешь периодически находиться где-то кроме как между ее ног. Эрен неслышно усмехнулся, глядя перед собой. Там он в последнюю неделю не находился вовсе, разом навалилось слишком много дерьма, которое приходилось разгребать в усиленном темпе: проверки гребаных полицейских, ради которых отпидорил от улик весь дом; ебаный «как его там» Брандт, укокошивший свою семейку в припадке; похороны; бредовые идеи Микаса и сам факт того, как тяжело она переживала произошедшую трагедию. Приходилось держать в голове одновременно слишком много вещей, нигде не спалиться, никак не выдать себя, оставаться опорой для Микасы и, как ни иронично оказалось, голосом разума. Страшно было подумать, что будет с ней на днях, когда поговорит с мальчишкой, хотя относительно его ответа и сам был не до конца уверен: от того пацана, которого привык видеть в компании Аккерман, там мало что осталось. Перед глазами само собой расцвело опустевшее выцветшее мальчишеское лицо со стеклянным взглядом мгновенно повзрослевших глаз. Он уже видел этот взгляд однажды, только в тот раз лицо было девчачье, и старался сделать все, чтобы больше не видеть подобного выражения на нем. — Ты руку-то тоже из-за нее больше не отрезаешь? — подразнил Зик. — Да, — машинально отозвался Эрен. — Запретила терпеть боль, и мы придумали, как подвязывать, чтобы не было видно. — Крепко она тебя за яйца взяла, — с толикой восхищения покачал головой Зик. — Не скажу, что это неприятно… Слушай, у меня вопрос, — перевел взгляд на брата. Тот непонимающе сложил брови. — Боюсь предположить, о чем. — Что происходит с несовершеннолетними сиротами из поселения? Зик нахмурился, не осознав причины новой темы. — Ты про того мальчишку, у которого брат семью вырезал? — Эрен выгнул бровь. — Не смотри так, меня сюда прислали разбираться с… тобой, получается, я должен быть в курсе дел поселения. Что до мальчишки… — он запрокинул голову и вытянул ногу, шумно выдыхая вверх. — Сложно сказать. Он взрослый, так что скорее всего отправят в работный лагерь при приюте. С шестнадцати заберут в армию, а там — в расход как сырье для чистого титана. Если доживет. Лагеря часто шахтами занимаются, сам понимаешь, смертность ебанутая. Сам пожалел, что спросил. У мальчишки шансов точно нет, и Микасе об этом знать точно не стоит. — Помнится, — вдруг продолжил Зик, задумчиво с невеселой улыбкой вглядываясь в потолок, — папаша меня этими шахтами пугал в детстве. Мол, в воины не поступлю, не выучусь — буду работать в шахте, побираться, сдохну в ссаной канаве в шестнадцать лет, — Эрен медленно обернулся. Зик хмыкнул. — Да-да, господин Йегер в молодости выражения не выбирал, — Эрен промолчал, не желая спугнуть внезапную доверчивую откровенность брата. — Иногда думаю, что все-таки у нас с тобой разные отцы. Будто он оборотнем был, черт его знает… То ли виной тому были несколько лишних глотков неизвестного пойла, то ли разыгранный специально для одного зрителя спектакль сработал, как было нужно, но на Зика напала внезапная словоохотливость. Вполне возможно, что Эрен невольно стал первым человеком, которому суровый солдат рассказывал о своем отце, и с каждым словом казалось, словно слушает о жизни человека, которого не знал вовсе. В рассказе Зика отец представал помешанным фанатиком, который готов был уничтожить все вокруг ради достижения своей призрачной цели. В воспоминаниях Зика он не был отцом — генералом, который готовит своего главного солдата к большой войне. — Не знаю, чем бы все кончилось, если бы тогда я не сдал их, — задумчиво произнес Зик покачивая в стакане мутную жидкость. — Мне было девять, и я уже чувствовал себя шпионом. Днем — выслуживания перед марлийцами, насмешки, косые взгляды, история нашего великого греха. Вечером — безумные речи отца о возрождении Эльдии, политические лозунги, рассказы о якобы реальной истории Эльдии и Марли. Он поливал марлийцев отборным дерьмом, а потом говорил мне идти и скакать перед ними, доказывать, что достоин стать кандидатом в воины. Такая каша в голове, — он накрыл лицо руками, устало выдыхая и потирая кожу. — Я словно самим собой никогда не был. В школе и на улице всех интересовало только, насколько сильно я раскаиваюсь в грехах своего рода. Дома всех волновало только, насколько сильно я хочу восстановить величие своего рода. А я, ей-богу, — он невесело усмехнулся, уставившись в пустоту, — хотел просто бросать мяч с господином Ксавьером. Только тогда я чувствовал, что принадлежу себе, что я не просто сосуд, куда сливают все помои из идей и лозунгов. Не просто орудие в чужих руках. Эрен машинально дернул плечом, не отрывая взгляда от пошедшего трещинами потолка, на тусклости которого так легко растекались образы из рассказа Зика. Пожалуй, в этот раз он даже в душе не хотел измываться над его откровениями. Отчего-то. Недостаточно, чтобы почувствовать жалость и проникнуться к нему сочувствием, но достаточно, чтобы вспомнить, что этот мужчина, так на него не похожий, — брат. И самое странное — такой же живой человек. И совсем как отец когда-то, Эрен собирался снова использовать его как орудие в достижении своих целей, только в этот раз Зик был не в курсе. Возможно, все они втроем были не так уж и отличны между собой. — Утром учить параграфы о величии Марли, а вечером до глубокой ночи клепать листовки и агитационные плакаты для эльдийского подполья. Такое у меня было детство, и вот он я. Будь он проклят, — куда тише добавил Зик и, отсалютовав стаканом потолку, осушил до дна. — Ну а ты? Тебя он как третировал? Эрен поджал губы, едва удерживаясь от язвительной усмешки. Действительно получалось забавно до дрожи. В собственных воспоминаниях он находил совсем иное: вечно сосредоточенное худое лицо над кипами медицинских бумаг и справочников в тусклом свете керосинки; заумные приблуды, которые отец показывал ему в дни, когда приходилось помогать с приемом пациентов и подавать ему инструменты; слабые и безуспешные попытки проявлять строгость в дни, когда резьбу второму сыну срывало сильнее обычного; изредка походы на ярмарки в город, игрушки и еда из столицы, наблюдения за ночным небом с рассказами о звездах, от которых так сильно ссался Армин. Идеальным отцом он не был — скорее отстраненным, слегка замкнутым, тихим и спокойным. Оказалось — то был лишь итог его сломленности прошлым. Из фанатичного безумца он стал блеклой тенью, которая пыталась наслаждаться спокойной семейной жизнью, пока призраки прошлого не нагнали снова. Оттого, пожалуй, и странно было даже самому осознавать то, чего не знал Зик. При всех вводных Гриша просто не мог вырастить то, что выросло из второго сына в итоге. «Такое у меня было детство, и вот он я», — мысленно повторил Эрен. Он это и не растил. За него с этим вполне справился мир, в который их всех выкинуло с самого рождения. — Эрен? — он моргнул, возвращая затуманенный взгляд на брата. На лице того отразилось подобие сочувствия. — Если слишком тяжело вспоминать… — Я расскажу тебе однажды, обещаю, — выдохнул он, потерев лицо ладонью. — Но не сегодня. Слишком выпотрошен, чтобы потрошить еще и это. Зик криво усмехнулся, кивнув. Будто даже не заподозрил лукавства. Эрен остановил на нем взгляд чуть дольше обычного, вглядываясь во все смутно знакомые черты. Возможно, в другом мире, где все было иначе, у них могли сложиться совсем иные отношения. Вряд ли стали бы лучшими друзьями (уж слишком раздражала эта глубинная медлительность и апатичность), но… могло быть иначе. ОН поспешил отогнать лишние мысли из головы, тем более, что Зик вдруг посмотрел в ответ, словно что-то услышал. — Тогда, — Эрен поднял выше стакан с остатками пойла, — за дерьмовых отцов и их не менее дерьмовое потомство. Зик усмехнулся и стукнул своим стаканом. — Гори оно в аду.