Живое - к живому

За окошком метёт вьюга, вздымая переливающиеся, совсем-совсем невесомые снежинки. Кружась в холодном воздухе, они плавно опускаются на блестящий белый покров; ветер, проникая через неплотно закрытую дверь, жалобно воет, словно просит пустить его погреться. В комнате напротив не раздаются заглавные мелодии из прекрасной "Русалочки" или отважного "Питера Пэна", очаровательной "Золушки" или обаятельного "Алладина". На кухне не слышно очередного скандала, стремительно перетекающего в метание посуды и выкрикивании проклятий, ссыплющихся в адрес от отца к маме, а от неё - в обратную сторону. Тихо. Слишком тихо. Как будто никого в огромном старом доме и не было. Будто все его обитатели умерли, испарились. Исчезли. Ромка сидит на холодном полу, покрытым узорчато-красным ковром с пожелтевшей от времени и частично сохранившейся бахромой по бокам, согнувшись пополам и поджав пальцы на ногах. Они сидят в его комнате. Побитый Рома тихо сопит, изредка пошмыгивая разбитым носом, боясь нарушить гробовую тишину. "И как до такого могло дойти?" - мысленно спрашивает себя Антон. Вот, прямо у его ног, словно верная собачонка, сидит главарь шайки, которого боятся не только сверстники, но и старшеклассники. Ромка вовсе не просит у Петрова прощения за обидные слова или неожиданную подзатрещину. За случай с Семёном или испорченный портфель. Нет, вовсе нет. Он улёгся головой на колени Антона и покорно ожидает дальнейших действий обладателя молочно-снежных волос. Пятифан лишь надеется, что Тоша не оттолкнёт его, не полезет с кулаками, не станет выкрикивать одно страшное слово на букву "п", которое он, Рома, боится услышать больше всего на свете. Если сам он спокойно может обругать сверстников или старших этим словом, то услышать от кого-либо в свой адрес подобное... Пятифанов даже представлять не хочет, что сделал бы с тем человеком, сказавшим это, что сделал бы с собой... Он жмурится до красных кругов под веками и резко мотает головой, стараясь отогнать навязчивые мысли. Разбитый нос касается острой коленки Антона, отчего жгучая боль пронзает его изнутри. Шипит. Тянется к болезненно пульсирующему месту. - Очень больно? - осторожно спрашивает Антон. Рома лишь угрюмо буркнул что-то невнятное себе под нос, отдалённо напоминавшее "нет". Немного погодя Пятифан другой рукой нащупывает Тошино запястье, аккуратно подцепляет и подносит к носу. Прижимает его тёплую ладошку к местечку, что болезненно пульсировало. - Вот. - тихо произносит брюнет. Тоша ведь сам спросил, больно ли, так вот пусть и проверит, так ведь?

Так...?

Антон подушечками пальцев мягко касается ноющего места. Ромка шипит, жмурится, но не останавливает. Чуть погодя кончики пальцев отстраняются. Дрожащею рукой Антон касается макушки Пятифана. Тот вздрагивает, сжимается, но не отталкивает. Он лишь втягивает голову в плечи, словно сова. Боится. Боится, что ударит. Как это делал отец. Боится оттолкнуть единственного человека, которому по-настоящему доверился. Антон, ощущая, что его не останавливают, прижимает ладошку к жёстким волосам. Проводит рукой вперёд. Медленно. Возвращает на место. И ещё раз. Тоша выжидает хоть какого-то отклика Ромки на поглаживания, но тот, кажется, совсем перестал шевелиться. Пятифанов замер, словно испуганный зверёк, загнанный в ловушку, а рядом подкарауливает хищник. Того и гляди сцапает, если шелохнёшься. Судорожно вздыхая, Ромка жмурится, словно набираясь сил; он облизывает губы с запёкшейся кровью, подставляется под ласку, усаживаясь поудобнее. Антон останавливается. Замирает. Рома неуверенно поднимает глаза на него, смотрит побитой дворняжкой, будто взглядом просит: "Пожалуйста, сделай так ещё раз, я не кусаюсь." Антон запускает пальцы в лохматые чёрные, словно смоль, волосы. Сжавшийся в комок брюнет прикрывает глаза, успокиваясь. На коротких, но отросших прядях Антон замечает завитушки. Завихрастыш какой. До чего же спокойным становится Пятифан, когда его гладят. Рома только прижимается сильнее; табун мурашек пробежал от макушки, мягкой патокой растекаясь по всему телу. Как хорошо. Нежно. Ладошки, что запутались в тёплом одеяле, лишь сильнее сжимают куски ткани. Жёсткий и решительный снаружи, но такой мягкий и ласковый внутри. Помнится, в последний раз его лелеяла мама. Это, кажется, было, когда ему стукнуло лет семь? Восемь? А потом побои, бесконечные крики и мольбы перестать, затем арест отца и... Ромка всхлипывает; он так отчаянно нуждается в тёплых прикосновениях, чтобы рука повторяла изгиб щеки или макушки не для пощёчины или удара, а для поглаживания. Ласки. - Не...оставляй...меня. - тихо произносит Пятифан, понурив голову. Тихий вздох сверху. Ромка поднимает помутнившиеся от слёз глаза. Надо же, глядит наивным щенком, словно надеется, что сейчас его заберут в тёплый дом, а не пройдут мимо и не оставят мёрзнуть на холодной, мрачной улице. Он очень хочет услышать "да". Всего лишь две буквы. Каких-то две жалкие буквы, в которых столько смысла. Смысла для него. Ведь он вновь сможет сблизиться с человеком, которого впустил в своё сердце. Подпустил настолько близко, что даже разрешил прикоснуться к себе. Антон хмыкает. Гадкая улыбка змеится по тонким губам, обнажая молочного цвета ровные зубы. Длинными исхудалыми пальцами Петров сжимает волосы на загривке Ромки. - Не оставлять? Тебя? Мерзкий смешок венчает тошнотворную гримасу Антона. Пятифан обеспокоенно глядит на друга. "Всё же хорошо было, что случилось? Почему, почему ты так говоришь?" - вихрем проносятся мысли в голове брюнета. - Да кому ты нужен, а, педик? Из приоткрытых губ доносится неприятный, такой ехидный, проникающий во все клеточки тела, смех. - Т-тох...ты чего...? - запинаясь, с трудом произносит Пятифан. Смех становится громче. Петров обезумевшими глазами всматривается если не в испуганное лицо напротив, то прямиком в саму душу. Гогот стал таким нестерпимо громким, таким тошнотворно звонким, что, глядишь, барабанные перепонки просто взорвутся. Ромка прикрывает уши, жмурится до звёздочек под веками, лишь бы не слышать этот нестерпимый гвалт, не слышать это страшное слово на букву "п". - ЗАТКНИСЬ! БЛЯТЬ, ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ!!! ЗАМОЛЧИ!! - кричит брюнет, сжимаясь и втягивая голову в колени. Но вдруг в ушах стихло. Будто никто и вовсе не заливался невыносимым смехом. Стало так тихо, словно в склепе находишься. Ромка приоткрывает глаза в надежде, что это всего лишь кошмар. Всего лишь дурной сон. Но...

нет.

Смех ударил с новой силой, заполняя голову таким звоном, что тоненькие струйки алой крови зазмеились из ушей, носа, глаз. "Я..я опять что-то...что-то не так сделал? Я сделал тебе больно, так ведь? Тебе..тебе неприятно, так ведь? Ох, прости, прости меня, я..я н-не хотел. Я правда не хотел обидеть. Прости, прости, прости. Только, пожалуйста, прекрати смеяться. Пожалуйста, прекрати. Перестань, прошу тебя." Распахнув длинные чёрные ресницы, Ромка судорожно озирается по сторонам. Он тяжело дышит, приподнимается на локтях. Но тут вдруг его осенило. Словно молнией ударило по мозгам. Он лежит на коленях у Антона. - Ром, ты чего? - спрашивает Антон с тревогой. - Всё хорошо? Пятифан сталкивается со встревоженным взглядом напротив. Глаза. Какие у него красивые васильковые глаза. Рома обеспокоенно разглядывает Антона. Они смотрят друг на друга, не моргая, минут пять. Казалось, время будто замерло для них, остановилось. Лишь тиканье часов прерывало идиллию. - Я...мне...мне с-сон п-приснился. Ну, стрёмный, типо. - первым прервал тишину брюнет. Он неуверенно начал оправдываться, стараясь не смотреть на Антона. - З-забей, короче. - небрежно отмахиваясь, произносит Ромка. - Ты...а...поделишься? - тихо спрашивает блондин. А в ответ лишь неуверенное мотание головой. Нет. Никогда.

Никогда?

Рома отводит взгляд, устремляет взор на грязно-белые обои. Неудивительно, что малой снится каждую ночь Сова. В таких-то стенах недолго и с ума сойти, сидишь, точно в жёлтом доме. Видимо, денег на нормальные не было, вот и клеили первые, что под руку попались. Увлечённый разглядыванием стен, Рома не заметил, как ладошка Антона опустилась на взмокшие волосы. Пятифан опускает глаза на край скомканного на краю кровати пледа. А затем переводит взгляд на молочное лицо. Вновь опускает. Поднимает испуганные, бездонно-карие глазки; он весь вытянулся, словно струна. - Тох...ты... - поджимает губы и жмурится. - Неоставляйменяладно? Тыслышишь? - выпаливает Ромка, щёки которого моментально заливаются краской. - Р-ром, ты...чего? - поразмыслив минуту, Антон продолжил. - Что ты, я...я...не оставлю тебя. Не оставлю. Честно. Орехово-карие омуты напротив округлились, а во взгляде лишь читалось "спасибо", такое наивно-детское, такое искреннее. Такое простое. Спасибо, спасибо, спасибо. Рома улёгся обратно на колени, вернувшись к рассматриванию некрасивых обоев. Ладошка сверху неторопливо поглаживает расстрёпанные волосы. Всё хорошо. Это всего лишь глупый кошмар. Всё будет хорошо. За окошком всё ещё свирепствует вьюга, вздымающая переливающиеся, совсем-совсем невесомые снежинки. Ветер, проникая через неплотно закрытую дверь, жалобно воет, словно просит пустить его погреться...