Амплуа

...Жалко, что меня тебе недостаточно.

Мои условия выжить просты:

У кого-то воздух, у меня – ты.

      — Ты сводишь меня с ума…       Тихий шёпот в накалённой до предела обстановке позволяет мурашкам пройтись от кончиков пальцев на ногах до волос на затылке и поднять их дыбом. Горячий указательный палец медленно съезжает по ложбинке меж ключиц в расстёгнутом вороте шёлковой чёрной рубашки и останавливается на дрожащем солнечном сплетении, пока чужой нос, наоборот, поднимается вверх от подбородка, по скуле к самому уху.       Воздух обжигает лёгкие. Шумный вздох срывается с приоткрытых губ, находящихся напротив крепкой смуглой шеи, которую так жадно хочется облизать, оставить на ней свои следы, вдохнуть полной грудью терпкий аромат дорогого парфюма и раствориться во всех самых низменных ощущениях; голова идёт кругом.       Приглушённый свет рабочего кабинета ничуть не помогает. От интимности момента трепещет каждая клеточка тела. Сопротивляться, но утопать в чёрных глазах напротив; отказывать, а глубоко внутри про себя надорванно кричать противоречивое: «Да, да, да!»; продолжать выстраивать стену, но безбожно вестись и сдаваться – вот первостепенная задача, чтобы мучить и себя, и того, чья рука доходит до кожаного чёрного ремня и игриво дразнит обнажённую кожу внизу живота, выглядывающую из-под приподнятой снизу рубашки.       — Ты меня не заставишь, — ответ на откровенное признание о безумстве.       Так необходимо, так твердит здравый рассудок, того требуют все обстоятельства.       Губы всё ближе, влажный язык чертит круг по ушной раковине, зубы смыкаются на мочке. Тело совершенно само льнёт ближе к крепкой груди.       — Я и не собирался. Ты сам этого захочешь. Уже хочешь, — уточняющая усмешка, являющая превосходство. — Я могу долго бегать, долго ломать себя ради тебя, долго ухаживать… — поцелуй за ухом выбивает последние остатки раскалённого кислорода из лёгких. Стон оседает в крошечном пространстве между головами. Сладкий, бархатный. От него мутнеет сознание, включаются инстинкты. — Мы уже неделимы…       И губы оказываются слишком внезапно напротив его собственных.       Очередной шумный вздох, от удивления раскрытые глаза, с гулким глотком вязкая слюна царапает гортань. Крах. Больше не осталось сил. Точка кипения всё же достигает максимума, а поцелуй выходит чуть грубым и рваным. Являет все самые потаённые, долго срываемые желания. Рука всё же оказывается под плотной тканью белых классических брюк и так стремится спуститься ещё ниже, коснуться резинки белья, а там и до члена недалеко, пока ртами идёт неистовая борьба за первенство в этой безумной, возбуждённой схватке.       Очередной стон выходит хриплым и сжатым, ещё совсем немного, и оба канут в небытие…       …И…       — Снято!       Голос режиссёра, как гром среди ясного неба. Поцелуй разрывается с громким чмоком, рука исчезает из-под брюк, а расстояние сразу же рисуется достаточно приличным, будто не они только что целовались так, будто этот поцелуй был единственной чудо-вакциной от самой страшной и смертельной болезни.       Чонгук зарывается пальцами во взлохмаченные волосы и облизывает красные от укусов во время поцелуя губы, втягивая носом так необходимый воздух, в то время как Тэхён выправляет из брюк рубашку, оставляя её мотаться ненужной на теле тряпкой, и хватает из рук одного из операторов бутылку воды, жадно присасываясь к горлышку.       Играть страсть всегда слишком сложно и энергозатратно, особенно, если человек напротив тебе не слишком-то и нравится. Того требуют обстоятельства. Он же в первую очередь актёр, а значит, в кадре должен передать абсолютно всё то, что испытывает герой, в чьё амплуа он успешно преображается после каждого эха от режиссёрской хлопушки.       За пределами кадра вести себя можно как душе угодно.       — Ты в порядке? — интересуется Чонгук, оказавшийся вновь слишком близко без предупреждения.       Тэхён даже давится водой, закашливаясь, поэтому сразу же встречает на своей спине широкую ладонь, что похлопывает и помогает прийти в себя.       — Ты придурок? — хрипит Тэхён, поднимая на улыбающегося Чона слезящиеся глаза, и в очередной раз понимает, почему же «партнёр» его так раздражает и выводит из себя каждый раз, несмотря на трёхлетние «отличные» рабочие отношения.       — Прости, я не думал, что ты испугаешься.       — Ты в принципе не думаешь никогда, — фырчит он, качая головой.       — Я бы оскорбился, не будь это шуткой в твоём особом стиле.       — В моём особом стиле?       Тэхён вскидывает брови и складывает руки на ничуть не прикрытой груди – следующая сцена после снятой всё ещё несёт в себе сексуальный характер, поэтому приводить себя в порядок не имеет смысла, – и ни черта не осознаёт, когда это он успел обзавестись каким-то «особым стилем» шуток по отношению к Чон Чонгуку.       — Задевать меня, чтобы скрыть свою непреодолимую тягу ко мне, — подмигивает Чон, накрывая выглядывающие на предплечье пальцы Тэхёна.       Их он отдёргивает сразу же, морщась. Только на публике Тэхён позволяет себя касаться, обнимать и целовать в щёки или лоб ради поддержания фансервиса. Когда они вдвоём, без камер и вне кадра – любое взаимодействие должно заканчиваться исключительно на диалогах. Которые иногда Тэхён обрывает, не дослушав собеседника. Просто разговаривать не особо хочется.       — Выйди из образа, — монотонно отвечает он, подставляя лицо подошедшему гримёру, чтобы тот нанёс ещё пару слоёв консилера и подправил макияж у зацелованных губ. — Ты, по-моему, иногда сильно заигрываешься.       — Исключено. Я профи. Я не смешиваю своих персонажей и себя.       Тэхён на это пропускает едкий смешок. Он вот так не считает. По его достаточному скромному мнению, Чонгук порой совершенно забывает, что он не те мужчины, которых он играет на протяжение трёх лет.       — Я бы мог с тобой сейчас поспорить, — устало тянет он, закатывая глаза. — Но перерыв не резиновый. Пойду лучше покурю и отвлекусь от твоей физиономии хоть на десять минут. Тошнить уже начинает, — и оставляет Чона одного, под задумчивый взгляд своего менеджера покидая съёмочную площадку.       С Чон Чонгуком они познакомились на кастинге в первую свою boys love дораму «Последний день». Тэхёну тогда едва исполнилось двадцать пять, и, решив попробовать что-то новое в своей жизни, он добровольно ушёл из моделинга, в котором провёл с десяток лет, в актёрство. Тогда его близкий друг и по совместительству менеджер от модельного агентства Мин Юнги отнёсся к этому со скептицизмом. Долго отговаривал, просил подольше подумать, чтобы не совершить громадную ошибку, потому что как модель Тэхён был действительно востребован, присутствовал на показах многих модных домов и только-только мог получить своё первое предложение об амбассадорстве, но переубедить его не получалось, как бы Мин ни пытался. Тэхён был настроен слишком решительно. Настолько, что даже в выборе дорамы не был слишком избирателен: увидел жанры «романтика», «hurt/comfort» и «сложные отношения» и тут же сам отправил своё предложение о сотрудничестве компании, занимавшейся съёмками. Понял, что если и вливаться в карьеру актёра, то только с чего-то лёгкого и непринуждённого.       О том, что это были съёмки дорамы по новэлле о гомосексуальных отношениях, он даже не задумывался. На самом деле Тэхён и не собирался создавать из этой детали какую-то грандиозную проблему только лишь из-за одного факта – он был геем, а потому и рассматривал это больше как возможность познакомиться с каким-нибудь очаровательным и красивым мужчиной, что мог бы стать его партнёром по жизни и прекрасной поддержкой.       В небольшой комнатке, где проходило чтение одной из самых напряжённых сцен, которая могла бы показать, насколько актёры могут проживать своих персонажей, он встретил отнюдь не взрослого разумного мужчину, которого ожидал. Он встретил двадцатиоднолетнего парня в огромной чёрной толстовке с вороньим гнездом на голове и огромными круглыми очками, что совершенно не вязались с ролью главы преступной банды, на которую пришёл пробоваться. Тэхёна поначалу это слишком рассмешило. Он даже не поверил тому, что увидел. Казалось, что он попал в нелепую юмореску, но после разговора с режиссёром удостоверился в том, что не ошибся дверью; не увидел то, что напридумывало ему его сознание, а действительно смотрел на слишком молодого и несуразного Чонгука, который как раз-таки перепутал двери и вошёл вместо школы именно сюда.       Отказываться от роли из-за новоиспечённого коллеги было верхом идиотизма. Ещё не будучи актёром, Тэхён считал себя профессионалом своего дела, а потому забыл обо всех своих мыслях насчёт потенциального партнёра и отыграл настолько, насколько позволял ему талант. Хорошо и без заминок. Чонгук, несмотря на свой возраст и внешний вид, главаря банды тоже сыграл поразительно отлично. Утвердили обоих. И именно с того момента что-то Тэхёна в этом юнце начинало бесить.       Юнги, которого Ким утащил с собой в киноиндустрию под предлогом того, что с Мином он работает далеко не первый год и они знают друг друга слишком хорошо, а потому и хочет, и будет работать с ним дальше даже в другой стезе, а иначе перед самым началом съёмок им придётся искать кого-то другого на роль попавшего в эту самую преступную группировку совершенно случайно парня, поначалу совершенно не понимал, почему Тэхён так категорично относится к Чонгуку, который на самом-то деле проявлял к нему самые светлые намерения. Даже спрашивал каждый раз:       — Да что такого он тебе сделал-то? Милый, любезный, заботливый парнишка. Чего ты пристал к нему?       А внятного ответа так и не получал.       Тэхён вбил себе в голову совершенно другое, а потому смириться с этим «коллапсом», как он обозвал в своей голове данное происшествие, не получалось. Что-то грызло и мучило его достаточно долго. А потом, после выхода их первой совместной дорамы, пришёл большой успех. Фанмитинги, гастрольные туры по странам, интервью, совместные фотосессии… Тэхёну было приятно, когда в новостных лентах он видел что-то вроде: «Известная модель Ким Тэхён стал актёром? Дебют в романтичной бл-дораме открыл мужчину с другой стороны! Фанаты в восторге…»; и понимал, что отказываться от предложений и новых необычных проектов было уже поздно.       Ему понравилось играть. И популярность росла с каждым днём. Проблемой по-прежнему оставался лишь фансервис, который приходилось поддерживать ради поклонников и имиджа. На всех многолюдных мероприятиях к Чонгуку приходилось липнуть, обниматься, смущённо реагировать на поцелуи в щёки и макушку, крепко сжимать в своей руке его, потому что иначе было бы странно вести себя по другому. Они должны были быть близки.       Даже за пределами дорам и камер на ивентах.       Агентство ставило условия: совместные вылазки, эфиры в инстаграм и твиттере, даже отдых тоже должен был быть проведён совместно.       Тэхёну приходилось мириться. И вроде бы Чонгук действительно не делал ничего того, что могло бы ему не понравиться. На прошедший день рождения он подарил ему золотой браслет от Картье, на новый год – миниатюрные, но ужасно дорогие серьги от Диор. И почти полностью оплатил совместный отдых в Японии в прошлом году, хотя этого не было в условиях контракта, и Тэхён об этом не просил.       Чонгук просто делал так, как ему хотелось. И возможно, именно это вводило Тэхёна в ступор и вынуждало злиться и беситься. Это всего лишь бизнес и та же самая игра за пределами сценария. Излишнее внимание ему было совершенно не нужно.       Чонгук заигрывался. Тэхён ненавидел это больше всего.       — Вот ты где.       За спиной тенью вырастает Юнги. На съёмочной площадке он обычно ходил в чём-то повседневном, поэтому иногда сливался с окружением, его выделяла только рыжая шевелюра, что была заметна даже в темноте, поэтому его Тэхён заприметил ещё на входе в курилку и не испугался, сильно задумавшись о том, через что ему пришлось пройти за долгие три года работы в кинематографии.       Он лишь стряхивает с сигареты нагоревший пепел и шумно вздыхает, облокачиваясь спиной о холодную бетонную стену арендованного на месяц съёмок офиса.       — А должен был быть где-то ещё?       — Вообще-то перерыв закончился. Съёмочная группа ждёт только тебя, — подмечает Юнги, спрятав руки в карманы широких льняных брюк бежевого оттенка.       Сейчас они снимают новую дораму, раскрывающую историю о коротком курортном романе между двумя взрослыми мужчинами, что оказываются коллегами Пак Ин Хо в исполнении Чонгука и Ким Ли Но в исполнении Тэхёна. Две недели назад они вернулись с Чеджу, где снимались первые три серии о начале романа. И сейчас осталось совсем немного до конца.       Тэхён сам никак не дождётся того момента, когда после завершения съёмок он получит свой долгожданный отпуск и отправится на неделю к родителям, чтобы хорошенько отдохнуть и набраться сил перед запуском промоушена и новыми встречами с Чонгуком, от которого уже порядком кружится голова и рябит перед глазами. Иногда его сильно передёргивает от чужой гиперактивности и экстравертности. Будь он на его месте, вероятно, уже сошёл бы с ума.       — Две минуты и иду, — коротко бросает Тэхён, вновь глубоко затягиваясь.       — Настраиваешься перед интимной сценой? — хмыкает Юнги.       Он, как никто другой, знает, как Тэхён их не любит. Ему всегда было проще играть драматичные моменты, нежели любовь. Юнги шутит, что стоило пойти в таком случае играть в криминальные драмы или детективы. Тэхён всегда закатывает глаза и язвит.       — Что-то вроде того, — отвечает он честно. — Иначе просто не переживу.       — Говоришь так, будто сходишь с ума каждый раз, стоит Чонгуку…       — Замолчи.       Юнги смеётся:       — Ой, да ладно тебе. Только не говори, что тебе не нравятся ваши поцелуи, — и взгляд такой нарочито издевательский, с хитрым прищуром: — От них, по-моему, вся съёмочная команда превращается в лужу.       И это на самом деле правда. Тэхён неоднократно замечал, как вздыхают операторы, когда дело касается интимных сцен; как потом они бурно, шёпотом – им так кажется – обсуждают каждое слово, каждое движение, каждый взгляд их, актёров, друг на друга, когда оба всего лишь стараются максимально отыграть свою роль, но… Тэхёна это вряд ли когда-либо трогало. Он любит целоваться. Никогда этого не скрывал. А всё равно что-то в этих касаниях их губ, языков ощущается не тем.       Они не настоящие.       — Ты зачем сейчас вообще завёл этот разговор? — Тэхён тушит окурок в небольшой чёрной матовой пепельнице и смотрит на менеджера в упор, вскинув густую чёрную бровь.       — А что, нельзя?       — Я тебя оштрафую.       — Ты не продюсер. Так что завали.       — Я сейчас не посмотрю на то, что ты мой друг, Юнги…       — Ты правда ничего не чувствуешь?       И этот вопрос задаётся так внезапно и контрастно на фоне шуточной перепалки, что Тэхён изумлённо приоткрывает рот и… точно так же его закрывает, легко встряхнув неуложенными волосами.       Зачем это спрашивалось настолько неуместно и опрометчиво, он не понимает. Да даже если бы было то самое место, то самое время и те самые обстоятельства, он бы всё равно как-то нелепо отмахнулся, закатил глаза и молча бы ушёл, как и сейчас, не посчитав это слишком важной и нужной информацией. О своей личной жизни Тэхён говорить никогда не любил и не любит до сих пор. Она у него не настолько и богата, чтобы было чем поделиться, о чём поговорить с психологом или чем он мог бы похвастаться. Чувства Тэхёна – тоже тема достаточно щепетильная. Он предпочитает считать, что в работе нет места спонтанным интрижкам и секундным чувствам, о которых потом пожалеть может не только он, но и вся команда, что работает с ним лично; да и профессионализм ему не позволяет пересекать черту, даже если партнёр или партнёрша, что в принципе исключено, его привлекает.       У него просто много заморочек, сложный характер и совсем немного недоверие ко всему, что касается шоу-бизнеса. А вот у Чонгука заморочек и недоверия нет. Он просто открытый, иногда даже чересчур, поэтому, когда Тэхён неспешным шагом возвращается в съёмочный павильон, на данный момент являющийся самым настоящим офисом в одной из крупных компаний, Чон не спускает с него взгляда, рассматривая каждый сантиметр его немалого роста, чем вызывает усмешку со стороны Пак Чимина – его личного менеджера, выглядящего так, словно тот сошёл с обложки Forbes, а не пришёл проконтролировать работу своего подопечного, по большей части оставаясь где-то в тени.       — Мне дышать нечем, — доносится до слуха Чонгука хриплый выдох Чимина, но тот его полностью игнорирует. Поэтому Чимин одной рукой театрально хватается за рукав его белой рубашки, а второй – за собственную шею, имитируя самый настоящий приступ астмы. — Скорую, Чонгук… — продолжает хрипеть он, тем самым вынуждая всё же к нему повернуться. — Я задыхаюсь…       Чонгука провести сложно. И в силу профессии – Чимин зовёт это профдеформацией – он отлично отличает превосходную (не стыдно признать) актёрскую игру от настоящего приступа астмы.       — Завязывай. Ты сейчас всю съёмочную группу доведёшь своими игрищами до сердечного приступа.       — Да мне кажется, что я правда задыхаюсь, — продолжает Пак, правда, за рукав уже не дёргает и свою шею отпустил. Спасибо и на этом. — Тут уровень кислорода резко снизился до критического. Ты его в себя весь всосал, когда Тэхён на горизонте появился.       Чимин явно преувеличивает, Чонгук не дышит так глубоко и часто, но смех из Чона всё же вырывается:       — Пошёл ты.       — Я-то пойду, — кивает с важным видом менеджер, — а вот ты такими темпами вряд ли. Тебе тазик под ноги не поставить?       — Что?       — У тебя просто уже лужа из слюней на мысках твоих дорогущих ботинок. Прекращай превращать офис в пародию на Титаник.       И снова безобидное:       — Пошёл ты.       Чонгук же простой, правда. Он даже не обижается, когда Чимин над ним стебётся, называет ярым подкаблучником и пудельком, что готов за своим хозяином отправиться на край света. Если его хозяином будет именно Тэхён – он даже на коленях поползёт, не принципиально. Только за три года особо ничего не изменилось с момента их первой встречи, и это совсем немного печалит и расстраивает. Не до глубокой депрессии, но всё равно неприятно и обидно.       Сколько всего они прошли вместе…       — Ты, может, уже признаешься? Иногда мне кажется, что ты или слишком боишься, что исключено. Я-то тебя прекрасно зна-а-аю, — хлопает он Чонгука по плечу. — Или просто отбитый мазохист, потому что испытывать настолько сильные чувства к человеку и продолжать над ним просто издеваться, вместо того, чтобы по-человечески ухаживать и проявлять свои намерения, как нормальные люди – это как минимум тупо и ни к чему не приведёт.       Да, у Чонгука на самом деле способы привлечь его внимание немного… неординарные. Сколько он себя помнит в партнёрстве с       Ким Тэхёном, всё, что получается из себя выдавить – подколы, дурацкие шутки и совсем придурочные (опять же: так считает именно Чимин) разговоры, которые ни к чему не приводят. Только к тому, что Тэхён его часто посылает, ещё чаще обрывает на полуслове, почти всегда – молча уходит куда подальше, лишь бы его, Чонгука, не видеть и не слышать. А вот Чонгуку это приносит особое удовольствие. Почему? Вопрос хороший. Может, ему просто нравится наблюдать, как постоянно Тэхён хмурит брови, закатывает глаза, недовольно поджимает губы и старается от него убежать. Может, он просто настолько влюблён в него с самой первой встречи, что его фантазии хватает исключительно на такие идиотские способы флирта, потому что мозг рядом с этим мужчиной отказывается здраво функционировать…       В любом случае, Чонгук уверен, что он действует правильно. И даже то, что Чимин ему пророчит скорую порчу на понос или на что похуже от Тэхёна, не останавливает от очередной глупой попытки пофлиртовать:       — Надеюсь, ты размял свои губы для следующей сцены? — спрашивает он, стоит Тэхёну наконец-то оказаться поблизости.       И, видит Бог, Чимин рядом еле удерживает свою руку от того, чтобы та со звучным шлепком не коснулась его лба.       Тэхён привычно закатывает глаза и проходит в очередной раз мимо, даже не удостоив его взглядом.       — Ты реально придурок, Чонгук. Как тебя только свет носит?       — С удовольствием?       — Иди уже отсюда, я больше тебя не выношу.       Чонгук тихо смеётся, хлопая своего менеджера по плечу, и проходит к ждущему его со злобой на лице гримёру, привычно думая лишь о том, что хоть когда-то Тэхёна он добьётся, потому что удача определённо должна быть на его стороне и никак иначе.

***

      Сколько было потрачено нервов, сил, душевного спокойствия и денег на успокоительные, Тэхён сосчитать уже не может. Его совершенно не расстраивает тот факт, что нервные клетки имеют отвратительное свойство не восстанавливаться, и то, что средства за какие-то чудодейственные колёса, что сохраняют его оставшиеся нейроны в полном порядке, никто не вернёт, тоже особо не колышет, но вот мелькающая даже в выходной день макушка Чон Чонгука возле прилавка со всеми сладостями мира привычно раздражает, что не ускользает от хитрющего лисьего взгляда Юнги, ходящего за парочкой назойливым тараканом (с его-то рыжей шевелюрой), и он это невзначай подмечает, ровняясь с Тэхёном и едко улыбаясь:       — Дыру сейчас в нём прожжёшь.       Нет. Тэхён бы в нём ничего не прожигал – тут он категорически не согласен, – но вот убить иногда хочется жутко. Он бросает взгляд на Чонгука, изучающего ассортимент пирожных, к слову, его самой любимой пекарни в Сеуле, не забывая просто по инерции пробежаться глазами по широкой спине, сегодня скрытой за фирменной джинсовкой от Кельвина Кляйна, и со всей вселенской обидой, горечью и разочарованием оборачивается к Юнги, вытягивая губы:       — Я правда должен сегодня щеголять по торговому центру и проводить с ним эфир в инстаграме, потому что так требует агентство?       — Ну, можешь послать их в далёкое эротическое пешее и платить штраф за невыполнение условий контракта.       Ах, да. Фансервис же. В принципе, Тэхёну, как актёру, это не доставляет особых неудобств. Он умеет быть подстилкой. В хорошем смысле этого слова, конечно же.       — Ладно, потерплю, — смиренно вздыхает он.       Юнги задумчиво трёт подбородок. Что-то в его голове всё равно не сходится.       — Почему ты так не любишь Чонгука? Я всё никак понять не могу… — спрашивает он, украдкой поглядывая на то, как Чон приветливо улыбается продавцу за прилавком и о чём-то с ним оживлённо болтает, кивая головой. — Он ведь за три года ни разу не сделал тебе чего-то плохого. Абсолютно! Я бы на твоём месте уже влюбился в него и смотрел щенячьими глазками, только Хосок мне яйца оторвёт, если я посмотрю на кого-то влюблённо, кроме него.       Юнги усмехается, и Тэхён делает то же самое, вспоминая, как креативный директор модного дома, в котором оба ещё пять лет назад работали на износ, бегал за бледноватым и угловатым Юнги, мечтая связать с ним свою жизнь раз и навсегда. Тэхён всегда удивлялся такому порыву, но никогда не лез и не мешал лучшему другу строить свою жизнь, в то время как в его собственной всегда было что-то не так.       Особого внимания и любви он не получал с самого детства. Ему даже не стыдно признать, что столько заботы он не получал никогда и ни от кого, пока в его жизни черноволосым экстравертным ураганом не появился милый и слишком шумный Чон Чонгук. Родители Тэхёна всегда откупались от него дорогими подарками, разрешениями на вечеринки с друзьями и каникулами в тёплых краях. Он жил не бедно, но если говорить о моральном состоянии, а не материальном, то он был полностью беден и опустошён. Он не жаловался, когда мать целовала его в лоб, скидывала ему неплохую сумму на карту и отправляла развлекаться, вместо того, чтобы вместе посмотреть какой-нибудь фильм или просто поговорить по душам обо всём на свете. Не пытался как-то добиться внимания и от отца, что часто пропадал в командировках, звонил ему раз в месяц, а потом, после школы, подарил «счастливый билет» в модельный бизнес, откуда и началась его карьера медийной личности, но всё это совершенно не вязалось с его собственным восприятием тепличного детства, о котором он когда-то мечтал, просто желая быть нужным своей семье.       Вероятно, жаловаться ему на это грех: он общался со многими, многие истории слышал… Взять того же Юнги, что вырос в небольшой глубинке на ферме и в будущем мечтал стать предпринимателем и иметь свой какой-нибудь скромный, но важный сердцу бизнес. Мин часто делился с Тэхёном тем, как в детстве катался на лошадях, ходил с отцом на охоту, а с матерью под зиму занимался соленьями, и он искренне не понимал, как это вообще – быть с семьёй, чем-то заниматься вместе и проводить время втроём. Для него всё это было запредельным и необычным, и Тэхён иногда даже Юнги завидовал, не понимая, как его с таким прошлым и такой родословной занесло в модельный бизнес. До тех пор, пока при первой же совместной посиделке он не узнал, что Юнги и не хотел быть частью мира моды, но всё равно принял предложение от друга по переписке, решив рискнуть и попробовать свои силы.       И в итоге построить счастливую жизнь.       У Тэхёна так не получалось. И не получается до сих пор. В школе каких-то глупых и несерьёзных отношений он и не искал, долго скрывая свою ориентацию ото всех; а во взрослом возрасте, после дебюта на подиуме, как человека его и не рассматривали. Поступало слишком много предложений о свиданиях, встречах, ужинах, завтраках… да всего, что только можно было и нельзя, но он прекрасно понимал, что тут какими-то, даже самыми захудалыми чувствами и не пахло. Всего лишь бизнес. Всего лишь секс. Красивые ухаживания, дорогие подарки, букеты, напускное внимание – всё это было лишь прекрасной приманкой, чтобы затащить его в постель. Не интересовало. Хотелось чего-то совершенно другого.       Тэхён соврёт, если скажет, что не желал с некоторыми из ухажёров переспать, иногда испытывая жуткий стресс, который можно было снять хорошим сексом, но и тут включался его здравый рассудок, твердящий, что это пустая трата времени, ресурсов и, может даже репутации. Не нужно быть гением, чтобы это понять. А потому и все попытки мужчин и женщин привлечь его внимание оставались безуспешными.       Чонгук, к его удивлению, оказался совершенно другим. И это то ли вызывало когнитивный диссонанс, то ли просто отпугивало.       У Тэхёна на самом деле тараканов в голове больше, чем можно себе представить среднестатистическому человеку.       — Тэхён! — голос Чонгука врывается в сознание, выводя из очередных раздумий. Он почти что сияет, широко улыбаясь, когда протягивает аккуратно собранный крафтовый пакет с ярко-жёлтым бантом на ручках, и совершенно по-собственнически опоясывает одной рукой его талию, подмигивая менеджеру. — Я взял твой любимый лимонный чизкейк и малиновую панна котту. А ещё бабл ти с фруктовыми шариками. От кофе ты вечно вредничаешь.       И по-детски морщит нос, вновь обнажая ряд белых зубов. Чонгук иногда слишком сильно отличается от своих персонажей, которых играет. И как бы Тэхён ни настаивал на том, что он забывает выйти из образа и иногда заигрывается, в жизни и в кадре Чон Чонгук – совершенно разные люди.       Юнги бросает заговорщический взгляд на Тэхёна, так и говоря, мол, погляди, о чём я тут распинаюсь, но остаётся полностью проигнорированным. Тэхён вредничает от кофе, но только потому, что Чонгук всегда приносит его любимый моккачино с белым шоколадом, и это тоже слишком раздражает. Потому что он никогда не говорил, что любит, что пьёт, какой его любимый десерт и что на завтрак он предпочитает сендвичи с салатом, кетой и творожным сыром, что Чонгук часто приносит на съёмочную площадку, если съёмки назначены на раннее утро; а его будто читают как открытую книгу. Один раз взглянули, засекли, не дай Бог, ещё и в блокнотик записали, чтобы досконально всё выучить, а теперь и раскидываться этими знаниями, радовать и баловать не грех.       Грех.       Тэхён считает, что это либо восьмой из смертных, либо пятый всадник Апокалипсиса.       — Я на диете, вообще-то, — бурчит он неосознанно, останавливаясь у самого дальнего столика фудкорта.       По торговому центру они ходят уже третий час. Присесть – лучшее, что могло случиться с его ногами за последнее время.       — Да ладно тебе, какая диета? Ты вчера съел два бургера и сет ролов на ужин.       Потому что поесть Тэхён любит, да. И на диетах он сидел два раза в жизни, и то неудачно. Метаболизм его всегда спасал от травмирующих здоровье жертв.       Юнги прыскает в кулак со смеху, присаживаясь рядом с Тэхёном, и смотрит на Чонгука напротив, совершенно по-скотски добавляя:       — А перед сном ещё кусок торта шоколадного сожрал, потому что так спится лучше.       «Предатели», – красной бегущей строкой отражается в его голове. Но сильного удара по плечу удостаивается только Юнги, в то время как Чонгук под самый на свете злобный взгляд только помогает, доставая из пакета две пластиковые коробочки с чизкейком и панна коттой, и раскрывает их для Тэхёна, позволяя себе своровать только глоток бабл ти.       — Я с вами, блять, не разговариваю, — снова бурчит он, пережёвывая небольшую порцию чизкейка.       Всё же это его любимые десерты. И взгляд Чонгука, просто влюблённый, ему ничуть не мешает. Особенно, когда он не успел позавтракать и потратил всю свою жизненную энергию на эти бессмысленные прогулки по всему торговому центру, которые ему в это воскресное утро совершенно не упёрлись. Всё, чего ему по-настоящему сегодня хотелось – просто проваляться целый день в кровати, прочитать пару глав романа, что он начал ещё в прошлом месяце, и просто провести этот день в одиночестве.       Не всему суждено сбыться.       Он это понял лет с тринадцати.       — Вы же помните, что у вас завтра фотосессия к промоушену? — вдруг абсолютно серьёзно спрашивает Юнги, меняя маску беззаботности и веселья на строгость и серьёзность, блокируя телефон, в котором сидел с минуту назад.       Видимо, что-то получил от агентства, потому что так резко менеджер может сменить своё настроение только в двух случаях, второй из которых: биполярное расстройство. Тэхён в этом диагнозе своего друга не особо уверен, но иногда ссылается именно на него.       Чонгук оживлённо хлопает в ладоши.       — Конечно! Пак Ин Хо будет сиять!       — Смотря, сколько хайлайтера нанесут на твою смазливую мордашку, — усмехается Тэхён, отпивая бабл ти после последнего кусочка чизкейка.       — Будто она тебе не нравится.       — А должна?       — Ну, после того, как ты на неё присядешь, может и…       — Фу, блять. Заткнись.       — Эй, эй, ребята, — окликает Юнги, призывая сделать брейк. — Не ссориться мне тут.       Иногда он, вероятно, не может справиться с ними обоими, когда по одиночке ещё куда ни шло. С этим сильно помогает Чимин, который тоже обычно ходит за ними хвостиком, просто контролируя и порой спасая репутацию, но тот выпросил нормальный долгожданный выходной и где-то прохлаждается. Юнги вот хочет так же. Но сегодня очередь не его.       — Я и не собирался, ты же знаешь, — мило улыбается Тэхён, переходя к панна котте, что ждала своего часа. — Просто долго находиться рядом с Чонгуком опасно. Боюсь, что вилку я в руках не удержу, и она случайно окажется у него в шее.       — Ты тут поножовщину решил устроить? — хмурится Чонгук.       — Просто самооборону, ничего криминального с моей стороны.       — Ах, то есть проткнуть мне шею вилкой просто за мою заботу по отношению к тебе – самооборона?! От чего, я боюсь спросить?       — Ты покушаешься на мою девственность.       Чонгук смеётся:       — Ты девственник?       — Закройся уже, — с раздражением закатывает глаза Тэхён.       — Поэтому ты постоянно от меня бегаешь?       И хоть бы кто остановил.       — Пошёл на хер.       — Вы, может, успокоитесь? — подаёт голос Юнги.       Менеджер опасливо осматривается по сторонам, понимая, что самые из любопытных взглядов направлены на них хотя бы потому, что двое мужчин с каждым словом повышают голос и привлекают всё больше внимания, не говоря уже о том, что эти двое мужчин – актёры, которых знает вся страна; но вряд ли хоть кто-то из них двоих на него смотрит.       Тэхён ведёт себя так, словно эта очередная словесная перепалка для него не больше, чем лёгкая развлекательная программа на вечер после долгих пеших прогулок; Чонгук – так, словно он испытывает самое неземное удовольствие, просто наблюдая за тем, как изредка кривится чужой рот и сводятся к переносице густые брови.       Впрочем, совершенно ничего нового.       — Нет, ты мне всё-таки скажи, — и, конечно же, на Юнги, уже возводящему глаза к потолку, ноль эмоций. Чонгук откидывается на спинку пластикового стула и скрещивает руки на груди, вздымая правую бровь, — это ты так чувства свои проявляешь? Я ведь чувствую всю твою любовь ко мне. Почему ты себя вечно так ведёшь, будто я назойливая муха?       Вечно жужжащая над ухом, садящаяся каждый раз на открытые участки тела и щекочущая своими грязными лапками. Пытающаяся растворить для себя каждую клеточку тела, чтобы полакомиться…       Тэхён Чонгука иногда так и видит. Просто отгораживается и незамысловато отвечает, в очередной раз ставя жирную точку в этом бессмысленном споре:       — Да. Отвали.       И поднимается с места, демонстративно направляясь в сторону туалетов.       Снова игнорирует, убегая от вопросов и глупых разговоров.       Чонгук устало вздыхает, зарываясь пальцами в отросшую чёрную чёлку, поджимает губы и молча смотрит лишь в одну точку, теряя всю свою экстравертность и запал. Он знает, но всё равно тихо спрашивает, поднимая взгляд на задумчивого Юнги:       — Что я делаю не так?       — Могу я предположить, что... всё? — усмехается Юнги, подтягивая ближе к себе недопитый Тэхёном бабл ти. — Подумай-ка сам, что ты вообще говоришь и делаешь. Чонгук, — Мин поворачивает голову в сторону поникшего коллеги и укладывает одну руку ему на плечо, — так к человеку не подкатишь, только если он не аморальный идиот и готов повестись на всё, что ты ему скажешь. — И он нарочно умалчивает, что его наилюбимейший Хосок подкатывал к нему именно так. Юнги, может, тот самый аморальный идиот. Он об этом не задумывался. — Особенно, — со вздохом, — так не подкатишь к Тэхёну. Поверь, я знаю его гораздо дольше, чем ты. И с ним тяжело. Иногда даже очень.       Чонгук нетерпеливо дёргает плечом.       — Тогда что мне делать-то?       — Ты заткнись по-братски и слушай, — раздражённо вздыхает Юнги. — Поменяй тактику.       — Да на какую?! — слишком громко выкрикивает Чонгук, отчего Мин морщится и сжимает в руке пластиковый стаканчик, силясь не ударить его по затылку со всей силы.       — На другую. Любую, твою мать, другую, но только не на ту, которой ты сейчас придерживаешься. Понимаешь, — цокает он языком, — Тэхён – придурок. И ты не лучше! — добавляет, как только видит, что Чонгук приоткрывает рот, желая возразить. — Он со мной своей личной жизнью почти никогда не делился. Я мало что знаю вообще, но уверен в том, что тут больше надо пораскинуть мозгами и прикинуть, что может его расположить к себе.       И как бы грустно это ни звучало, но Чонгуку это совершенно не помогает. Он пробовал. Пытался. Уже почти из кожи вон лезет, чтобы за три года наконец-то услышать хотя бы нормальное обращение и попытаться в конструктивный диалог, который не закончится тем, что его пошлют далеко и надолго. Всё тщетно.       — Юнги-и-и-и! — устало тянет Чонгук, закатывая глаза. — Ну помоги ты нормально уже! Мне твои вот эти извилистые злоебучие советы совершенно не помогают! Они... Да я, блять, одно и то же слышу и как будто должен найти в этом какую-то сокрытую истину!       — Так найди! — тем же гнусавым тоном вторит ему Юнги, поднимаясь на ноги и задвигая за собой стул. — Я не знаю, говорю же. У него тяжёлый характер, свои тараканы в голове, и даже я иногда спрашиваю его о чём-то напрямую, когда совершенно не понимаю, как к нему подступиться и что сказать, чтобы он меня выслушал, не обматерил и повёл себя по-человечески, а не как кусок дерьма.       Чонгук слушает внимательно, но страдальчески вздыхает, смотрит на пустые упаковки из-под съеденных подчистую десертов и напрягает все свои извилины, лишь бы найти ту самую сокрытую истину и разбить толщу льда, названную в этом мире Ким Тэхёном.

***

      Это... случилось с Чонгуком внезапно.       Как так вышло, почему вдруг потянуло, отчего закружилась голова и стало гулко биться сердце при виде него, он не успел осознать, уследить и разобраться в ситуации, практически сразу нырнув в омут с головой.       Первую встречу с двадцатипятилетним, до одури красивым Ким Тэхёном, которого он когда-то мельком видел в каких-то богом забытых модных журналов, он помнит до сих пор, несмотря на весь нелёгкий путь, что они прошли вместе за три года совместных проектов и плодотворной работы.       Роль в той судьбоносной – не иначе – дораме была не первой в его совсем крохотной фильмографии, но первой, где его взяли на главную роль, и единственной, благодаря которой Чонгук, как он сам считал, обрёл свою вторую душу и родное своему сердце.       Чонгук никогда не считал себя каким-то супер классным актёром, никогда не лез в первые ряды, никогда не претендовал на все лавры, просто потому, что в семнадцать лет, когда он впервые пошёл на кастинг на какую-то второстепенную роль друга-ботаника, он не считал эту стезю своей главной профессией, каким-то якорем в жизни и призванием. Нет. Он мечтал стать певцом, раздумывал о том, чтобы когда-то открыть свою студию, потому что музыкой увлекался с самого детства, а родители слишком активно поддерживали все его увлечения, хобби и делали всё для реализации его мечты. С пятнадцати лет Чонгук писал песни, многие из которых по сей день кажутся ему глупыми, неталантливыми и несуразными, а потому просто хранятся демо-версиями в забытой и пыльной папке на ноутбуке... А потом как-то навалились выпускные экзамены в школе, непроглядная тьма в конспектах и учебниках, и это всё на какое-то время притихло, завалилось в долгий ящик с пометкой «на будущее» и вскрылось только тогда, когда он записывал свой первый в жизни профессиональный студийный саундтрек к дораме, в которой исполнил главную роль.       В актёрство он попал... «по приколу». Увидел объявление о кастинге в интернете, когда уже подумывал о том, куда бы поступать на высшее, да и пошёл просто попробовать свои силы. Чем не шутит чёрт, не так ли? Прошёл. И затянуло, как он считает сам, до последнего вздоха.       А стоило увидеть тогда на пороге Ким Тэхёна, стоящего в брендовой блузе и чёрных широких джинсах-трубах, что к этой блузе совершенно не шли, он вдруг осознал, что благодарен и себе, и судьбе за такую долгожданную встречу и подарок в виде этого мужчины, что вдруг оказался недостижимым и крайне молчаливым.       Чонгук... влюбился. С первого взгляда, хотя во всю эту романтичную ересь верил с трудом. Прям ощутил в тот момент, как от купидоновой стрелы закололо сердце, и не смог противостоять. Был ли он на тот момент счастлив и крайне взбудоражен? Определённо. Он так же до сих пор помнит тот день, когда пришёл к Чимину домой в первом часу ночи и до самого утра скулил ему в плечо, что, кажется, встретил свой персональный идеал, самого прекрасного и красивого мужчину, которого хочет себе, во что бы то ни стало.       И всё действительно было хорошо. Он на протяжение месяца подготовки к съёмкам просто грезил о том, что добиться Тэхёна будет не сложно, уже тогда начинал за ним ухаживать и заботиться, думал над подарками и различными идеями для свиданий, а тот факт, что в силу официального партнёрства им придётся проводить слишком много времени вместе, только был как нельзя кстати; но когда всё пошло не так, как он планировал, не особо понял. Потому что с Тэхёном было тяжело.       Он по-прежнему мало разговаривал с первой встречи, пусть и принимал все подарки и ухаживания; часто пропадал в своей гримёрной или на перекурах перед и между сценами; к каким-то совместным фотосессиям и различным проектам относился как к обязательствам, когда Чонгук был искренне рад тому, что Тэхён будет рядом и он сможет его созерцать и находиться поблизости... И был крайне невыносимым. Настолько, что Чонгук спустя полгода открыл для себя особый вид флирта: извечные подколы, глупый стёб и стабильная трёпка нервов; потому что иначе Тэхён не обращал на него абсолютно никакого внимания.       Будто Чонгука для него не существовало, несмотря на то, что между ними, по словам небезызвестного Юнги, искры мечут, как Ниагарский водопад.       Чонгук с менеджером своего коллеги был согласен как никогда, изредка выслушивая от Чимина совсем не безобидные реплики о своём нездоровом идиотизме и чуть ли не одержимости, а вот Тэхён был категорически не согласен с обоими. И так и получалось, что Чонгуку оставалось тихо и скромно страдать от неразделённых чувств, всегда скрывая свои искренние намерения за масками безрассудства и оптимизма, когда порой от взгляда на Тэхёна хотелось лезть на стену, сорваться и хоть раз открыто поцеловать его вне камер, просто потому, что так было необходимо, так требовала душа и рвущееся наружу сердце; а Тэхёну – игнорировать его и делать вид, что они всего лишь коллеги, не относящиеся друг к другу совершенно никаким образом.       И это начинало надоедать. Чонгук рвал себя на части долгие три года. Три года он старался не обращать внимания на чужой эгоизм, на холод и безжизненный взгляд, что сопровождал его каждый раз, стоило оказаться где-то поблизости с предметом своего воздыхания, и последнее время выходило из рук вон плохо. Смотреть на Тэхёна не влюблёнными глазами было уже невозможно, просто не получалось, и это замечали абсолютно все: Чимин, Юнги, продюсер, съёмочная группа, даже фанаты, что и без того ежедневно радовали любимую пару эдитами с совместных мероприятий, фотосессий и кадров из дорам. Не замечал – специально ли или нет – только Тэхён, будто издеваясь и топча душу на свою собственную радость.       Только ко дню фотосессии для промоушена Чонгук, особенно после разговора с Юнги, из которого он мало что понял, но вынес для себя одну простую истину – изменить тактику, решил, что он просто попытается в последний раз. Больше издеваться над собой не было сил, и если вдруг после последней попытки он снова окажется отверженным и угнетённым, то навсегда забудет о карьере актёра и Ким Тэхёне, лишь бы обезопасить себя и своё душевное равновесие.       Иначе попросту не сможет.       Поэтому стоит только войти в гримёрку, в которой уже готовились стилисты, раскладывая кисти и многочисленную косметику, чтобы сделать лица актёров ещё лучше, чем они выглядят в реальной жизни, он первым делом ищет именно Тэхёна.       Смотрит по углам, попутно здороваясь с каждым, кто три года безвылазно трудится на всеобщее благо. Даже смотрит на экран телефона, проверяя, а вовремя ли он пришёл или снова припозднился, и понимает, что он-то явился вовремя, а вот его персональной головной боли нет и, видимо, не было. Потому что после Чонгука на пороге довольно просторной комнатки появляется Чимин, зевая, но снова сверкая своим внешним видом так, будто он сошёл с обложки журнала, для которого фотосессия у них была в прошлом месяце, и подходит к Чону со спины, хлопая его по плечу и приветливо улыбаясь.       — Неужели не опоздал? — Чимин сверяется с наручными часами и с подозрительным прищуром заглядывает Чонгуку в глаза, получая в ответ недовольное цоканье. — Ой, да ладно, я не мог не поиздеваться, — и садится в свободное в углу кресло, закидывая ногу на ногу. — Я уж думал, ты припрёшься спустя полчаса после назначенного времени.       — Чимин, — Чонгук недовольно вздыхает, — я опаздывал всего три...       —... надцать, — поправляет Пак, не позволяя договорить.       — Ты считал?       — Ага. У меня в календарике отмечен каждый день твоего безответственного отношения к работе.       Сучонок, думает Чонгук.       — Хорошо, — и сдаётся, занимая свободное место возле гримёрного стола, — тринадцать раз. За три года, заметь! Это примерно...       — Мне твои подсчёты неинтересны, — Чимин обрывает на корню. — Но я рад, что ты приехал вовремя.       Да. Чонгук бы тоже был несомненно рад, если бы то, ради чего он приехал, соизволив не опоздать, было здесь. Он широко зевает, решая больше даже не спорить с менеджером, что, почувствовав аромат выигрыша в этих бессмысленных прениях, расселся ещё вальяжнее, и смотрит на него, открыто интересуясь:       — Тэхёна не видел?       — Так вот откуда ноги растут... — язвительная усмешка следует незамедлительно. — Может, мне попросить его всегда опаздывать, чтобы ты приезжал вовремя?       — Чимин... — Чонгук закатывает глаза. — Почему ты ведёшь себя как козлина?       — Даже не знаю... Может, потому, что это я?       — Так, — решает снова оставить эти пререкательства в стороне Чон, — Тэхён опаздывает?       Ему это сейчас куда интереснее.       Чимин тоже сдаётся, возвращая себе такой редкий, но серьёзный настрой.       — Да. Юнги звонил минут двадцать назад, сказал, что еле до него достучался. Видимо, снова пропадал на какой-то вечеринке допоздна, раз разлепить глаз не в состоянии.       Вечеринка? Чонгук хмурится до глубокой складки меж бровей и снова смотрит на наручные часы, будто в них он сможет найти ответ на волнующий его вопрос, а не убедиться в том, что от момента их встречи с Чимином прошло не более семи минут.       — Какая ещё вечеринка?       Насколько он помнит, вчера они до половины десятого вечера проводили совместную трансляцию в инстаграме, на которой Тэхён выглядел слишком по-домашнему, смеялся и улыбался, умело флиртуя с Чонгуком, и плевать, что ради фансервиса, а потом отправился спать, потому что дозвониться до него Чонгук после не смог. И вроде, какими бы натянутыми между ними ни были отношения, Тэхён Чонгуку никогда не врал. Почему? Он не знал, но доверять ему хотелось неимоверно сильно. Доверие – двигатель прогресса в отношениях, не так ли?       — Да откуда же мне знать? — фыркает менеджер, заглядывая в экран своего телефона. — Видимо, та, на которой запрещены истории, потому что у Тэхёна их в профиле ни одной. Удивительная вещь.       — Он мог пойти на вечеринку и без меня?       Этот вопрос Чонгука волнует меньше всего. На самом деле он по пальцам может пересчитать все закрытые мероприятия или афтерпати, на которых они присутствовали вместе и там, где не было папарацци и журналистов, что слонялись бы за ними, как назойливые тараканы, желая урвать для себя лакомый кусочек какой-нибудь сенсации, и тот факт, что Тэхён, относящийся к нему даже не как к своему хорошему другу, может отправиться куда-то без него, словно просто обязан быть с Чонгуком всегда и везде, его так же волнует в самой минимальной степени, но тревога возрастает в геометрическом объёме.       Чонгук не в праве указывать и приказывать, не в праве контролировать каждое его слово, движение или каждый шаг куда-либо без его присутствия и согласия, но осадок неприятный липнет к телу изнутри, как смертоносный вирус, что разрушает все оболочки организма за считанные секунды.       Тэхён появляется на пороге гримёрной, подобно призраку оперы: бледный, с всклокоченным гнездом на голове и красными глазами. Он проходит к свободному креслу, не здороваясь, даже не кивнув, и молча усаживается, не одаривая своим вниманием абсолютно никого. Чимин даже не шевелится, так и продолжая сидеть слишком вальяжно и свободно, будто ничего и не произошло, а Чонгук подбирается и взглядом бегает по тому, что видит. Ничего хорошего. Помятая, не слишком свежая пижама, всё то же воронье гнездо из пушистых волос, мертвенно бледный цвет лица, красные белки глаз.       Что-то определённо не так. Чонгук не может понять что.       — Всё в порядке? — всё равно спрашивает он вполголоса и мысленно благодарит сидящего в стороне Чимина, от которого в этот раз не слышится ни едких смешков, ни противных усмешек, будто бы со всеми тут действительно всё в порядке.       Потому что... нет. Ни, очевидно, с Тэхёном, ни с Чонгуком.       И он только сейчас отчего-то осознаёт, что верить в предположения о какой-то мнимой вечеринке не имеет смысла. Тэхён выглядит совсем иначе. Не так, будто бессонная ночь была напрямую связана с тонной алкоголя и безудержными танцами. Один его ужасающий красный взгляд твердит о том, что это не просто недосып. Это всего лишь рыдания навзрыд.       Истерика, накрывшая слишком внезапно и несправедливо.       Тэхён даже не смотрит в его сторону, кода начинает пальцами прочёсывать спутавшиеся локоны и отвечает поразительно бесцветно:       — Да.       Будто в пустоту. Ни для кого и для всех одновременно.       Чонгуку тяжело. Он попросту не может совладать с собой. Ему важно, ему нужно просто узнать. Он чуть склоняется вперёд, кусает губу, предлагает:       — Хочешь, я принесу тебе кофе? Или чизкейк, твой любимый. Может, шоколад? Сахар, он...       — Просто заткнись или уйди. Действуешь на нервы.       Всё, что приходится услышать в ответ. Так же бессмысленно и безэмоционально.       Не помогло. А он всего лишь попытался.       И Чонгуку бы сейчас продолжить «действовать на нервы», доводить и издеваться, чтобы услышать хоть что-то, кроме пресного, безвкусного «да», лишь бы увидеть хоть какую-то эмоцию на мертвенно бледном, уставшем лице, хоть что-то, что скажет, что с Тэхён всё в порядке, но он «меняет тактику». Слушает Юнги и принимает этот выпад просто как должное, потому что по-другому ничто иное не будет иметь смысла. И совершенно не имеет значения тот факт, что со стороны Чимина всё же доносится противный смешок, раздражающий заранее.       В гримёрную входят стилисты, уже готовые работать. Чимин из гримёрной удаляется, напоследок лишь легко хлопнув Чонгука по плечу. То ли в знак безмолвной поддержки, то ли с очередной издёвкой.       Чонгук так и замолкает. Ради всеобщего блага.       Через час с макияжем и укладкой Тэхён выглядит так, будто проспал несколько жизней и вновь готов сиять и затмевать собой звёзды. Капли от красноты глаз спасают белки, но не спасают сердце Чонгука, что при одном только взгляде на него готово разорваться. И дело отнюдь не в искусственно созданной красоте. Тэхён красив и без мишуры. Но эта мишура сейчас скрывает многое. То, что не волнует здесь почти никого, кроме одного-единственного человека.       Они сидят на двухуровневом постаменте: Чонгук внизу, Тэхён – наверху, и тянет Чонгука за галстук к себе, ещё ближе, почти нос к носу, что совсем чуть-чуть и соприкоснутся губами; смотрит на него глазами, полными влюблённости и желания одновременно, потому что так, блять, нужно для кадра, а не потому, что так того хочется ему самому; а Чонгук еле держится от того, чтобы обнять, поцеловать в макушку идеально уложенных волос, перед этим заботливо вымытых стилистом, потому что то гнездо на его голове было легче состричь, нежели расчесать, и просто укрыть от всего мира и выведать всю правду.       Он не верит в бессонную ночь из-за какой-то мнимой вечеринки. Он видит другое. И это всё ещё тревожит чертовски сильно.       Напротив них по углам скачет фотограф, меняя углы и ракурсы, чтобы поймать лучший кадр. Приказывает менять позы, эмоции, настроение. По бокам расположены штативы со студийным светом, возле них горбится, чтобы не попасть в кадр, ассистент со светоотражателем, а Чонгуку всё равно. Тэхён отыгрывает прекрасно, он в кадре живёт, позирует, применяет разные роли, как будто был для этого по-настоящему рождён, а Чонгук краем глаза улавливает стоящих поодаль Чимина и Юнги, о чём-то активно шепчущихся, и совершенно не понимает, что происходит.       К концу съёмки сил не остаётся вовсе.       Сколько сменено образов, сколько было снято и надето масок.       Это их работа, их обязанность.       А о настоящих чувствах думать становится непозволительно.       Только если Тэхён считает, что Чонгук зачастую заигрывается и иногда забывает выйти из образа, флиртует и ведёт себя так, будто он всё ещё тот жгучий красавчик-персонаж дорамы, то сам же он по-прежнему видит себя по-другому. Чонгук не играет кого-то, когда дело касается Ким Тэхёна. Он просто пытается быть собой. Просто пытается сделать всё ради нерадивого мужчины-актёра, что стал с ним почти одним единым целым за какие-то слишком быстротечные три года. И именно сейчас, когда они наконец-то остаются в гримёрке одни, без костюмов и макияжей – настоящие – Чонгук снова смотрит на то, как неспешно Тэхён собирается домой, укладывая свои немногочисленные вещи, взятые с утра, видимо, под присмотром Юнги, в небольшой серый рюкзак, и снова не может смолчать.       Становится позади, упираясь ногами в ножки кресла, чтобы не упасть от всё того же вида бледного Тэхёна, что за день не съел ни одного кусочка, и в очередной раз, на свой страх и риск, спрашивает, без шуток и издёвок:       — Может, поужинаем вместе?       Он даже не пытается пригласить на свидание. Это сейчас совсем не то, что необходимо. Просто дружеское предложение. И желание спасти впалые щёки и нездоровый цвет лица.       Без камер Тэхён вновь на него не смотрит. Просто отвечает так же, как и утром, равнодушно:       — Нет.       — Не хочешь выходить в люди, можем поехать ко мне. Я закажу доставку. Или к тебе. Как пожелаешь.       Он всё ещё пытается.       И всё так же слышит:       — Нет.       Последний раз:       — Я без контекста, Тэхён. Просто ужин. На тебя смотреть сейчас страшно.       Он бы мог сейчас солгать, что Тэхён выглядит обворожительно прекрасно. Даже в этой своей мятой пижаме, что всё время висела одним огромным комом на спинке стула, с испорченной при переодевании причёской и снова бледным осунувшимся лицом без капли макияжа. Но он сейчас впервые за все три года не пытается льстить и делать комплименты, чтобы задобрить и вызвать улыбку. Он беспокоится. По-настоящему. За весь день, что Чонгук смотрел на него, касался его, параллельно пытаясь уловить наличие температуры или какой-то неизвестной хвори, его не покидала мысль о том, что при каждом неверном шаге или движении он просто рухнет на пол.       Боялся не поймать. Не успеть подхватить.       Он бы не простил себе случайной травмы, от которой мог уберечь.       Тэхён так и не оборачивается. Бросает рюкзак на пол, упирается ладонями в столик, сгорбившись так, что из-под растянутого ворота футболки ярко виднеется острый позвонок, который вот-вот, кажется, прорвёт тонкую кожу, и шумно, устало выдыхает. То ли смиренно, то ли просто пытается сейчас не нагрубить, говорит:       — Чонгук, — почти жалобно. С каким-то мнимым отчаянием: — Просто оставь меня в покое. Я хочу домой и спать.       А Чонгук оставить не может. Он видит, насколько Тэхёну плохо. Насколько он измотан и точно голоден. Оставить его одного просто страшно.       — Нет, — теперь капризничает он. Подходит со спины ближе, опасливо кладёт свои тёплые ладони на острые плечи, ожидая, что их сейчас сбросят и уйдут так же молча и эгоистично, как и пришли, но этого не происходит. Тэхён так и стоит, согнувшись. Не поднимает головы. Слушает. — Ты сегодня выглядишь слишком отвратительно. Да, и это не комплимент, а констатация факта, — нервно смеётся он, втягивая носом аромат того же приторного сладкого парфюма. — Я не могу оставить тебя одного в таком состоянии, понимаешь? Ты не ел ничего, Тэхён! Так нельзя... — нельзя его так пугать, заявляясь таким уставшим, помятым и болезненным. Нельзя его доводить своим равнодушием и холодом. Нельзя. Чонгук же живой. Он просто хочет какой-то конкретики. Хотя бы в их взаимоотношениях. Не так уж многого он и просит. — Я хочу просто накормить тебя ужином, укрыть одеялом и позволить поспать больше пяти часов, которые ты обычно спишь. Завтра, в конце-концов, выходной перед новой чередой финальных съёмок... Ты сдохнешь такими темпами...       Не самые радужные речи. Не самые убедительные аргументы. Может, Чонгук и пытается проявлять свои чувства как-то по-особенному, как-то правильно или как умеет, но выходит только то, что выходит. Он всегда считал себя романтиком, но сейчас, когда слышит свои отнюдь не романтичные речи, думает, что просто идиот.       Влюблённый идиот, но что с него такого взять?       Цитировать своих героев – глупо. Тэхён ведь сразу поймёт. Скажет, что снова заигрался. Что снова не вышел из образа, путает реальности... А он всего лишь искренен.       И поэтому старается больше не давить. Отходит на пару шагов назад, убирая свои руки с острых плеч, прячет их по карманам, чтобы хоть куда-то деть, потому что они так и чешутся обнять, прижать к себе, и просто смотрит на острый позвонок, что исчезает сразу же, как только Тэхён выпрямляется и оборачивается, будто раздражённо фыркая:       — Ты не отстанешь?       — Глупый вопрос, — усмехается Чонгук. — Конечно, нет. Я просто не могу себе этого позволить.       — Хорошо.       Звучит так внезапно, что Чонгук непонимающе хмурится, боясь, что ему послышалось.       — Что? — переспрашивает. Мало ли...       — Поужинаем, — звучит согласие. — Только платишь ты. И у меня дома. В таком виде, ты прав, я не заявлюсь даже в самую пресловутую забегаловку.       Чонгук улыбается. Слишком широко для того, кто обеспокоен чужим состоянием, но этот маленький шажок навстречу не мог пройти мимо.       Чонгук просто хочет верить, что это то самое глобальное потепление.

***

      Будь у Тэхёна возможность скрыться от всех глаз мира, он бы непременно так и сделал. Приехал бы домой, прихватив бутылку красного полусухого, закрылся бы в ванной, чтобы смыть с себя следы бессонной ночи и грязь усталости и апатии, налил бы в эту ванну пену с ароматом малины, что подарил ему Чонгук в прошлом году просто так, без повода и причин, и мирился с бренностью своего бытия, примеряя на себя такое излюбленное амплуа страдальца и одиночки, как он делал всю свою сознательную жизнь. Но что-то в его вечерних планах определённо идёт не так: он не один, с ним рядом сидит Чонгук, только-только получивший доставку еды и принёсший её в гостиную, сразу наполнив полупустую прохладную комнату ароматом риса, горячего пряного мяса и специй; в квартире кажется уже не так пусто, хотя что-то всё равно давит на воспалённый невыспавшийся мозг и мешает расслабиться, а тишина уже не кажется таким уж союзником и, наоборот, ощущается стервой-предательницей.       Тэхён не знает, о чём говорить. И стоит ли вообще это делать, когда рот занят едой, а голова не теми мыслями.       Он молча перебирает палочками еду, вылавливая из уже тёплого супа мидии, хотя Чонгук заботливо пододвинул к нему ложку, и смотрит перед собой, находя в этом молчании особое успокоение. И длится он недолго, потому что всё тот же Чонгук, что исподлобья поглядывает на него и изредка обеспокоенно облизывает губы, нарушает заветную тишину довольно простым, но с тем же сложным вопросом:       — Почему ты меня так не любишь?       — Не знаю.       Тэхён над ответом не задумывается. Озвучивает первое, что приходит ему в голову, и пожимает плечами, только потом ударяясь в размышления. Почему он так не любит Чон Чонгука, делающего для него на протяжение трёх лет практически всё, что только в его силах?       Будь он сейчас на полиграфе, тот бы, вероятно, озвучил очевидную истину – Тэхён лжёт. Ответ «не знаю» точно не правдивый, потому что будь он действительно под руки ведомый на плаху правосудия, то ответ должен был быть совсем иным. Точным. С конкретным описанием всех причинно-следственных. Тэхён на секунду задумывается над тем, что его наказание за эту самую ложь может быть исполнено по принципу Талиона, но он ведь не совершал чего-то страшного и пугающего. Тэхён запутался. Путается всю свою жизнь, если быть честным, потому что в свои двадцать семь, имея хорошую карьеру, мировую известность, стабильный заработок, неплохое состояние и верных друзей под боком, до сих пор не особо знает и понимает, чего он хочет на самом деле.       Он не знает, что ему нужно. Кто ему нужен. А главное – зачем.       У него своё любимое, годами избитое амплуа. Одиночка-затворник.       Так было в детстве. Так было в юношестве. Оно за ним тянется до сих пор.       Тэхёну не за что Чонгука не любить, потому что, окажись он всё на том же полиграфе, он бы непременно на вопрос: «Кто будет готов пойти за вами в воду, в огонь и на смерть?» – ответил бы честное: «Чон Чонгук». И это было бы единственной правдой за весь бесконечный бесполезный допрос, потому что Чонгук, без прикрас, готов пойти за ним куда угодно и сделать что угодно, лишь бы получить его расположение. Они коллеги, они друзья, они партнёры по съёмкам того направления, в котором просто необходимы поддержка, взаимопонимание и комфорт. Без «химии» не было бы того, что каждый видит на экране, что вызывает бурю эмоций не только у поклонников, но и у всей съёмочной команды, а у Тэхёна всё ещё есть своё чёртово жизненное амплуа, из которого он не хочет выходить.       Не может выйти.       Портит себе жизнь, прекрасно зная и понимая уже давно, что Чонгуку, сидящему напротив и понуро склонившему голову после его слишком равнодушного ответа, он не безразличен. Не только как друг или партнёр, а как человек. Мужчина, в конце концов.       Портит себе жизнь, понимая, что Чонгук, несмотря на свою экстравертность, гиперактивность, дурацкое чувство юмора и абсолютно идиотскую привычку донимать его в любое время суток, при любой погоде и обстоятельствах, ему тоже нравится. Как человек, как партнёр, а иначе Тэхён бы отказался с ним работать и контактировать ещё на стадии знакомства и первых проб. Как мужчина, в конце концов, проявляющий к нему заботу, любовь и поддержку за всех существующих ныне существ.       За родителей, что обделили. Недодали. Оставили на сердце и детской ранимой душе шрам.       Подавленный, сломленный, уставший.       — Что я делаю не так? — и снова вопрос.       Чонгук уже не выглядит таким расслабленным, как в самом начале их просто совместного ужина. Отодвинув в сторону от себя всю еду и отложив палочки, он складывает руки перед собой на краю стола и смотрит на Тэхёна практически в упор. Сканирует, анализирует, пытается прочесть. Возможно, это не составит труда – они знакомы достаточно долго и прожили вместе под одной крышей, один на один, – но Тэхён просто старается избегать. Он вздыхает, отзеркаливая позу Чона, и начинает достаточно тихо:       — Чонгук...       — Тэхён, скажи, — всё равно настаивает. — Я тебе не враг и не хочу им быть. А ты себя ведёшь так, будто я совершил какой-то непростительный проступок, о котором не знаю, а теперь расплачиваюсь, страдая от неведения, — он вдруг протягивает свою ладонь к его, сцепленным вместе, и накрывает тонкие холодные пальцы, мягко поглаживая бархатную кожу.       И очень зря. Потому что мурашки от чужого ласкового прикосновения пробирают до дрожи каждой клетки его тела. Они бегут по позвоночнику от макушки до пят, и Тэхён просто инстинктивно убирает руки с стола к себе на колени, вызывая у Чонгука выдох разочарования.       — Ты ничего не сделал, — шепчет Тэхён, сдаваясь.       Он понимает, что разговора не избежать. Не так он хотел закончить свой вечер, не так хотел себя вести с Чонгуком, сейчас сменившим своё поведение в не самую выгодную для Тэхёна сторону, но убежать он не может. Он в своей квартире, в месте, где ему всегда безопаснее и легче всего. Там, где он всегда ощущает покой и умиротворение, пусть даже на какие-то жалкие часы, но сейчас, находясь здесь, в компании Чонгука, он чувствует себя в самой большой опасности в его жизни.       Чонгук для него давно знакомый на данный момент незнакомец.       И смотрит крайне выразительно. Даже слишком. Мурашки так и продолжают колоть прохладную кожу.       — Тогда почему?       — Что ты от меня хочешь?       Не понимает, не знает. Хотя, кому он пытается соврать, когда и так всё очевидно? Себе самому?       — Ты знаешь.       — А если нет?       Опять лжёт, опять пытается выкрутиться.       — Тэхён, хватит. Я не собирался заводить этот разговор сегодня, честно. Я просто хотел сделать так, чтобы ты почувствовал себя лучше после ночной истерики, — Чонгук бьёт по фактам. По самому больному. Тэхён лишь поражённо распахивает глаза. — Чимин мне все уши сегодня прожжужал про какую-то вечеринку, но он тебя не знает так, как я. Было сразу понятно, что ты просто плакал. Я не буду спрашивать о причинах, если ты не захочешь рассказать мне об этом сам, но и молчать я всё же не могу. Мы три года работаем вместе, прошли достаточно много вместе, и столько же пройдём, потому что... — он замолкает на секунду. Подбирает слова, — ...мы не расстанемся после выхода второго проекта. Я просто в это не верю. Но если ты продолжишь так ко мне относиться, будто я действительно сделал для тебя что-то паршивое, я не смогу так дальше. Я не прошу о многом. Я хочу быть твоим другом. Мы ведь совсем не чужие друг другу люди.       Тэхён знает. На самом деле, после Юнги, он и представить себе не может кого-то, кто был бы ему настолько близок, как Чонгук. С родителями он не общается с того момента, как попал в общежитие модельного агентства, лишь напоследок сказав отцу ёмкое «спасибо» за столь щедрый подарок; других друзей или любимых у него нет и не было практически никогда. Все мелкие импульсивные интрижки он не считал за настоящие, стоящие отношения, в которых бы не было боли и грусти, в которых бы он был любимым и счастливым, каждый раз вздрагивая от приятных прикосновений партнёра, его горячих поцелуев, или расплывался от ласки и нежных слов.       Он большую часть жизни был абсолютно один, окружённый ненужными ему людьми. А Чонгук вот он, рядом, снова тянется к нему, желая коснуться, чтобы проявить поддержку и нежность, показать, что он не сделает ему больно, что сам мучается от этой хладности и безразличия, которыми Тэхён его одаривает чуть ли ни каждый день все эти три года. Тэхёну же нужно просто пойти навстречу, принять себя, принять его. Позволить, потому что где-то же в глубине души он чувствует ровно то же самое. Тэхён к Чонгуку давно прикипел же. Давно привык и проникся. Он мог бы сейчас нагло соврать, что ему от присутствия Чона у него дома тошно, что он хочет выставить его за дверь, остаться в одиночестве, но это далеко не так. Он думал, что с появлением Чонгука на пороге его дома стало как-то неуютно и небезопасно, а получается совсем наоборот.       Иногда ему одному-то до одури страшно. Он боится одиночества, преследуемый им почти всю свою сознательную жизнь. Поэтому избегает всего, что касается каких-то там обременяющих чувств. Даже сейчас он снова идёт на попятную, мотая головой.       — Нет, — хрипит он обессиленно. — Не надо...       — Что? — Чонгук его не понимает.       Смотрит снова выжидающе, склоняется ещё ближе, будто пытается добиться поражения.       — Не надо меня любить, — вот так просто. Режет без ножа. Чонгук хмурится. Уже приоткрывает рот, чтобы возразить, а Тэхён продолжает, лишь бы не услышать того, что сможет его отговорить: — Не надо, Чонгук, — и поднимает на него тусклый взгляд поникших глаз. — Мы всего лишь коллеги и только ими и будем. Мне не нужны друзья, — лжёт. — И отношения тоже. С тобой тем более. Я не привязываюсь к коллегам, не привязываюсь ни к кому. Нам это выйдет боком...       Ему кажется, что он сейчас вновь расплачется. Что-то в глубине души отчаянно тревожит его равновесие, что и так было на грани, а он пытается сдержать его из последних сил. Сейчас он не пытается быть той отстранённой язвой, которой привык, чтобы Чонгука от себя отпугнуть, спровадить, избавиться от него. Нет. Он знает, что это его только привлекает, раззадоривает и вынуждает вести себя иначе. Настойчивее, наглее. Сейчас он идёт по другому пути: показывает свои искренние чувства. Усталость, изнеможение, страх.       Чонгук тихо спрашивает, будто его голос может стать спусковым крючком:       — Из-за чего ты вчера плакал, Тэхён?       А спусковым крючком стал не голос. Этот вопрос.       Тэхён слишком резко поднимается с места и начинает дрожать. Почти кричит, стараясь не сорвать себе голос:       — Я сказал: не надо! Ты меня не слышишь?!       У него проблемы с психическим здоровьем и с самим собой. Нервная система даёт сбой второй раз за двое суток. Может, и правда стоит обратиться к психологу, как предлагал когда-то Юнги?       — Тэхён... — Чонгук зовёт его так же тихо, как и спрашивал.       Он сам встаёт с места, хочет подойти ближе, что Тэхён понимает по мелким осторожным шагам в его сторону, но так и замирает посреди гостиной, когда он выставляет руку вперёд и вдруг с полным равнодушием, вопреки блеску в глазах, произносит:       — Уходи. Просто оставь меня в покое. Ты всё уже услышал. Ничего нового я не скажу.       И Чонгук и правда уходит. Он только вздыхает, сглатывая скопившуюся во рту слюну, напоследок говорит:       — Как пожелаешь.       И уходит, оставляя Тэхёна вновь одного в своей одинокой квартире. Позволяет ему растечься бесформенной лужей на собственном полу и тихо прошептать: «Останься...»       Потому что прошлой ночью Тэхён плакал именно из-за него. И терпеть это уже больше не в его силах.

***

      Возвращаться в рабочее русло после пяти дней выходных крайне тяжело. Особенно, если все эти пять дней прошли в забытьи, крепком сне и одиночестве, от которого в последние часы начинало тошнить и выкручивать наизнанку.       Тэхён выпросил этот мини-отпуск у продюсера под предлогом сильной болезни и был бесконечно благодарен, когда его согласовали, потому что в таком эмоциональном состоянии отыграть последние сцены так, как того требовалось, он просто бы не смог. Он бы даже осмелился сказать, что превзошёл бы все свои возможности, и последняя – драматичный эпизод оказался бы крайне правдоподобным, таким, над которым точно бы все зрители по ту сторону экрана пустили слезу, но он бы пережить не смог.       Его бы накрыло гораздо сильнее, чем было. И этот небольшой отгул был лучшим лекарством от душевной хандры.       Сегодня снимают финал.       Тэхён ненавидит финалы, даже если заканчиваются они в большинстве случаев счастливым концом, ванильной радугой и успешной победой над всеми невзгодами судьбы. Потому что он знает, что в обыденной жизни такого не бывает. Он знает, что снова будет себя накручивать и, вероятно, после последнего громогласного «снято!», пропадёт из виду на долгие часы, стараясь вернуть себе былое равнодушие и желанный покой.       Поэтому сейчас, проходя в гостиничный номер, оборудованный под персональную гримёрную всех действующих актёров, он невольно вспоминает последний день съёмок первой дорамы и сильно трясёт головой, не желая вспоминать то, как он прятался в туалетных комнатах реанимационного крыла больницы, в которой была отыграна одна из финальных сцен. Ему крайне необходимо было место, где никто не видел бы его искренние слёзы и тонну сигаретного дыма, сжигающего лёгкие дотла. Потому что в одной из финальных сцен персонаж Чонгука был почти при смерти после серьёзного покушения.       Потому что для Тэхёна это был неистовый удар, даже если сам Чонгук в перерывах носился по коридорам в фальшивом гипсе и с витаминной капельницей по коридору, смеша всю команду.       Потому что Тэхён вникает в роль настолько сильно, что проживает каждое мгновение и этим же удручает себе жизнь.       Он говорил, что забывает выходить из образа Чонгук? Помилуйте. Тот, кто живёт в своём неизменном амплуа – только он сам, теряя своё собственное «Я» под масками несуществующих людей.       За соседней дверью он слышит ворчание продюссера, голос сценариста, гомон съёмочной группы – сегодня снимается именно сцена мнимого расставания двух главных героев, где должен совершиться роковой выбор: быть им вместе или не быть; и он вновь трясёт головой, открывая для себя ту самую «гримёрную». Чонгук уже там, о чём-то оживлённо спорит с Чимином, рассевшимся на подоконнике в позе лотоса в своих-то непредназначенных для таких чудес йоги классических бежевых брюках; и Юнги, что стоит рядом с ними и лишь слушает, как обычно, не собираясь вмешиваться в перепалки этих двух мнимых гениев индустрии.       При его появлении повисает тишина.       Будто они яро беседовали о чём-то, что касается именно Тэхёна, молча прошедшего к одной из застеленных кроватей и опустившегося на неё как-то лениво и устало.       Он из всех сил сдерживает едкую ухмылку:       — Я не слушаю, можете продолжать.       Даже если на самом деле ему отчего-то интересно, о чём тут велась такая громкая дискуссия.       О нём? Ради бога. Ему что, тринадцать, дабы оправдываться за свои поступки, которые всем, по большому счёту, как горох об стену?       Ему бы сейчас накраситься, уложить волосы, отснять эти пару несчастных сцен и уехать домой, чтобы принять душ и наконец-то сконцентрироваться на себе, собраться для следующего съёмочного дня, что обещает уже что-то более позитивное, чем заезженную драму, где один из героев запутался в себе, своих чувствах и боится открыться мужчине, возможно, подарившему ему право на жизнь, а не на существование. Таких сюжетов он видел много. Они все ему уже приелись. А эмоции всё равно берут верх, когда глаза пробегаются в очередной раз по сценарию, а мозг прокручивает возможную сцену, рисуя в голове картины короткометражки, чтобы иметь представление о том, как бы лучше отыграть.       — С выздоровлением.       И это говорит именно Чонгук, не пытаясь как-то поддеть или задеть. Вовсе нет. Даже сейчас он звучит искренне, с переживаниями и приторно ласково, потому что просто хочет знать, что с Тэхёном всё в порядке. Как обычно, когда он чувствует себя неважно. Чонгук отключает в себе непроходимого говнюка. И это раздражает Тэхёна даже больше, чем его отвратительная привычка доводить его до нервного срыва.       — Спасибо, — равнодушно отвечает он, принимаясь искать в любимом чёрном рюкзаке сигареты, зажигалку и своё устойчивое эмоциональное состояние. Ах, вот последнее он, кажется, забыл. — Когда начинаем?       И самое время включиться именно в работу. Тэхён уже предчувствует, что день выдастся тяжёлым.       Юнги подаёт голос уже где-то за его спиной, вынуждая обернуться:       — Часа через два. Сейчас придут гримёры, соберут вас.       — Хорошо.       И так же просто. Он же не будет разыгрывать тут настоящую драму у всех на глазах, как неделю назад, когда он последний раз видел Чонгука и умолял не проявлять к нему таких откровенных романтических чувств, с которыми он не может справиться.       — Слу-у-у-ушай, Юнги, — заговорщический тон Чимина звучит как та самая наждачная бумага по идеально ровной поверхности, — пойдём-ка кофейку бахнем пока, а?       Тэхён краем глаза смотрит на своего менеджера и увлечённого чем-то в своём телефоне Чонгука. Будто это не его идея. Будто он тут вовсе не при чём.       Мин непонятливо хмурится:       — Мы же только...       — Я хочу ещё! — настаивает «наждачка». — Пошли. Не ломайся, как сопливая тёлка, — и спрыгивает с нагретого подоконника, поправляя на себе те самые неудобные бежевые брюки.       Чимин выводит Юнги из номера под руку, как малое нашкодившее дитя, и Тэхён устало вздыхает. Ладно, он же тоже не маленький, в конце концов. Он подходит к раскрытому нараспашку окну, вынимая из пачки одну сигарету, и прикуривает, выпуская сизый дым в голубое небо. Ждёт. Потому что знает, что дальше последует:       — Ты точно в порядке? — от Чонгука, отложившего свой телефон на подлокотник кресла.       Они стоят в паре метров друг от друга, а Тэхён ощущает его беспокойство за себя так, будто Чон дышит ему в затылок и тянется руками к его талии, чтобы обнять и успокоить.       Это было бы слишком. Слишком приятно. Слишком неправильно.       Тэхён отвечает крайне просто:       — Да.       Он в порядке. Наревелся. Успокоился. Отлежался. Попытался позвонить родителями и спросить, за что они так с ним поступили. Что он такого сделал в детстве, за что расплачивается теперь. Так и не смог. Снова пустил пару горьких слёз. И спал. Много и долго. Восстанавливал свою нервную систему и измученный организм, как только мог.       Может, правда стоит посетить психолога?       — Поговорим? — Чонгук спустя минуту тишины становится на шаг ближе.       Тэхён бросает с высоты шестого этажа стлевший окурок и поворачивается к нему, сложив руки на груди.       — О чём? — спрашивает он достаточно раздражённо.       О чём им говорить? Они же вроде уже всё обсудили, а Тэхён...       — Ты неделю меня игнорировал везде, где только можно.       — А должен был отвечать на твои тысячи сообщений?       — Их было двести тридцать шесть за неделю, не преувеличивай, — со смешинкой морщит нос Чон.       Тэхёну вот только не смешно.       — Остроумно, что ты их посчитал, но мне эта информация ни к чему. Я не хотел тебе отвечать и не мог, потому что мне было плохо. На этом всё?       — Всё, — Чонгук кивает. Как-то поразительно смиренно. Впервые в жизни. — Раз ты так настаиваешь, хорошо, — будто что-то идёт не так. Не так, как планировал Тэхён. — Пойду тогда, возьму себе лимонад и вернусь. Будешь что-то?       Спрятать удивлённо раскрытых глаз не получается. Тэхён не понимает, но мотает головой.       — Нет, спасибо.       И он остаётся один. Хотя где-то в глубине души надеялся на совсем другой исход.

***

      Приглушённый свет, полная тишина, дверь с табличкой «607» и сердце, рвущееся наружу. Глаза предательски слезятся, пальцы холодные, дрожат от мысли, что это... это совсем другое, что так быть не должно, что где-то что-то рушится прямо сейчас. Ни Вселенная, ни мир вокруг него, ни стены опадают кровавым прахом под ноги и утягивают в непроглядную бездну.       Нет.       Это он рушится.       Он рассыпается в этот самый кровавый прах, не в силах стерпеть миллионы эмоций и чувств, что собрались в его на вид таком хрупком сердце. Это он бледнеет, он кусает губы до крови и пытается справиться с чувством несправедливости, что охватило с ног до головы, и тащит за собой куда-то в пропасть, из которой либо не выбраться, либо переломать себе все конечности, но жизнь уже не будет прежней.       Рука, сжатая в кулак, занесена над дубом двери. Мурашки вновь пробирают от позвонка до пят. Выкручивает наизнанку.       Он всё же стучит. И не так, как мог бы, когда перед глазами плывёт и пульс в ушах стучит, заглушая каждый шорох. Он долбит со всей силы, не боясь сломать себе кисть. Кричит:       — Ин Хо, я знаю, что ты тут! — так яростно. Так громко. Это не его голос, нет. Это голос откуда-то из глубин его души. Слишком дрожащий. — Открой, мать твою! — а в ответ тишина. Он снова со всей силы бьёт по двери, стёсывает кожу о рельеф, вероятно, будит соседей в номерах, снова кричит: — Открывай, Ин Хо! Открывай! Открывай! Открой!       Последнее звучит с разбитым отчаянием. Голова упирается в холодное дерево, уже с разбитыми надеждами, утраченными силами на борьбу, с горьким принятием неизбежной грустной судьбы этих мимолётных отношений, быстротечной интрижки. Всё кончено. Раз и навсегда. Вот оно – принятие. В болючих слезах, что катятся по щекам, в надрывном шёпоте, с искренне сожалеющим: «Прости...»       Прости, прости, прости, прости... В уме повторяется одно и то же слово. Сотни раз. Как единственная молитва, заученная наизусть.       Щелчок замка.       Он выпрямляется в спине, хватает ртом такой необходимый кислород, без которого, казалось, он даже не задыхается. Задыхается от нехватки его...       И взгляд Ин Хо напротив совершенно не помогает унять тревогу, моральное разложение и чувство собственной ущербности. Он смотрит безразлично. Терзает. С едким смешком спрашивает:       — Что ты тут забыл?       Как больно. Боль в глазах, в вымученной улыбке, в бледности кожи и мешках под глазами. Настоящая. Ненаигранная.       — Что? — получается спросить слишком вяло. Не верится. — Ты... Ты шутишь, Ин Хо?       — А на то похоже? — и вопреки своим словам, надменному взгляду, Ин Хо отступает назад.       Пропускает Ли Но лишь в номер отеля. Не в его сердце. Не в его душу.       — Но... — секундная заминка. На ватных ногах идётся тяжело. Приходится собрать все свои силы в кулак, чтобы перебороть свою слабость. Свою безвольность. Свой чёртов эгоизм, что рушит абсолютно всё, что только-только начинает строиться. Понемногу. Аккуратно. Уже склеенное, измотанное кровавыми бинтами. Но строится. На пепле когда-то разбитого доверия. На пепле своих собственных ожиданий и мечт. — Ты же... Ты же сам...       Слов не находится. Язык не получается приручить. Он не слушается. Мямлит. Какие-то неправдоподобные звуки, бессмысленное блеяние. А слёзы по щекам так и текут.       Ли Но смотрит на Ин Хо откровенно побитой собакой.       — Что я сам? — очередной вопрос слишком безразличным тоном душит. Ли Но ощущает, как смыкаются на горле пальцы. Фаланги этих слов проникают в трахею. Царапают. Теперь он точно задыхается, но точно не от Ин Хо, не от своей глупости. Не от эгоизма.       От одиночества и желания выбраться из этой ямы, что топит в грязи и слизи непрошенных тараканов, проблем, своих же воспалённых бесполезных нравоучений.       Идиот. Какой же он идиот.       — Хватит... — на выдохе, хриплым голосом.       — Что «хватит»? Хватит тебя преследовать? Хватит топить себя в этих чувствах, потому что тебе они не нужны? — Ин Хо становится напротив него. Вокруг темнота. Пара настенных бра в гостиничном номере не делают проще. Наоборот, этот полумрак, как потёмки его собственной души, что изранена и избита. Она просит его тёплых рук. Просит его голоса и поцелуев, что согреют, успокоят. Подарят самые светлые эмоции, от которых затрепещет эта поломанная душа. Соберётся воедино. Снова станет одним целым. Но только с ним одним, что показал ему, какова на вкус эта запретная ему когда-то любовь. Не может же извечно быть так темно? Он мчался в другой город к нему, потому что понял свою ошибку. Мчался к нему, бросив все свои дела, а теперь Ин Хо стоит и смотрит на него, как на пустое место. Больно. Невыносимо. — Я могу понять, — так же уничижительно. Чтобы отвесить эту фальшивую пощёчину. Чтобы вразумить. Отрезвить. А куда уж трезвее? — Ты не обязан на них отвечать, Ли Но, — это имя звучит как приговор. По слогам. Каждая буква отлетает от зубов. Ли Но смотрит на губы Ин Хо. На родинку под нижней губой. Вспоминает, как сам же её ласково целовал в редкие утра их совместного пробуждения на далёком острове, где и началась вся эта болезненная история. — Не обязан, да. Я бы отстал тогда, да. Я хочу по-настоящему. Без ужимок и уловок. Без этого ненужного наигранного пафоса. Я знаю тебя настоящего, — акцент бьёт по рёбрам. Они трещат. Ломаются. Осколки застревают в и без того кровоточащем сердце. — Вижу, что ты хочешь абсолютно того же, что и я. Ты мечтаешь об этом, — снова акцент. Как назло. Будто специально. Чтобы ещё больнее. Чтобы он захлебнулся своей же кровью. — А я всего лишь хочу исполнить твою мечту...       Слёз уже не осталось, а они всё идут и идут. Обжигают щёки. Горит каждая клеточка тела.       — Ин Хо...       — Заткнись и слушай меня, — грозный голос режет пустоту, что заполнила его до краёв. Ин Хо делает короткий шаг вперёд, ровняется с Ли Но, но коснуться не пытается. А так хочется. Ощутить его руки на своей талии, свои щеках, вновь коснуться этих губ вместо тысячи слов. Он осознал свою ошибку. Прямо сейчас. В эту самую секунду, когда слышит: — Я люблю тебя. Люблю как никогда и никого. Я. Тебя. Люблю. Мне не нужен кто-либо, если это не ты. Мне не нужен воздух, если он не ты. Мне не нужен я сам, если я не ты. Ты топтал меня. Ты делал мне больно. А сейчас я делаю тебе, чтобы ты понял, как приходилось мне. Я терпел твои выходки. Твоё безразличие. Абсолютно всё. Я готов мириться со всем, что ты скажешь. Что ты выкинешь. Только люби же меня в ответ. Я не прошу многого, когда знаю обратное. Люби...       На выдохе.       Говорит Ин Хо. Всё так же остро смотрит. Ломает Ли Но. Добивается своего.       Это уже не игра. И понимают оба.       Чонгук смотрит на Тэхёна в упор. Тэхён – на него, пытаясь разглядеть хоть что-то за блёклой пеленой слёз. Голова нещадно болит. Пальцы на руках трясутся, когда он тянет свою руку к его груди, чтобы коснуться сердца. Чтобы просто признаться. Озвучить что-то донельзя сокровенное.       Игра без игры. Невероятная динамика. Превосходная химия. Где-то за углом со стороны смотрят Чимин и Юнги. С другой переживает продюсер, не веря в то, что именно эта сцена выглядит так, как он себе и представить не мог. Слишком живо.       По-настоящему.       На съёмочной площадке не Чонгук в роли Ин Хо и Тэхён в роли Ли Но.       Сейчас в номере отеля только Чон Чонгук и Ким Тэхён.       Их двое. Нет больше никого.       Пока не...       — И... Снято!       Гаснет студийный свет. Со своим рассудком прощаются операторы, что держали камеры из последних сил и утирают редкие слезинки в уголках глаз. Чимин театрально хватается за сердце и подмигивает Юнги, что сам еле дышит, понимая, что этот финал произведёт немалый фурор по сравнению с драматичной сценой из прошлого их проекта.       Тэхён выбегает из номера на еле гнущихся ногах после слов о пятиминутном перерыве.       Чонгук растерянно смотрит вслед. И выбегает следом за ним, потому что сейчас оставлять так попросту нельзя.       Что-то сломалось одновременно во всех Вселенных, что когда-либо их связывали. И если сейчас не закрыть эту кровоточащую брешь, станет лишь хуже.       Всё забудется. А пока рана свежа, на неё надо надавить. А кто не мазохист?       Тэхён думал, что за эти пять дней он выплакал всё, что в нём было. Что попросту не сможет даже профессионально отыграть эту сцену, а сейчас не может успокоиться. Номер, что выделен под гримёрную, погружён во мрак; из открытого окна дует приятный ветер, обдувая влажное лицо и вынуждая его гореть, но оттого эта боль приятна, она отрезвляет. Должна, вернее... Не получается. У него всё ещё дрожат руки, сердце в груди трещит по швам и заливает кровью лёгкие, заставляя задыхаться; грудь горит не хуже, чем лицо. Он и правда задыхается. Еле нащупывает в рюкзаке пачку сигарет, чуть не обжигает себе пальцы, когда чиркает зажигалкой, и дрожащими губами обхватывает фильтр, пытаясь сделать первую короткую затяжку и не подавиться.       Ему бы подавиться своей глупостью. Своим эгоизмом. Всем своим существом, что рушит себя самостоятельно.       И где-то в глубине души Тэхён знает, что всё, что происходило около трёх минут назад – всего лишь игра. Очередной сюжет. Просто новая маска, которую он снимет, как только закончатся съёмки, как только вся эта драма сойдёт на нет, потому что уже завтра ждут съёмки воссоединения, любви и романтики, но что-то не выходит так просто принять. Это не игра. Не профессионализм. Не амплуа. Это его жизни.       Это диалог не Ин Хо и Ли Но. Это просто Чонгук и Тэхён, что выясняют свои отношения прямо в кадре, отыгрывая роли, что отлично сочетаются с их историей. Рок судьбы? Просто неожиданное совпадение? Сценарий писали для них? Или переписали из-за них?       Сколько вопросов. Сколько боли. Тэхён проживает. Но не потому, что вживается в свою роль, а потому, что роль и есть он.       Он – своё отвратительное амплуа.       Раздражает, бесит.       Он закусывает до боли губу, снова ощущая, как по щекам текут очередные слёзы, и с горем пополам вновь пытается сделать затяжку, чтобы обжечь себе горло и привести себя хоть немного в чувства. Дым так и застревает. Кашель выходит надорванным и хриплым. Горечь табака оседает на языке и её бы сглотнуть, запить, чтобы избавиться, попробовать вновь вдохнуть полной грудью, да только нет желания.       Эта горечь – его собственная. От неё избавиться только путём на эшафот.       Тэхён так больше не может. Реакция пугает. Собственное сердце, что никак не успокоится, бьёт по рёбрам. Как и тогда, в кадре. Его тело не пыталось сыграть эмоции. Оно просто их испытывало. Просто демонстрировало то, что было сокрыто давно и глубоко. То, что просилось наружу, чтобы стало легче дышать. Так почему же теперь не?       Тэхён до сих пор видит перед собой взгляд Чонгука. Он тоже был искренен. Тоже не играл. Говорил именно с ним. Не с Ли Но. И от этого паршивее вдвойне.       Он любит его? Господи, смешно.       Тэхён заходится в истеричном смехе, запрокидывая голову и позволяя слезам стекать по потной шее вниз, под ворот расстёгнутой серой рубашки.       Неужели правда? Кто-то его... любит? Кто-то хочет исполнить его мечту? Вот так просто? За что? Почему? Зачем?       Снова вопросы. Никаких ответов. Он не верит.       Он настолько очевиден?       — Тэхён?       И голос Чонгука ему, кажется, уже мерещится. Он поворачивает голову в сторону двери, вовремя соображая, что забыл её закрыть. Ах, идиот, утонувший в своих чувствах. Беспечный и глупый. А вот Чонгук совсем реальный. Идёт к нему неспешным шагом, становится напротив, смотрит слишком серьёзно. В глаза. Слишком глубоко. Будто насквозь, в самую душу.       И это точно не очередная игра. Камер нет. Никого, кроме них здесь нет. Потому что Чонгук вот умный, додумался щёлкнуть замком, чтобы больше их никто не потревожил.       Или сейчас или никогда?       Тэхён снова пытается затянуться и успокоиться, когда еле выдавливает из себя надорванное:       — Уходи.       Только не сейчас. Он случайно достиг своего апогея. Слишком буквально всё воспринял. Слишком боится вновь разочароваться. Только не это.       Пожалуйста...       — Тэхён...       — Нет.       — Тэхён...       Настойчиво. Обращает на себя внимание, пока Тэхён стреляет глазами куда попало, лишь бы не смотреть на его сосредоточенное лицо, по которому совершенно ничего не понятно.       — Хватит... — выдавливает он, сдирая с нижней губы кожицу и пуская кровь.       Металлический привкус чувствуется на кончике языка. Как гримёры будут над этим работать сейчас думать совсем не хочется.       — Что «хватит»? — звучит знакомая фраза. — Хватит тебя преследовать? Хватит топить себя в этих чувствах, потому что тебе они не нужны?       Нет.       Нетнетнетнет.       Тэхён судорожно мотает головой. Просит:       — Не надо...       Второго такого монолога он не переживёт. Потому что сейчас они не снимают драматичную сцену. Сейчас они сами герои этой дешёвой драмы, что оказывается чересчур реальной.       — Я могу понять, — будто специально. Шаг вперёд. Ещё ближе к нему. К его кровоточащему сердцу. — Я могу понять. Ты не обязан на них отвечать, Тэхён.       Его собственное имя по ушным перепонкам проезжается, как тупая пила, что только рвёт, а не режет, принося ещё больше крови, чем могло бы быть.       — Нет...       Он снова пытается остановить.       Не помогает.       — Не обязан, да. Я бы тогда отстал, да. Но... Я хочу по-настоящему. Без ужимок и уловок. Без этого ненужного наигранного пафоса. Я знаю тебя настоящего.       Тэхён хочет закричать, что ни черта он не знает. Что о Тэхёне столько не знает даже Юнги, потому что о своих проблемах, о своей семье, о свои чувствах он редко что-то говорил даже ему, а они знакомы слишком долго и крепко. Но сейчас, когда он всё же решается заглянуть в его глаза, что в полумраке номера блестят, как два бездонных фонаря, и утягивают за собой на светлый путь, он понимает другое: Чонгук видит насквозь. Сквозь его маски. Сквозь его амплуа.       — Чонгук...       — Вижу, что ты хочешь абсолютно того же, что и я. Ты мечтаешь об этом. А я всего лишь хочу исполнить твою мечту...       Перебор. Тэхёну нельзя такое говорить. Он из-за этого стирает грани. Из-за этого он крошится до последней клетки. Нельзя ему что-то подобное обещать. Это выходит за все грани существующей реальности.       Он уже согласен.       Но понимает, что последует дальше. Поэтому плюёт, умоляет, вновь не сдерживая слёз:       — Прошу, не надо. Остановись, хватит!       — Заткнись и слушай меня, — точно в той же манере, что и говорил Ин Хо. Тэхёна передёргивает. Мерзкий холод трепет его тело. — Я люблю тебя. Люблю, как никогда и никого. Я. Тебя. Люблю. Мне не нужен кто-либо, если это не ты. Мне не нужен воздух, если он не ты. Мне не нужен я сам, если я не ты. Ты топтал меня. Ты делал мне больно. А сейчас я делаю тебе, чтобы ты понял, как приходилось мне. Я терпел твои выходки. Твоё безразличие. Абсолютно всё. Я готов мириться со всем, что ты скажешь. Что ты выкинешь. Только люби же меня в ответ. Я не прошу многого, когда знаю обратное. Люби...       Отчаянно и жалобно. Тэхён рыдает навзрыд, наплевав на то, как он сейчас выглядит. Не имеет значения. Так не может быть. Это не для него. Для него это уже слишком.       Остановите. Прекратите. Где это чёртово «снято», когда оно так нужно.       Но ни голоса продюсера, ни хлопушки перед лицом. Никакого студийного света и операторов.       Чонгук будто добивает. Ещё больше, хотя, казалось бы, куда..?       — И это тебе говорит не Ин Хо, Тэхён. Тебе это говорю я. Чон Чонгук. Без камер и мишуры. Слышишь? — он протягивает к нему руки. А Тэхёну уже всё равно. Он ныряет в крепкие объятия, утыкаясь влажным лицом в загорелую шею напротив, и вдыхает носом аромат его парфюма, чувствуя, как крепко чужие ладони сжимают его спину. Как вжимают в себя, чтобы полностью поглотить. — Я люблю тебя, Тэхён. По-настоящему. Как никогда и никого... Никогда не думал, что со мной такое произойдёт, но... — минутная заминка на поцелуй в уложенные волосы на макушке. Тэхён вновь плачет. Но уже куда спокойнее. Просто выдавливает из себя последнее. Чтобы не болело. Чтобы перестало. Чтобы вернуться на площадку не таким измотанным и уставшим. — Пожалуйста, хватит от меня бегать. Я давно всё знаю. Я клянусь, что не предам, что бы ни случилось. Пожалуйста... — на выдохе. С огромной надеждой: — Люби меня в ответ.       Тэхён кивает. Слишком медленно, особо и не поймёшь, что он там пытается сказать, но кивает. Поднимает голову, с силой отрывая её от крепкого плеча, на которое она съехала, и смотрит своими красными заплаканными глазами в глаза Чонгуку. Всего с секунду, а после опускает взгляд на губы.       И первым тянется к ним, желая ощутить их тепло на своих.       Соль слёз растворяется где-то между ртов.       Сколько он хотел поцеловать без камер и необходимости. Сколько раз они целовались, но этот поцелуй оба считают за первый. Трепетный, аккуратный и нежный. Таким, какого у Тэхёна не было ни разу в жизни.       Этот останется только для них двоих.       Раз и навсегда.       Тэхён приоткрывает рот, но лишь чуть-чуть. Никакого языка, никаких пошлостей. Губы перебирают друг друга слишком мягко, лениво. Успокаивают, пока руки ласково гладят дрожащие лопатки и говорят, что всё хорошо. Что нечего бояться. Что каждое обещание будет выполнено.       Проходит не больше минуты, когда они наконец-то отрываются друг от друга. Тишина не кажется напряжённой. Она теперь ощущается самой приятной музыкой на свете.       — Тэхён?       И Чонгук нарушает её первой, поднимая улыбающийся взгляд на блестящие от прошедших слёз глаза, утирая большими пальцами с чужого лица остатки влаги.       — Просто замолчи, — с вымученной усмешкой просит он.       Они поговорят потом. Не сейчас.       — Вернёмся на площадку? Нас ждут.       Между делом просто напоминает Чон, и Тэхён кивает, выплывая из самого приятного места во всём его скромном мире: крепких тёплых рук.

***

      — Мне не нравится, что ты светишься, как блядская рождественская ёлка.       Чимин в своих выражениях снова слишком красноречив, и никто не обращает внимания на то, что он выглядит так, будто выиграл в конкурсе «лучший сводник Кореи 2024». Или хотя бы в мелком споре.       Юнги рядом понуро усмехается, совсем недовольно и расстроенно, будто он в этом конкурсе проиграл. Или всё в том же мелком споре, который два менеджера заключили за их спинами, как две канализационные крысы.       Чонгук на это замечание, потому что адресовано оно именно ему, только морщится и высовывает язык, будто малое дитя. Он действительно светится. У него на то огромная причина, что сидит на заднем сидении, сзади рядом с ним и молча смотрит в окно на мелькающие пейзажи ночного Сеула, совершенно не участвуя в этой дурацкой дискуссии.       Сегодняшние съёмки выжали из Кима все последние соки, все оставшиеся слёзы и открыли в нём что-то новое. Давно забытое и выбивающее жалкие остатки кислорода из прокуренных лёгких. Чонгук его и не трогает. Не спешит разговаривать, не лезет с расспросами, не пытается как-то пошутить или сказать что-то не то. Наоборот, он просто держит его за руку, скрыв их переплетение за своей толстовкой, чтобы два шакала на передних сидениях не язвили и не плевались ядом, хотя он так и сочится из их косых взглядов и усмешек.       Им уютно сейчас и так.       — Заткнись и веди машину молча, — фыркает Чон, поглядывая на экран своего смартфона. Время позднее. А спать ему отчего-то совсем не хочется. — Пожалуйста, — добавляет он, стоит заметить очередной острый взгляд менеджера через зеркало заднего вида.       — Да не могу я, — отзывается Чимин. — Из-за тебя у меня засвет, я боюсь вписаться в первый попавшийся столб.       Конечно, очередная язва. Юнги рядом с Паком цокает языком.       — Тогда свали из-за руля. Давай я поведу. Заодно обзор на дорогу будет лучше, — в том же тоне отвечает Чонгук. Он же светится, в конце концов.       Но Тэхён вдруг сжимает его руку в своей, даже не повернувшись в его сторону, будто только одним этим жестом просит остаться здесь, с ним, и Чонгук глупо улыбается, качая головой.       Правда актёр.       — Ну Чон, завязывай, — снова смеётся Чимин. — Я сейчас из-за твоей идиотской улыбки ослепну.       А сделать он ничего не может. Она из него просто лезет, проконтролировать свои эмоции не получается. Они льются через край, хлещут, разбивая берега самообладания. Тэхён фактически сказал ему «да», а сейчас так крепко держит за руку, что страшно отпустить. Страшно вновь ошибиться и сделать что-то не так, когда хрупкое доверие может быть разрушено одним нелепым действием.       Со съёмочной площадки они вышли по отдельности, домой тоже собирались по одиночке. Остыть, переварить, собраться, чтобы потом было что обсудить. А вот около машины стояли вместе и ждали менеджеров, пока те что-то обсуждали с режиссёром и продюсером. Правда, стояли молча. А теперь, на пути домой, Тэхён держит его за руку, выглядя при этом абсолютно безучастным ко всему происходящему, но Чонгук довольствуется и этим.       Только бы заткнуть Чимина, чтобы не бесил и не раздражал.       Первым к дому привезли именно Тэхёна под гнилые шутки Пака и ворчание Юнги. Он выйти собирался снова один. По привычке, по своему желанию, потому что с Чонгуком было как-то... ново, необычно, но тот вышел вслед за ним, вызвавшись помочь с одним жалким рюкзаком, будто он был вдруг непосильной ношей для достаточно крепкого Тэхёна.       К подъезду они тоже идут молча, только уже около входа Чонгук останавливает его за руку и просто смотрит в красные от прошлых слёз глаза. Радуется этой последней минуте единения на сегодня. Улыбается, переплетая свои пальцы с чужими холодными и по-прежнему дрожащими.       — Что? — Тэхён смотрит на него в ответ. Не прячет взгляда, не вырывает, как и прежде, руку, полностью игнорируя тот факт, что на них сейчас из машины непременно смотрят Чимин и Юнги, и просто ждёт.       Чонгук пожимает плечами.       Качает головой:       — Ничего.       — Тогда я пойду?       — Иди.       Диалог получается до ужаса глупым. Будто впервые влюблённые подростки. Чонгук себя сейчас таким и ощущает, несмотря на то, что отношения у него были и не одни. В тех он был куда смелее. Сейчас – робеет, словно неопытный юнец, потому что это уже не кто-то там, кого он добивался ради своей цели и своего удовольствия. Перед ним – Ким Тэхён. Человек, на алтарь которого он возложил свою душу и сердце. Тот, перед кем он на самом деле ощущает волнение и трепет.       — Тогда отпусти мою руку, — Тэхён опускает красноречивый взгляд на их переплетённые пальцы и тоже улыбается.       Слабо и робко. Будто он тоже тут впервые с кем-то, в кого безвозмездно влюблён.       Чонгук в это до ужаса хочет верить.       Но вместо того, чтобы всё же отпустить Тэхёна, разомкнуть с ним свои пальцы и отправить домой, он притягивает его к себе одним рывком и мягко накрывает своими губами чужие, срывая с них удивлённый вздох и ответный поцелуй, в который Ким опять как-то неловко улыбается и чуть приоткрывает рот, позволяя себя целовать точно так же, как и пару часов назад в номере отеля.       Нежно и ласково. Проявляя чувства. Выказывая всё то, что давно хранилось где-то у него внутри и просилось наружу, запечатанное проблемами и далёкой глубокой травмой.       — Ты... тоже это сейчас видишь? — распахнув рот, трясётся за рулём Чимин, издалека наблюдая эту, казалось бы, интимную картину. — Они что... — и поворачивается к Юнги, сидящему в полном удовлетворении, с хитрой ухмылкой, —... целуются сейчас?!       — Не говори так, будто видишь это впервые, — хмыкает Мин, скрещивая руки на груди.       Действительно. Сколько поцелуев они видели за три года? Сотни?       — Они же... — а Чимин всё ещё пребывает в шоке и поражённо вздыхает, —... целуются сейчас! — как идиот повторяет он. — Без камер, твою мать! Просто так!       — Да, да, — лениво тянет Юнги. — Представь себе, друг мой, но когда два человека влюблены, они могут целоваться и не по сценарию, перед камерами. Представляешь? — и хлопает его по плечу, ехидно улыбаясь. — Хотя... откуда тебе знать, да? Тебе-то когда последний раз удавалось кого-то поцеловать?       — Пошёл-ка ты на хрен, — бурчит возмущённо Пак, наблюдая за тем, как Чонгук прощается с Тэхёном и возвращается к машине. — Козёл.

***

      Тэхён чувствует себя намного лучше, хотя, казалось бы, за три дня особо ничего не изменилось: они всё так же с утра до позднего вечера проводили на съёмках финальной серии, мало спали, мало ели, Тэхён привычно много курил, чтобы отвлечься и немного расслабиться в перерывах; а настроение всё равно ползло вверх и какие-то раздражающие прежде мелочи уже не так уж и раздражали.       Даже совершенно отвратительные шутки Пак Чимина, мерзко-предательский позитивный настрой Юнги и стабильное доставучее поведение Чонгука, от которых прежде хотелось только повеситься или скрыться на другом континенте.       Прошлым вечером в ванной, полной пены, и с бокалом вина в руке, он гордо сбросил звонок отца, решившего ему перезвонить спустя полторы недели после эмоциональной попытки Тэхёна поговорить с горе-родителями, испортившими ему жизнь своим безразличием.       Отчего-то теперь совершенно не хотелось больше иметь с ними чего-то общего. С ними он, брошенный ребёнок, не общался практически никогда после вылета из семейного гнезда. Раз в год, может, и были какие-то дежурные звонки. Дежурные вопросы: «Как ты?»; «Всё хорошо?»; «Как дела на личном?»; «Не хочешь приехать в выходные, навестить нас?». Тэхён не хотел. Ни говорить честно, что он не в порядке, у него не всё хорошо, а на личном ещё дерьмовее, чем где бы то ни было, ни уж тем более приезжать ради какой-то мнимой галочки и статуса «хорошего сыночка».       Тэхён не был хорошим ребёнком. Родители тоже не отличались большой эмпатией к собственному плоду.       А сегодня, после съёмок самой финальной сцены, завершающей серию, он думает только о том, что отпустить их – свою обиду и страхи нужно было давно; поэтому, сидя вечером в ресторане, в самом узком кругу Чонгука, Чимина, Юнги, режиссёра и продюсера, он откровенно улыбается и смеётся и пьёт уже третий по счёту бокал вина за удачное завершение нового проекта.       — А я и говорю, что Тэхёну надо было прореветься, чтобы он смог нормально отыграть последние сцены, — доносится с другого края стола голос продюсера, и Тэхён выплывает из своих мыслей, обращая на него всё своё внимание.       Всё же этот вечер посвящён только им, а подумать о чём-то стороннем он всегда успеет.       — Ну что вы! — тянет он, встряхнув головой. — Я вообще-то всегда подхожу к работе со всем энтузиазмом.       — Особенно к постельным сценам, — хмыкает по левую от него руку Чимин.       Без язвительности не обходится никогда, но Тэхён на него и не спешит таить злобу и обиду. Хорошо, он признается, но только самому себе: ему всегда крайне нравилось целоваться с Чонгуком и ощущать это сексуальное напряжение, что витало между ними каждый раз, стоило только дойти до интимной сцены. Его же замечали все, тут особенно не было смысла отнекиваться и краснеть щеками.       Тэхён далеко не из робкого десятка.       — Ты завидуешь, что ли? — фыркает в смешке Юнги, отпивая немного шампанского из своего бокала.       — А ты будто нет! — морщится Пак под смех Чонгука, что сидит справа от Тэхёна и под столом совершенно невинно держит свою ладонь на его колене, обтянутом кожаными брюками.       — А мне и не надо, — всё равно продолжает Юнги, несмотря на кислое выражение лица Чимина. — У меня-то, в отличие от тебя, в личной жизни всё хорошо.       — Ах ты...       — Успокойтесь, — смеётся продюсер. — Мы в приличном месте, в конце концов!       А никому это, в принципе, и не мешает наслаждаться иногда неуместными шутками, весельем и хорошим вечером. Почему-то именно этим вечером Тэхён ощущает себя особенно живым и счастливым. Он ведёт себя совсем иначе, чем прежде. Вспоминает изредка прошлый подобный званый ужин в честь завершения съёмок, на котором отсиживался в стороне, почти ни с кем не разговаривал и старался найти способ уйти домой, лишь бы никого не видеть и не слышать. Сегодня всё совсем по-другому: он смеётся. Много и заливисто. И дело вовсе не в полбутылке вина, что он выпил, болтая с любимой съёмочной командой обо всём, что только придёт ему в голову. Он улыбается. Шутит. Подбешивает этим хмурого Чимина, но ничуть не жалеет об этом, потому что от всех выпадов Пака его героически защищает Чонгук, поглаживающий то его запястье, то колено.       Тэхён живёт и наслаждается этим, когда после ужина предлагает пройтись до своего дома пешком, потому что Чонгук вновь слишком настойчиво вызвался его сопроводить. Ему, наоборот, было слишком приятно. Поэтому неспешным шагом пробираясь по узкой улочке, ведущей к главным воротам его жилого комплекса, он крепко держит его за руку, рассказывая о своих самых первых кастингах в модельные агентства, помимо того, в которое его засунул отец, и вдыхает глубоко прохладный вечерний воздух Сеула, пока над головой рождаются первые звёзды, освещая путь ярче, чем лента из фонарей.       — Мне нравится, — звучит от Чонгука слишком внезапно, и он замолкает, поворачивая голову в его сторону.       — Что? — Тэхён не понимает.       Он останавливается почти у подхода к самим воротам и хмурится, разглядывая слабую улыбку на лице Чонгука.       — То, какой ты сегодня. Где-то посреди июля пошёл снег?       Ах, вот оно что... Тэхён ведёт плечами, вновь продолжая идти.       — А какой я сегодня? — усмехается он.       Честно? Пытается флиртовать. Возможно, крайне нелепо, но кто он такой, чтобы отказать себе самому под градусом немного подурачиться?       — Слишком... необычный, — Чонгук задумывается. — Я тебя таким, кажется, никогда не видел.       — Каким?       — Весёлым? Игривым? Не знаю.       Что ж, прошлые комплименты Чонгука были куда лучше, но с этих Тэхён искренне смеётся, запрокидывая голову. Звучит совсем немного нелепо.       — Ты ещё не знаешь, каким игривым я могу быть, — произносит он совсем невинно, закусывая губу.       Будто провоцирует и мстит за все свои измученные нервы.       Они проходят массивные ворота по специальному пропуску и останавливаются возле одного из лифтов, выходящих сразу на парковочную часть. Тэхён, поправляя на плечах свою лёгкую фетровую толстовку, легко прижимается спиной к одной из бетонных стен и за ворот кожаной куртки притягивает Чонгука к себе.       Поцеловать его он желал почти всю дорогу, когда наконец-то осознал ту самую простую истину, что теперь он может делать так не только в кадре. Для него это было что-то сродни особо вида испытания, за которое каждый раз он получал самый великолепный в мире приз. Тэхён издевался сам над собой и придумывал сотни проблем, когда на самом деле не существовало ни одной.       Он сразу же прижимается своими губами к тем, что напротив, чуть распахнутые от удивления, но ладони, что проникают в расстёгнутые полы ветровки, оплетают его талию в тонком чёрном лонгсливе, через который каждое касание ощущается как напрямую, и тут же стонет, не стесняясь того, что на парковке кто-то может да быть.       Сколько раз они отыгрывали постельные сцены, сколько самых жадных касаний и укусов на своём теле вытерпел Тэхён, не издав ни одного предательского звука, которые так и рвались наружу, чтобы просто показать, насколько ему всё это нравится. А теперь он не пытается себя сдержать: чуть наклоняет голову вбок, чтобы было куда удобнее целоваться, и без стеснений высовывает язык, задевая своим язык Чонгука, что будто специально двинулся навстречу.       И если прошлый поцелуй был только ради нежности и демонстрации чувств, то этот выходит глубоким, смазанным и жадным.       Тот, от которого у Тэхёна плывёт перед глазами и немеют ноги, поэтому он только сильнее стискивает ворот куртки Чонгука в своих пальцах и тянет его ещё ближе к себе, прикусывая его нижнюю губу и срывая тихий вздох.       — Тэхён...       Своё имя отдаётся в голове мутным эхом, когда они берут короткий перерыв, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и он его отказывается слышать. Вновь припадает к губам Чонгука, ещё больше раскрывая их своим языком, и сгибает одно колено. Касается им паха Чона, даже так ощущая, что тот возбуждён не меньше его самого. И вновь слышит это натужное:       — Тэхён... Подожди...       Чего ждать – он искренне не понимает, но всё же отстраняется, облизывая свои губы, и смотрит в потемневшие глаза напротив сквозь лёгкую мутную дымку. Хочет ли он в данный момент Чонгука? Уже давно и слишком сильно.       — Что такое?       Ему не слишком-то интересно, чего там от него хочет Чонгук. Но ради приличия он спрашивает, опуская ногу вниз.       Чонгук будто облегчённо выдыхает, сглатывая, но рук с его талии не убирает, только крепче её сжимая.       — Ещё пара поцелуев, и я не смогу остановиться, — признаётся он. — Я не буду врать, что хочу тебя уже давно, а ты сейчас делаешь лишь хуже...       Хуже? Он впервые видит, чтобы кто-то отказывался от секса с ним, когда он сам его просит и виснет на мужчине, как на самом желанном предмете во всём мире.       — Что ты имеешь ввиду? — он вновь пытается поцеловать.       Тянется снова, но Чонгук выставляет между ними руку, убрав одну с такой манящей талии, и давит Тэхёну на грудь.       — Сначала свидание, — и Чонгук тараторит это так быстро, что Тэхён в своём возбуждённом состоянии не особо понимает с первого раза.       Он с минуту смотрит просто перед собой, пытаясь осознать, не послышалось ли ему, а потом всё же понимает, что нет – не послышалось. Чонгук был абсолютно серьёзным, и его взгляд в этот момент вынуждал Тэхёна только вновь засмеяться. Сдержаться получилось из последних сил.       — Чонгук, — зовёт он его на выдохе, накрывая ладонь на своей груди своей рукой, — на свидание сходим завтра. Обещаю. А сейчас прекращай вести себя как придурок и поднимайся ко мне.       Потому что у Тэхёна от одной только мысли о сегодняшней ночи сводит желудок в томительном ожидании. И он готов благодарить всех богов за то, что Чонгук принял это приглашение больше как вызов: стоило только достигнуть порога квартиры Тэхёна, первым, что значительно пострадало – небольшая обувная тумба у зеркала.       Тэхён оказался на ней верхом слишком внезапно, и губы, что блуждали по его шее, целовали, кусали, посасывали каждый сантиметр кожи, оставляя алые пятная, сводили с ума куда сильнее, чем предстоящий секс. Мелкие вазочки, чаша с ключами и прочие мелочи интерьера полетели с неё на пол сразу же, что Тэхёну махнуть случайно рукой в попытке обнять Чонгука за шею. За ними же следом и на полу оказались его ветровка, лонгслив и куртка Чонгука, которая долго не поддавалась дрожащим рукам Тэхёна.       Мог бы он подумать, что когда-то и правда будет готов отдаться человеку, которого отчего-то три года недолюбливал и от которого бегал, будто от чумы? Определённо, нет. Но сейчас, полностью позволяя взять верх своим чувствам, что копились внутри него слишком долго, он только прогибается в спине, подставляя кусачим поцелуям горящую шею, и упирается затылком в зеркало, что от резких движений опасно трясётся, как и всё внутри самого Тэхёна, когда вторым под руку попадается диван в гостиной.       Ужасно узкий и неудобный, он еле умещает на себе два тела, но Чонгук, избавившись, наконец, и от своей футболки, нависает над Тэхёном сверху, жадно покусывая теперь и без того красные и влажные губы, и второй рукой ведёт по его обнажённой груди. Ласкает пальцами соски, вызывая множество мурашек, считает рёбра, от чего Тэхён вновь выгибается в спине. Чтобы ближе к нему, ближе к коже. Одно неделимое целое.       Сколько времени он не был в такой роскоши, как близость? Тэхён даже не может вспомнить. Однотипные ухаживания и секс ему надоели уже давно, легче было просто отказывать, чем потом объяснять причину своего ухода рано утром, потому что отношения с теми мужчинами строить он уж точно не собирался. Они для него были пустышками, которым, ах, как грустно и примитивно, от него нужна была только одна лишь картинка. Тэхён красивый, он знает. А хотелось, чтобы кто-то полюбил его душу.       Полюбил. Чонгук. И что бы он без него делал?       Был вынужден сгнить в своём одиночестве. Быть заложником своего амплуа.       Но Чонгук, что мягко ведёт по его животу вверх, снова к груди, туда, где умалишённо бьётся его сердце, смотрит на него вдруг поразительно осознанно, несмотря на отчётливо упирающийся в его бедро член, и шепчет в самые губы, опаляя их жарким дыханием и сводя с ума смыслом озвученных слов:       — Может, ты не обращал на меня внимание, считая, что я для тебя слишком молод и не твоего уровня, но сейчас я готов положить мир к твоим прекрасным ногам, лишь бы никогда от меня не отказывался.       Слишком громко и слишком романтично. Тэхёну такое слушать нельзя, потому что яро бьющееся сердце может и остановиться, в конце концов, но он слушает. Не понимает, почему вдруг Чонгук решил, что он для него молод или что его недостоин. Глупости. Недостойный тут только Тэхён. Он просто кому-то нужен ради выгоды, не ради любви.       Был нужен.       А сейчас в нём нуждаются, как в воздухе.       Чонгук это доказывает одними только поцелуями. Слишком глубокими, чувственными, страстными. Это не пошлость. Это чувства, что испытывают оба. Они переполняют и плещутся через край. Их слишком много, они не испиты, но так вкусны, что сводит всё тело в ожидании чего-то неизведанного прежде.       Согласен ли Тэхён на это? Попытаться построить отношения с человеком, что искренне любит его и готов сделать счастливым за просто так? За одно его существование?       Он ныряет в этот омут не думая.       Сейчас или никогда? Он выбирает определённо сейчас.       Уже на постели в спальне, что он не заправил с утра, еле успев собрать самого себя на финальные съёмки, он тянется к ремню на джинсах Чонгука и бессовестно ныряет по резинку белья, обхватывая крупный горячий член своей ладонью. Давнее желание насытиться им берёт верх, и он спускает джинсы вместе с бельём вниз, устраиваясь на животе как можно удобнее, согнутыми коленями упираясь в кровать, чтобы облизать красную, влажную от смазки головку языком и взять её в рот одним лёгким движением головы.       Чонгук сверху звучно стонет, одной рукой зарываясь во взлохмаченные тёмные волосы на макушке Тэхёна, а второй тянется к бутыльку со смазкой, чтобы выдавить себе немного на пальцы и разогреть, а после коснуться яркой ложбинки на приподнятой вверх пояснице Тэхёна и невесомо скользнуть меж ягодиц, касаясь входа.       Тэхён позволяет себе развязно стонать с членом во рту, пока три пальца ритмично трахают его сзади, и сейчас он не думает совершенно ни о чём. Только об удовольствии. Только о том, что Чонгук мягко толкается ему в самую глотку и громко стонет где-то сверху, вот-вот готовый кончить от переизбытка эмоций и стимуляции.       Тэхён и сам почти на грани. Он попросту не помнит, чтобы с кем-то ему было так же хорошо, как с Чонгуком. В повседневной жизни: друзьями, врагами, новоиспечёнными влюблёнными. В постели, когда Чонгук вновь целует его слишком глубоко и страстно, но с тем же поразительно нежно и ласково, дразнит, водя головкой по раскрытому для него входу, и неспешно входит на половину, давая привыкнуть к давно забытым ощущениям.       Чувство наполненности туманит разум и взгляд. Тэхён просто подаётся назад в попытке насадиться глубже, стонет громко и низко, заполняет своим голосом всю спальню, ловя искусанными, исцелованными губами капли пота, что стекают по вискам, скулам и вниз, по шее, груди. Он обхватывает ногами талию Чонгука, сжимая в руках, которые куда-то бы деть, растерзанную простынь, и сходит с ума, когда Чонгук начинает в нём двигаться, проникая всё глубже и глубже.       Сначала медленно и аккуратно, лишь бы не сделать больно, а только потом уже быстро и рвано, попадая точно по простате и доводя до дрожи каждой клеточки тела.       Тэхён задыхается. От своих чувств, от ярких ощущений, от развратных звуков шлепков кожи о кожу, от очередных поцелуев, что сыпятся по всему его лицу.       По каждой родинке, морщинке, складке из-за сведённых вместе бровей.       — Пожалуйста... — просит он, надрывно хрипя.       О чём? Сам не понимает. Не бросать его? Не причинять ему боли? Не разбивать хрупкое сердце, только-только сбросившее оболочку из шипов? Думать получается отвратительно плохо, когда Чонгук то сбавляет темп, то снова наращивает, выбивая из него все мысли, все проблемы, весь воздух. Ему и не надо дышать. Для него сейчас весь кислород и есть Чонгук.       Его личный ингалятор при панической атаке.       Панацея от всех болезней.       Он ощущает, как по щекам текут уже слёзы, когда с громким стоном, запрокинув голову назад, кончает, марая свою грудь и попадая на грудь Чонгука, что через пару рваных движений кончает за ним следом и наваливается сверху, вновь целуя солёные губы.       Чтобы поделиться воздухом.       Чтобы научиться самостоятельно дышать.       И чтобы успокоить, стирая слёзы большими пальцами с румяных щёк, шепчет:       — Я тебя люблю, Тэхён.       Искренне и честно.       — И я тебя, — отвечает он спустя три недолгих минуты.       Тоже искренне и честно, признав все свои слабости и счастье, что было так близко в тени омерзительного амплуа.

***

      — Ты чего опять такой грустный, а? Х...       — Даже не начинай!       Чимин пресекает Юнги сразу же. Мин только тихо смеётся, отпивая из бумажного стаканчика немного кофе, и откидывается на спинку стула в кафе, куда они пришли позавтракать вчетвером: они с Паком и Тэхён с Чонгуком, совершенно не обращающие внимания на своих менеджеров, потому что заняты они исключительно друг другом.       Как влюблённые подростки. И их совершенно никто не осуждает. Кроме Чимина, косящегося на них уже больше часа и страдающего настолько открыто и сильно, что даже проходящие мимо посетители смотрят на него с жалостью и сочувствием.       Думают, что кто-то у Чимина умер. А умерло у него только его чувство любви и всякие надежды на счастливое, не одинокое будущее.       — Ну Чимин, дорогой мой, — Юнги снова зовёт его и уже без усмешки и язвительного тона. — Что случилось-то? Неужели ты правда так завидуешь им? — и кивает в сторону Чонгука и Тэхёна у витрины, что спорят, какой десерт им лучше выбрать.       Не серьёзно, потому что Тэхён – видно – совсем слабо щиплет Чонгука за бок, пока тот смеётся, а после кусает Тэхёна за мочку уха, вызывая у того во взгляде осуждение вместе с обожанием.       — Да ничего, — отмахивается Чимин, зачёсывая пальцами и так идеально уложенные волосы.       — Из-за «ничего» с такой кислой миной не сидят, — настаивает Мин. — Давай, говори уже, достал. Мы же друзья, в конце концов, а не заклятые враги.       Чимин снова смотрит на парочку у витрины, снова на Юнги и устало вздыхает, надувая губы. Больше напоминает обиженное неразумное дитя, но Юнги учтиво молчит. Обидится же и унесёт свои переживания с собой в могилу. А Юнги хоть немного хочет искупить свои грехи душевным разговором.       — Мне иногда кажется, что я так и помру одиноко одиноким одиночкой. Почему у всех тут есть парни, а у меня нет!?       И это выходит настолько громко, что на их столик оборачивается несколько человек. Юнги на него шикает, но всё равно понимающе кивает и задумывается.       — Может, потому, что ты иногда... ладно, почти всегда ведёшь себя как козёл? Козлов никто не любит, Чимин. Даже мужики.       — Ты не помогаешь! — фырчит Чимин, ожидающий совершенно другой ответ.       — Я лишь констатирую факты, — Юнги пожимает плечами. — Пойми, что иногда нужно вести себя нормально. Думаешь, с моим характером Хосок бы меня выбрал и не сдался бы после третьего отказа?       — Так... нахрена ты ему отказывал-то, раз тут заливаешь мне?       Чимин хмурится, не понимая, где в словах друга логика, но Юнги снова вздыхает и качает головой.       — Вот поэтому и даю совет: не совершай моих ошибок. Мне пришлось сильно повертеться, когда я вдруг понял, что Хосок после третьего отказа перестал за мной ухаживать и проявлять внимание. Я долго учился быть лапочкой, поверь.       Юнги рассказывает честно, а вот Чимин почему-то совсем не верит. Прыскает в смешке и закатывает глаза.       — Ты и лапочка? Не смеши мои виниры!       — Ну милый, ну пожалуйста, — вдруг ласково тянет Юнги, выпятив губы и состроив милое выражение лица, — я обещаю, что сделаю всё, что ты скажешь. Хочешь, сделаю тебе завтрак завтра в постель, а ты вечером отпустишь меня с Тэхёном на вечеринку? Обещаю, я надену те самые бусы тогда на голое тело, когда ты меня заберёшь?       Мин тут же возвращает себе привычное выражение лица, будто не он только что был похож на порочного ангела, и Чимин поражённо охает. А после смеётся, утирая фальшивые слёзы с уголков глаз.       — Боже, зачем я это услышал? Это теперь мне в кошмарах сниться будет!       — Зато я съездил на вечеринку, классно потрахался, а утром даже получил антипохмельный супчик и кимчи в остром соусе. А ещё массаж ног. Рабочая схема, — снова легко пожимает плечами Мин.       — Так это... сейчас реальный случай был?       — Ага.       — Боже, я не хотел вникать в твою личную жизнь настолько!       — Учись, Пак, пока я жив. А то будешь, как вон тот страдалец, ходить и ходить в девках, пока не найдёшь такого Чонгука, который вытерпит твой говняный характер и будет на тебя, как пуделёк смотреть.       Юнги кивает в сторону Тэхёна и Чонгука, что, наконец, определились с заказом и ждут своей очереди, а Чимин всё же берёт себе на заметку, что послушать Юнги не такая уж и плохая идея.       Через час они собираются уже разъезжаться, каждый кто куда, но когда Чимин только поднимается из-за стола, к ним подбегает невысокая официантка и, мило улыбаясь, протягивает небольшую записку, сложенную вдвое.       — Что это? — непонимающе хмурится он, но записку забирает, боясь её открывать.       — Это вам передали из-за того столика. Не знаю, господин.       Девушка указывает пальцем на столик за его спиной, вновь кланяется и убегает обратно в зал. Чимин опасливо оборачивается, замечая за тем самым столиком довольно статного мужчину с чёрными как смоль волосами и в костюме, что улыбается ему уголком губ, являя небольшую ямочку на щеке, и тут же оборачивается обратно, раскрывая записку и вчитываясь в ровный аккуратный почерк.

«Если не хочешь всё же остаться одиноко одинокой одиночкой, то приглашаю тебя на свидание завтра.

Можем пообщаться по телефону, который указан на моей визитке»

      Чимин опускает взгляд на красивую чёрно-золотую визитку в своих пальцах и вчитывается в буквы, глупо хлопая глазами:

«Генеральный директор EA Group

Ким Намджун»

      Чимин снова оборачивается, замечая, что за тем столиком уже никого нет и растеряно смотрит по сторонам.       И всё же, может, рискнуть?       Юнги ещё никогда не оказывался неправ. Только если в их споре, что Тэхён убьёт Чонгука быстрее, чем признается ему в своих чувствах.