Кимоно

      Черный седан представительского класса двигается чуть вперед, следуя за сдвинувшейся машиной такси и снова останавливается под тяжелый выдох водителя и играющее фоном радио, которое уже порядком поднадоело. Монотонный голос диктора разреживает напряженную тишину, повисшую в салоне, осведомляя о последних новостях страны и мира, плавно переходя в экономический блок.       «Американские фондовые индексы резко отскочили от внутридневных минимумов пятницы, поскольку возобновились покупки подешевевших «голубых фишек», что позволило большинству основных рыночных индексов закрыть бурную сессию на положительной территории. Ключевую роль в изменении ситуации сыграл…»       Кейдж не слушает. Попросту нет интереса. Вот если бы он был каким-нибудь дилером или брокером с испорченными нервами от вечно прыгающих котировок и нестабильности, то другое дело. Но он не биржевой игрок и это «но» без малейшей тени разочарования и недовольства.       — Знатно поливает…       Голос водителя вклинивается в фоновый шум и Джонни только неопределенно мычит, смотрит на часы швейцарского бренда, но так, не для того чтобы узнать время. Дурная привычка, прибившаяся к другим таким же.       Капли дождя барабанят по крыше, стекают крупными дорожками по стеклам, пока на лобовом усердно работают дворники, смахивая влагу и позволяя четче видеть впереди стоящий автомобиль с ярко-красными стоп-сигналами.       Кейдж от скуки смотрит в окно, наблюдая как по тротуару проносятся вечно спешащие люди, готовые сломить голову, чтобы куда-то успеть. Раскрытые зонтики, в основном темных цветов, снуют тут и там, сохраняя хотя бы голову сухой. Об остальном думать уже поздно.       Поток машин проезжает вперед, видимо, впереди загорелся зеленый свет, но сигнал слишком короткий и автомобиль снова застревает. Джонни уже порядком поднадоело тыркаться в пробке. Ну, а что он хотел? Вечер пятницы, центр Манхэттена, бесчисленное количество такси и туристов, последних никогда не останавливает непогода.       — Разблокируй дверь, я выйду.       Просьба Кейджа сбивает с толку.       — Ты сейчас серьезно?.. — шофер всеми силами надеется, что это такая неудачная шутка, но он знает Джонни слишком хорошо, чтобы это было правдой. — Прямо здесь?       — Разблокируй, — спокойно повторяет, сжимая губы в тонкую линию. — Не волнуйся, просто хочу немного развеяться. Дергать не буду, можешь спокойно ехать домой, но сначала отвези мои вещи.       Шарит в кармане брюк, отыскивая стодолларовую купюру, которую кидает водителю под его недовольный взгляд прежде чем покинуть салон авто, громко хлопнув дверью. Перебегает на тротуар, повезло, что стояли в крайнем ряду и смотрит как черный седан, моргнув аварийкой и издав короткий гудок уносится вперед, а Джонни остается здесь, ждет пока переключится светофор.       В сутках всего двадцать четыре часа, которых Кейджу катастрофически не хватает.       Ослепляющий свет огромных экранов с непривычки режет глаза и Джонни крутит головой по сторонам, привыкая к яркому неону, который здесь повсюду.       Куда ни плюнь — сразу попадешь в эпицентр толпы, которая тут же закрутит и морально вымотает, подпортит настроение.

То, что нужно.

             Шум оживленной улицы подобен музыке и Кейдж, словно самый взыскательный слушатель, нашедший то, что так долго искал, наслаждается. Гул машин, проносящихся на зеленый, обрывки разговоров, музыкальное сопровождение из кафе и магазинов, вой сирен экстренных служб целый день, чтобы каждый слышал и помнил, где он находится.       Пока другие мечтали — он делал всё: лез из кожи, забирая всё что хотел, и выбивал лучшее место под солнцем, оставив принципы далеко за спиной. Каждый хорош, но надо быть еще лучше и на шаг впереди. Перекрыть кому-то кислород, задушив своей навязчивой рекламой, агент на славу старается и не даром получает свои тысячи, а может, дать интервью какому-нибудь раздутому фэшн-журналу, чтобы о тебе говорили даже те, кто далек от мира высокой моды, или заказать статейку, проспонсировав журналюг желтой прессы пикантными подробностями чужих жизней, которые Джонни в, общем-то, получил в числе первых рук на одной из многочисленных афтерпати.       Но какая разница, верно?       Вот именно, никакой.       В модельном бизнесе крайне опасно хлопать глазами, этот урок Кейдж запомнил давным-давно, еще когда о нем мало кто слышал и фотографии были разве что в каталоге молодежной одежды далеко не шумевшего бренда. Но начинать с чего-то надо было.       И вот сейчас, стоя посреди всегда оживленной Таймс-сквер, под неживым блеском самых больших из экранов, рекламирующих разное: от южнокорейского Samsung до японского Santory виски и американской диетической колы, как иронично, Джонни чувствует себя дома.       Дома — это в оживленном городе, кишащем людьми, в нескончаемых пробках на дорогах и толкучке в метро, хотя, туда он давненько не спускался; среди бетонных джунглей, не лишенных оазисов и всевозможных развлечений на любой вкус — только успевай платить.       Только не зевай, чтобы не проспать всё, что только можно.       Нью-Йорк тот самый город-город, в самом полном его понимании. Они как синонимы, как близнецы: думаешь об одном, а на ум приходит другой. Что поделать, ассоциации — вещь весьма интересная и непредсказуемая.       Джонни наблюдает за группой китайских туристов, шум от которых прекрасно доносится до него и невольно морщится. Пару минут назад гид увлеченно что-то рассказывал, этой относительно спокойной толпе, но только стоило ему, по-видимому, как понял Джонни — разрешить фотографировать всё и вся — вот здесь-то и начался сущий ад. Пиздец.       Стоять в стороне и просто наблюдать за тем, как безумная группа щелкает фотокамерами, пытаясь запечатлеть главную площадь Нью-Йорка и проходящих мимо людей, не задумываясь о их мнении? Чем же еще заняться в вечер пятницы по прилете из Франции, верно?       Восемь часов перелета из Парижа? Пф, пустяк. Вот четырнадцатичасовой перелет до Токио, это другой разговор, а девятнадцать часиков до Сингапура, так вообще…       Плюс потратить час езды на авто из аэропорта имени Кеннеди, из которых Джонни проехал чуть больше сорока минут и без зазрения совести сбежал, поручив личному шоферу отвезти домой чемоданы, за что удостоился пару ласковыми, которые, конечно, не были произнесены в слух.       Сбежал, чтобы прогуляться, надышаться и посмотреть на людей, да и пешком пройтись хочется, Кейдж себе всё, что только можно отсидел в самолете и потом на мягком кожаном сидении дорогущей иномарки. Пятнадцать минут пешком заместо легкой разминки самое лучшее, что сейчас может быть.       Кстати, Джонни ненавидит зонты.       Во-первых потому что они ему попросту не нравятся, а во-вторых, мешают.       Обычно ливень застигает его в здании, либо в авто и Кейдж сейчас даже не может припомнить, когда он в последний раз вот так попадал под дождь. Последние редкие, но довольно крупные капли шлепаются по лужам, в которых отражаются разноцветные огни улиц.       В руках оказывается сигарета и слышится чирканье зажигалкой, которое впрочем тонет в множестве звуков, сливающихся в единый шум мегаполиса, такой родной и узнаваемый. В том же Париже всё было совсе-е-ем не так.       С Нью-Йорком похож разве что Токио, но и то не во всем, далеко не во всем.       А ещё, кстати, Джонни Кейдж слишком дорожит свободой.       Теперь дорожит.       Даже если бы на кону стояли миллиарды баксов, он бы ни за что не распрощался с ней. Тут думать и обсуждать нечего. Глупец, кто променяет свободную жизнь на «это».       И этим самым глупцом мог быть Джонатан Карлтон, но никак не Джонни Кейдж.       Он хмурится, поправляет солнцезащитные очки, держащиеся на голове на честном слове, и собирается уже идти, как внимание привлекает сменившаяся картинка на рекламном экране.       Кейдж не может сдержать самодовольной улыбки при виде себя на большом экране и довольно смотрит, наслаждаясь своим образом. Да что там, на Джонни и мешок из-под картошки будет смотреться хорошо. Пожалуй, деловые костюмы ему к лицу. Рекламная компания премиального бренда, представившего новую коллекцию мужских костюмов, было лучшим контрактом за долгое время.       Свежий глоток воздуха, принесший еще и кругленькую сумму, которую стыдно называть ближним. Хотя нет, были суммы и неприличней, что уж скромничать.       Джонни ускоряет шаг, шлепает по лужам, не заботясь о брызгах, портящих дорогие брендовые брюки, впрочем они были из прошлой коллекции насколько помнится. Не важно. Отправятся в химчистку, чтобы их привели в божеский вид и в крайнем случае останутся на память, как некий трофей, ведь с ними связана одна занимательная история со съемок.       Когда в последний раз Кейдж так свободно гулял, не думая ни о чем, что так тяготило в другое время? Иногда хочется просто исчезнуть на неделю-другую, скрыться ото всех знакомых и просто забить на все и всех, наслаждаясь ебучим одиночеством, которое Кейджу так по душе.       Иногда накатывает.       Но быстро проходит, стоит только чему-нибудь грандиозному случиться и Джонни выныривает из состояния нестояния. Иногда просто требуется большая встряска и все становится на свои места.

***

      Контракт с брендом «Tairra», можно сказать и был чем-то грандиозным, что завершил череду полных неудач, которые в том числе и навредили безупречной репутации Кейджа. Его методы направили против него самого. Ну ничего, он не первый и не последний с кем так обошлись.       Смешно просто… Вот вы только вдумайтесь!       «Скандал в мире моды: известная модель оказалась в центре внимания из-за проблем с алкоголем.»       Абсурд, возведенный в апогей.       Ну надо признать и отдать должное, что постарались на славу и статейка вышла достойная. Хорошая работа, даже жаль, что это все потом рассеялось в пух и прах, стоило только Кейджу подсуетиться и дать интервью нескольким авторитетным изданиям, чтобы обелиться и отвести хоть немного от себя внимание журналистов.       Да, проблемы с алкоголем были, но уже после. Громкий развод, который тоже не обошелся без всей этой эпопеи с интервью, совместными обвинениями и съемками прямо из зала суда, где решалась судьба совместно нажитого имущества. Все это выматывало, так же как и просиживание на диване без работы и выпадание из вечно бурлящей жизни.       Тяжело было, но неожиданно подвернувшийся контракт с каким-то не сильно известным брендом внушил надежду. Ну как «неожиданно подвернувшийся», еще как ожиданно. Зря Соня старалась и выбивала его? О нет, определенно нет.       Да если бы не его агент, то вероятнее всего Джонни бы и оказался в рехабе, как и прочили ему в газетах по типу «Сплетни и слухи» или еще хуже — «Гламурные сенсации» и «Тайны звезд». Им самим не стыдно-то работать в изданиях с такими названиями? Ладно, деньги не пахнут, кому как не Кейджу об этом не знать. Но одно лишь название уже смешит, что уж говорить о самих статьях. Может в этом и кроется их успех?       Но спрос есть и немалый такой спрос, можно сказать. О да, в чужом грязном белье же так интересно копаться! Только не забывайте следить за своим, чтобы не попасться на собственную удочку. Джонни знает о чем говорит.       Кимоно.       Где Кейдж, а где кимоно?       Джонни стоит в гримерной, небольшая поправка, в личной гримерной и крутится возле зеркал, критическим взглядом осматривая себя со всех сторон. Слева, справа, спереди, сзади… Когда он свернул на косую дорожку и согласился на этот контракт? Ах да, точно! На тот момент это был лучший вариант из возможных, как же он мог запамятовать?       Да уж, к двадцати семи годам крайне насыщенная жизнь, полная взлетов и падений. Так ведь пишут в прессе? Ох уж эти пустопорожние речи по любому поводу и без, от которых Кейджа уже тошнит. В душе, конечно.       А еще двадцать семь — это клуб, салют Курту. А может нахуй эту моду? Сегодня модно быть мертвым.       Полгода назад он красовался на билбордах, представляя линейку мужских костюмов премиум-класса, а сейчас… А что сейчас? Сегодня у Кейджа просто отвратительное настроение с самого утра в предвкушении показа и обострившаяся склонность драматизировать и трепать нервы остальным. Под горячую руку первым попала услужливая помощница, всего лишь поинтересовавшаяся будет ли он кофе или чего-нибудь другого. Джонни и без свидетелей понимает, что был слишком резок и сразу же извинился, сославшись на то, что нервы ни к черту и, кажется, все уладилось.       До выхода на подиум минут сорок, но уже и того меньше и это нельзя сказать, что радует.       Руки так и тянутся к манящей ткани, проходятся по золотому шелку, пальцы касаются вышитого черными нитями узора на груди, плавно переползающего на талию. Черный блестящий тигр с раскрытой пастью вальяжно растянулся, чувствуя себя полным хозяином положения, и что-то это Кейджу смутно напоминает.       Взгляд падает на зеркальную гладь, Джонни не надо и оборачиваться, чтобы увидеть за своей спиной Кенши, удобно расположившегося на кожаном диванчике и с нескрываемым интересом наблюдающего за его действиями. Прищуренные темно-карие глаза, восхищенный взгляд которых прикован к нему одному, чуть приподнятые в полуулыбке уголки губ… Черт.       Такахаши, вообще, чувствует себя в гримерке модели свободно и Кейдж всеми силами старается не думать ни о чем и расслабиться все эти пять минут, что модельер здесь находится. Но внимание и мысли возвращаются к одному и тому же.       — Нравится? — слышится вкрадчивый голос японца сзади, но Джонни не оборачивается и выжидает.       Слышал как скрипнул диван, слышит и приближающиеся размеренные шаги, звук дурацких мужских туфель, которые всегда идеально начищены до блеска, и сердце, кажется, забилось чаще.       — Что именно? — запоздало отвечает Кейдж и чуть поворачивает голову набок, чувствуя близость чужого тела, и сладко улыбается.       Американец отчетливо ощущает как широкие ладони скользят по спине, плавно перемещаясь на талию и это, кажется, таким правильным, что лучше не придумаешь сейчас — за полчаса до начала показа. Или сколько там осталось?.. Золотистая ткань собирается под пальцами творца, наслаждающегося далеко не собственным детищем, а тем, кто делает эту ткань настоящим сокровищем, тем, благодаря кому вообще появилась эта коллекция.       Кенши молчит, бесцеремонно лезет рукой вперед, скользит по груди, чуть сжимая и Джонни запрокидывает голову назад, рвано выдыхает, пока японец пользуется моментом и оставляет влажный поцелуй на шее, мазнув языком. От Кейджа пахнет ванилью и цитрусом, сладко так, что сводит с ума, но Кенши все же нехотя отстраняется под разочарованный выдох модели.       — Это мне определенно нравится, — дразнится Кейдж, улыбаясь и сверкая белоснежной улыбкой. — Можешь продолжать.       Такахаши хмыкает, ожидая от Джонни чего-то подобного и выуживает из кармана брюк черную бархатную коробочку с золотистой надписью и аккуратным движением открывает, демонстрируя переливающийся перламутром под холодным светом жемчуг и Кейдж приподнимает брови, явно не ожидая подарка. Это браслет или?..       Украшение оказывается в руках и теперь видно, что это все же не браслет. Кенши ловко расстегивает застежку жемчужного ожерелья и заводит руки вперед, прохладные жемчужины касаются разнеженной кожи и Джонни едва заметно вздрагивает от неожиданности, делает шаг назад под тихий смешок.       Горячее дыхание опаляет шею, Кенши определенно медлит, растягивает момент и наслаждается властью, невесомо касаясь и проходясь по напряженной шее, но все же наконец застегивает ожерелье и перемещает ладони на плечи, чуть сжимает и целует в затылок, а у Кейджа мурашки бегут.       — Знаешь, тебе идет жемчужное ожерелье, — опускается до шепота японец, перемещает руки на талию, собственнически сжимает, целует куда-то за ухом и Джонни определенно солжет, если скажет, что ему это всё не нравится.       Джонни на это лишь тихо смеется, смотрит в зеркало, встречаясь взглядом с модельером и не может не ухмыльнуться. Да, и в правду, жемчужное ожерелье ему идет… Что одно, что другое.       Чистый белый цвет растекся на чуть загорелой коже, на выступающих ключицах, что невозможно оставить без внимания, да и не хочется. Кенши проводит пальцами по нежной коже, подцепив жемчуг и целует в шею, оставляя пару влажных следов.       Кейдж рвано выдыхает, упирается ладонями в край столешницы так сильно, что костяшки белеют и борется с самим собой, взывая к здравому смыслу. Как тут можно трезво думать?       — Мне продолжать? — любезно интересуется Такахаши и Джонни положительно мычит, выдавливая хоть что-нибудь отдаленно похожее на согласие, и смотрит на часы.       Секундная стрелка неумолимо бежит вперед. Абсурдные, но такие приятные мысли кружат на подкорке сознания и американец тяжело сглатывает, соглашаясь на чужую игру.       — Ты же ненавидишь риск?.. — лениво осведомляется Кейдж и нарочно двигается назад, прижимаясь чуть ли не вплотную, и вертит бедрами, прекрасно зная, какой производит эффект и самодовольно улыбается, закусывая губу.       Отчетливо слышит чужое дыхание, чувствует крепкую хватку на бедрах, не дающую двигаться в полной мере и невольно охает, когда Кенши отвешивает приглушенный шлепок. Скользит по золотистому шелку, изловчается и забирается под полы кимоно, задирая ткань, и Джонни приходится вцепиться в нее пальцами, придерживая.       Кенши несомненно любит одевать свою лучшую модель, но раздевать нравится больше, ведь Кейдж прекрасен без одежды. Но, увы, сейчас приходится воздержаться от этого, время не позволяет.       — Сегодня я иду ва-банк, — вторит японец, поглаживает манящие бедра, поднимаясь к ягодицам, и неслабо сжимает их, толкаясь навстречу, а у Кейджа перехватывает дыхание.       Джонни расслабляется, впервые, наверное, за день. Почти расслабляется, то и дело поглядывает на дверь, которая может открыться в любой момент и зайдет кто угодно. Кейдж честно не представляет, что тогда будет, но ничего хорошего ждать не стоит явно. Зато потом почти со стопроцентной вероятностью попадет на первую полосу с красноречивыми, кричащими заголовками. Успех, а какой он — это уже второй вопрос.       Какое же безумие!..       — Время… — невзначай роняет Кейдж. Но это так — для приличия.       Оборачивается, смотрит на модельера, цепляется взглядом за красную рубашку, закатанные рукава, оголяющие сильные руки с выступающими венами и прикрывает глаза, делая глубокий вдох. Заводит. Кенши не дает отвернуться, утягивает в ненасытный поцелуй, переходя все границы дозволенного. Язык внаглую проникает в чужой рот, исследует и так давно изученные, знакомые миллиметры, вылизывает абсолютно всё и так жадно проходится вновь по губам, что стойкий блеск от Dior вряд ли выдерживает такой напор.       — Успеем, — горячо уверяет Такахаши, неохотно отрываясь от модели и Джонни верит. Верит беспрекословно и не ставит под сомнение, отдаваясь умелым рукам и губам на растерзание. — Твой выход ближе к концу.       Думал ли Кейдж, что все так обернется и его нагнут прямо в гримерке, не заботясь вообще ни о чем? Определенно нет. Нравится ли ему такой исход событий? Определенно да.       Джонни прекрасен всегда, подобен наипрекраснейшему божеству, которому хочется поклоняться и падать в ноги. Желание завладеть этой красотой перекрывается другим — грубо и сладко отодрать, прямо здесь, прижимая к несчастному туалетному столику, с которого вот-вот упадет вся косметика. Прямо здесь, напротив зеркал, выгодно открывающих вид на все, что душе угодно. Чтобы Кейдж видел себя и не смел отводить взгляда.       — Ты сумасшедший, — на выдохе тянет американец, а сам сильнее прогибается в пояснице и недовольно шипит получая уже второй звонкий шлепок, от которого и без того пылающая кожа начинает гореть и Кенши растирает, сжимает.       — Напомнить, что было в Токио, м? — жаркий шепот пробирает до мурашек и Кейдж запрокидывает голову, не в силах сдержать стона, чувствуя как пальцы Кенши отодвигают кружево в сторону и скользят по влажной коже. — Тебе же так скучно было на афтерпати…       Было дело.       Джонни тихо посмеивается, вспоминая тот вечер и проводит пальцами по ожерелью, поддевает и любуется в зеркале, понимая к чему это всё. Веселится ровно до того момента пока внутрь без предупреждения не скользят сразу два пальцы, ловко, быстро и беспрепятственно. Проникают внутрь, пачкаясь в соках, скользят по податливым теплым стенкам, а Кейдж не в силах терпеть эту сладостную пытку сам насаживается на длинные пальцы модельера под брошенный смешок и какие-то слова, впрочем, пролетевшие мимо ушей.       Терпение американца далеко не железное, хочется прямо сейчас. Время неумолимо бежит вперед и его определенно надо провести с пользой и с удовольствием, которое они несомненно доставят друг другу.       — Ты меня трахать будешь? — такой агрессивный и дикий, нетерпеливый взгляд, пойманный в зеркале и Кенши делает еще пару движений рукой и отстраняется, вытирая влажные пальцы о чужое бедро, но руку не убирает, пока Джонни шумно дышит, покусывая запястье и невидяще смотрит впереди себя.       — Слышал, что терпение — благодетель? — усмехается Кенши и скользит пальцами обратно, накрывает клитор, мучительно медленно гладит. Играется с киской, раздразнивая еще больше, а Кейдж сильнее ноги разводит, нетерпеливо подается назад, скользя по чужим пальцам.       — Я такой бред не слушаю… — сдерживая и подавляя парочку стонов, торопливо отвечает Джонни.       Такахаши наслаждается таким податливым телом, бесцеремонно проникает пальцами внутрь, беря темп, от которого хочется лезть на стену и разбить руками эти дурацкие зеркала, в которых все так отчетливо видно. Какой стыд!..       Чужие пальцы внутри сгибаются, и Джонни держится из последних сил, чтобы не заскулить как последняя текущая сучка, когда Кенши активно двигает рукой и комнату наполняет грязное влажное хлюпанье, от которого горят кончики ушей. В высшей степени вульгарно.       Мягкие складочки растягиваются вокруг фаланг, пока Джонни весь сжимается, плывя от ощущений. Кенши жалеет, что у них слишком мало времени. Кейдж манит, сводит с ума. Как же приятно видеть его в таком состоянии, такого нуждающегося, невероятно чувствительного и растрепанного.       Будь у них больше времени, Такахаши бы вознаградил его за терпение. Довел бы до трясучки, трахнув пальцами или бы так хорошо вылизал. Довел бы до экстаза и состояния, когда ноги модели бы не слушались, в ушах стоял звон, а в глазах непременно бы потемнело. Чтобы Кейдж чрезмерно не выделывался.       Кенши методично шлепает мокрую киску и коварно усмехается, когда Джонни подбрасывает с каждым шлепком и бедра смыкаются, обхватывая руку. Сладостная дрожь пробивает тело, американец загнанно дышит, находит силы расслабить ноги и посмотреть в зеркало.       — Я обязательно помучил бы тебя дольше, но время поджимает, — наигранно тянет модельер, и так хитро улыбается, пока на языке у Кейджа крутится все то, что он думает об этом. — Не возражаешь?       Такахаши кружит по напряженному клитору, прежде чем мазнуть вниз, покружить вокруг текущей дырочки, в последний раз скользит внутрь и отстраняется.       — Кенши, твою ж… — голос хриплый, ломается на половине, а дыхание перехватывает, когда японец показательно облизывает пальцы с нескрываемым удовольствием. Джонни мажет от этого пристального взгляда и хочется просто исчезнуть. — Ты!..       — Тш-ш, — предостерегающе шипит модельер, тянется вперед, оставляя пару влажных поцелуев на шее, ведет носом, втягивая сладкий аромат, кружащий голову и нежно прикусывает мочку уха, а по телу Кейджа проносится новая волна удовольствия.       Кенши отстраняется, но ничего больше не говорит, как бы Джонни не хотелось обратного. Слышится бряцанье металлической пряжки ремня и вжиканье молнии, шуршание ткани и Кейдж нетерпеливо ерзает, но тут же осаждается чужими ладонями, что обхватывают бедра, сжимаются сильнее и точно оставляют покрасневшие следы.       Джонни рвано выдыхает, собственное тяжелое дыхание смешивается с чужим в единую симфонию и как же хорошо. Теплые широкие ладони, лежащие на ягодицах и то и дело сжимающие их, тихий голос Такахаши, шепчущий что-то на ухо и чувство наполненности сводят с ума, кружит голову и ведет.       Двигается медленно, давая привыкнуть, пока Кейдж то и дело сам тянется навстречу, за что получает наказание в виде легкого шлепка, а Джонни в отместку сжимается на члене, выбивая из горла Кенши приглушенный гортанный рык, раздразнивает. Один — один.       Такахаши скользит руками по оголенной талии, чуть надавливает на поясницу, заставляя прогнуться и Джонни беспрекословно слушается. Легкие прикосновения сменяются жадными, его лапают, лапают откровенно и нагло, что невозможно выдать ничего кроме протяжных стонов и неразборчивых фраз, пока в него вдалбливаются, втрахивая в этот несчастный стол, который то и дело скрипит и ударяется о стену.       Если честно, то плевать. И все же Кенши закрывал дверь на ключ, насколько помнится Джонни, а может и нет. Может память подводит и вклинивается фантазия. Не важно.       Кенши сглатывает, целует куда-то в лопатку, скрытую под шелковой тканью кимоно и набирает темп. В Кейдже узко, а еще непозволительно вязко и мокро, что хочется выть.       Мягкие ткани, гладкие изнутри, все измазаны в смазке, потому член скользит вперед-назад уж очень хорошо и правильно.       Джонни хватается пальцами за столешницу, костяшки белеют, взгляд падает на собственное отражение: растрепанные волосы, раскрасневшиеся щеки, приоткрытые губы со смазанным блеском, с которых то и дело срываются стоны, но модель правда старается быть тише. Немного, но старается. Подводка начинает размазываться, катастрофа для визажистки, которой нужно будет привести это все в божеский вид за крайне маленький отрезок времени.       Поднимает взгляд на Кенши, видит лишь темные, поблескивающие глаза, считывающие каждое движение, игривую улыбку и чувствует как от вожделения дергается кадык.       Влажные шлепки, разносящиеся на всю гримерку, кажутся непростительно громкими и их обязательно слышно в коридоре или в соседних помещениях, Джонни в этом просто уверен.       Кейдж отводит взгляд, цепляется за какой-то журнал, брошенный кем-то на белоснежной поверхности столика, но не надолго. Рука японца поглаживает по голове, пальцы зарываются в шелковистые волосы, которые даже не может испортить слой лака. Впутывается в пряди, прекрасно зная, что это сводит с ума и следом резко стягивает их, оттягивая на себя и заставляя посмотреть обратно.       — Не отводи взгляд, — горячий шепот доводит до горячки и Джонни слушается. Слушается уже какой раз за день. Удивительно, но оказывается он бывает и таким. — Умница.       Джонни ведет от похвалы, он готов на все что угодно, хоть завернется в цифру восемь, если Кенши попросит, а потом одарит удовлетворенным «умница». Выше награды не придумаешь, хотя…       Что тогда сейчас?       Стол под ними качается, глухо скрипит и именно в этот момент приходит осознание, что скоро выходить на публику. Потрепанным и оттраханным от души. Кейдж стонет громко, уже не заглушает себя ни капли, позволяя слушать такой сладкий и запредельно высокий голос, что обычно бархатистый и определенно ниже.       Такахаши намеренно ускоряется, делает толчки сильнее, буквально впечатываясь бедрами в и так покрасневшие ягодицы, отчего шлепки становятся хлесткими и болезненными. Стягивает волосы, оттягивая на себя, губы смазано проходятся по шее, оставляя подобие поцелуев, пока из груди вырываются не вздохи или стоны, а полноценное рычание.       Кенши отпускает, отчего Джонни обессилено падает на стол и кажется вместе с ним со стола падает какая-то дребедень. Но это вообще не волнует.       Кейдж выгибается кошкой, грудью ложится на стол и ударяется по нему сильнее, когда в него снова до упора входят. Низ живота приятно тянет, пылает и сладостно ноет и Джонни сильнее сжимает ткань злосчастного кимоно.       Пальцы поджимаются, ноги подрагивают в предвкушении разрядки, глаза зажмуриваются и Джонни захлебывается в собственных стонах. Сжимается до одури туго и на пике выкрикивает имя модельера, да так, что это слышали скорее всего все те, кто был в коридоре и поблизости.        Кенши погружается в чувствительное после оргазма нутро, становится быстрее, нетерпеливее, желая побыстрее кончить. Хватает пары грубых резких толчков, чтобы дойти до пика удовольствия и успеть выйти, обильно излившись на спину, чтобы избежать гнева возлюбленного. Хотя, из вредности можно было кончить и внутрь, заполнив до краев, и потом, когда Кейдж отойдет и до него дойдет случившееся, выслушивать в свою сторону красочные эпитеты.       Такахаши смотрит на часы — времени остается немного. Любезно оставленные на столике салфетки идут в ход.       Модельер натягивает слегка дрожащими руками черное кружевное белье, а следом и свое, застегивает брюки. Ловко поправляет кимоно и Джонни наконец отпускает шелковую ткань, переливающуюся золотистым блеском, скрывающую все следы бурной страсти.       — Выглядишь сногсшибательно, — уверяет Кенши и целует в макушку, разворачивает лицом к себе, поправляет выбившиеся пряди и мягко целует в губы.

***

      — Джонни, у тебя выход через пять минут! Ты же не собираешься выходить с этим..? — девушка многозначительно очерчивает лицо и берется за кисточку.       Визажистка крутится вокруг модели, колдует, стараясь исправить все это недоразумение с чуть потекшей подводкой и размазанным блеском для губ. Определённо надо исправлять и подправлять, чтобы крупный план не разочаровал. Иначе плохо будет всем.       — Мне стоит спросить, что произошло? — аккуратничает девушка, но любопытство берет вверх и она смотрит в зеркало, встречаясь взглядом с Кейджем, который улыбается, но тут же расслабляет лицо и прикрывает глаза под недовольное шиканье.       — Да поцапался с одной моделью, ничего интересного…       — Интересно. С кем же?       Джонни от неожиданности дергается и распахивает глаза, видя за спиной расслабленного Кенши, откручивающего крышку с еще неначатой бутылки воды, и хмурит брови, наблюдая как модельер делает жадный глоток, не отводя взгляда. Выглядит как ни в чем не бывало, разве что более расслаблен и заметно, что настроение хорошее. Ну конечно!..       — Кейдж! Не вертись ради бога, а! — требует визажистка и слегка повышает голос, привлекая внимание.       Джонни сжимает губы в тонкую линию, придумывая чтобы такое ответить, шумно выдыхает и молчит. Хорошо, кажется, сегодня он все же проиграл и Кенши взял реванш за произошедшее в Токио.       И все же Кейдж наконец признает — кимоно ему идут.