Regret

— Ваш латте готов. Хорошего дня! Горячий кофе в бумажном стаканчике при попытке ухватиться поудобнее неприятно обжигает пальцы. Такая мелочь, на самом деле. В кофейню сквозь стёкла, смущённо розовея лучами, заглядывает ещё сонное в этот утренний час солнце. Дверь плечу поддаётся не сразу, и пара секунд уходит на то, чтобы после удержать равновесие. Переливы музыки ветра радостной капелью рассыпаются в воздухе и медленно затихают. Кажется, выходить из дома в футболке в середине марта было чересчур смело: слабое дуновение почти не тревожит деревья, почки на ветвях которых только-только завязываются, пёстрые плакаты на столбах и стенах, одежду и причёски редких прохожих, но это утро пока ещё дышит осколками зимы, и поэтому открытые участки кожи тут же покрываются мурашками, стоит высунуть нос на улицу. Мимо проходит группа зевающих парней и девушек — наверняка не спали всю ночь, пусть сейчас лишь вторник, и им явно сегодня на учёбу. Их, как стайку неповоротливых голубей, вспугивает сигнал велосипедиста с огромным рюкзаком с узнаваемым логотипом на спине. Интересно, кто заказывает доставку в такую рань? На самой верхушке фонарного столба, распушив пёрышки, заливается звонкой трелью птичка — дрозд? скворец? не увидеть отсюда, не узнать наверняка, но поёт так дивно, что и сердцу хочется с ней. Незамысловатый мотивчик услышанной на днях песни сам собой негромко выдыхается в улыбку. Спешить этим утром — как и следующим, как и любым другим, особенно теперь, — совершенно некуда, и можно позволить себе наблюдать и жадно впитывать. Потому что даже пятнадцать жизней спустя он искренне любит каждую секунду своего бытия в этом мире.

***

Хонджун — неисправимый оптимист. Когда и первая, и вторая, а затем и третья его жизни подходят к концу, а судьба так и не сталкивает его с самой родной на свете душой, он с улыбкой думает лишь о том, что времени ещё полно, и в каком-нибудь из оставшихся тринадцати отмеренных ему отрезках времени на Земле он обязательно её встретит, и они будут счастливы и бесконечно влюблены, как его первые родители. Да как же может быть иначе? В какой точке земного шара, в каких условиях он ни оказывается — на войне ли, в трущобах, посреди эпидемии или, наоборот, в райских местечках, роскоши и безопасности — искренность, открытость и умение никогда не унывать всегда остаются при нём. Хонджун любит саму жизнь в любом её проявлении, любит всех, кто его окружает, и мечтает о той встрече, которая обещает расцвет любви иного рода в его душе — той, что ещё сильней, ещё прекрасней. Иной раз сомнения всё же закрадываются в мысли, терзают сердце и оплетают его тугими чёрными путами, защёлкивают на запястьях тяжёлые кандалы отчаяния. Но он не поддаётся. Собирает по крупицам силы, находит надежду в каждом новом рассвете и — продолжает верить. Когда он предчувствует последнюю песчинку в часах четырнадцатой по счёту жизни, запал в нём так и не гаснет, но значительно уменьшается. И в следующие шестнадцать волна воспоминаний больше не выносит на берег извечную спутницу — надежду. Эти семьдесят три года Хонджун проводит в размышлениях и переосмыслениях, и в конце концов, глядя на оставшиеся две отметины на левом предплечье — совсем бледную, почти исчезнувшую, и ещё яркую, время которой пока не наступило, — приходит к выводу, что даже если ему вовсе не суждена встреча с соулмейтом, он не станет роптать, и обязательно будет счастливым в своём последнем воплощении, несмотря ни на что. На этот раз Вселенная, наконец, решает преподнести ему сюрприз. Вот только неведомо ей, что уже слишком поздно.

***

Учиться в университете всегда было по-настоящему увлекательно. Хонджун считает этот период самым лучшим, и поэтому стремится насладиться всеми прелестями студенчества, пока ещё может, расширяя круг общения до максимума и хватаясь сразу за всё, в чём только может поучаствовать. Пребывая в приподнятом настроении и даже подпрыгивая, он идёт на следующую пару, и взгляд его совершенно случайно цепляется за неземной красоты парня. Изящный силуэт очерчен солнечным ореолом, вьющиеся тёмные локоны смягчают точёные черты лица, забавными завитками обрамляя лоб и щёки. Широко распахнутые глаза с любопытством изучают что-то за окном, а на пухлых губах самой прекрасной формы из всех, что довелось увидеть за шестнадцать жизней, играет лёгкая улыбка. Хонджун замирает и судорожно сглатывает. Почти не дышит. Отметина на руке нещадно жжёт, и они с тем парнем зеркально хватаются за предплечья. Хонджун закатывает рукав и подтверждает догадку: глубокий синий узор уже сменился нежно-розовым. Парень напротив растерянно оглядывается, встречается с ним глазами и очаровательно хлопает пушистыми ресницами. Осознание беспокойным морем плещется в изумлённом взгляде, он делает шаг навстречу, но Хонджуна так сильно переполняют разные эмоции, что его трясёт, и он срывается с места и убегает так быстро как может. Свежий воздух обжигает лёгкие — день выдался холоднее, чем обычно, — и глаза начинают слезиться. Хонджуну кажется, что его сейчас разорвёт. Всё происходящее — сюрреалистичный сон, который поскорей бы с себя стряхнуть. Он так мечтал об этой встрече, так грезил ей годами, десятилетиями, веками, а теперь чувствует только оглушающее смятение и потерянность и никак не возьмёт в толк, отчего. — Подожди! — доносится вдруг из-за спины. — Ты… ты так быстро убежал, я думал, уже не найду тебя, — тембр низкий и приятный, обволакивает пространство между ними, спотыкается из-за сбитого дыхания. Хонджун поворачиваться не спешит. Сжимает ладони в кулаки, впивается ногтями в кожу почти до крови, пытаясь унять сумасшедшее сердцебиение. И вроде бы всё как надо и как мечталось, а на задворках сознания будто бы стена вырастает. Понять бы, почему. — Меня зовут Пак Сонхва, а тебя? — продолжает, как ни в чём не бывало. — Я же правильно понял, что мы… — Да, — вырывается вдруг как-то слишком резко. — Ким Хонджун, — уже мягче. Он оборачивается и протягивает руку, которую тут же пожимают. — Я рад познакомиться с тобой. Чужие губы тянутся в улыбке. — Взаимно! — молчит и мнётся, на что-то решаясь. — Знаю, что это может быть неожиданно, и пойму, если ты откажешься говорить, но, — набирает в грудь побольше воздуха и вперивается горящими глазами, — какую по счёту жизнь ты живёшь? — и вытягивает вперёд руку, обнажая участок с метками такого родного оттенка. Хонджун считает, чувствуя подступающий к горлу комок. Шестнадцать. Как жестока и беспощадна судьба, что наверняка ехидно потешается сейчас над их горем. Хонджун одновременно хочет и не хочет, чтобы соулмейт знал об уготованной ему участи — одиночестве длиною в несколько сотен лет. Невыносима сама мысль о том, чтобы огорчить его, но… убежать не получится, изменить что-либо — тоже. Выбора не существует. Хонджун показывает предплечье, и слышит потрясённый вздох. Молчание тревожной струной натягивается между ними. Никто не знает, что делать дальше. — Так… — тихо и неуверенно начинает Сонхва, — эта жизнь — всё, что у нас есть? — Хонджун не отвечает, но подтверждение и не требуется. — Тогда давай проведём её так, чтобы в конце не о чем было жалеть! — Что? Ожидаемых сетований на судьбу не случается, в голосе соулмейта сквозит давно утерянный самим Хонджуном огонёк энтузиазма, и это… странно. Нелогично. Обескураживающе. Неужели он не понимает всего трагизма их ситуации? Не видит той бездны печали и безысходности, что ждёт его впереди? Как он вообще может улыбаться в такой момент? Сонхва истолковывает хмурое выражение лица напротив по-своему. Тускнеет, весь как-то сжимается и отступает на пол шага. — Прости, я… Ты не ждал меня, да? — кусает губы, да так, что смотреть больно. — Я, наверное, надумал себе всякого… Извини меня, пожалуйста. И, прежде чем Хонджун успеет придумать ответ, Сонхва разворачивается и быстрым шагом возвращается в университет, надеясь успеть к началу следующей пары.

***

Учёба в одном и том же заведении не позволяет забыть друг о друге, они с завидной регулярностью продолжают сталкиваться в коридорах, но Сонхва, едва завидев соулмейта, прячет взгляд, старается слиться с толпой и исчезнуть. А Хонджун… не знает, что ему делать. Понимает, что неправильно вот так отмахиваться от родственной души, что им обязательно нужно обсудить сложившуюся ситуацию. Нельзя упустить того, кого ждал так долго. Только что можно сказать? В какие красивые фантики обернуть уродливую правду? Уён, друг Хонджуна, с которым они познакомились три жизни назад, а после, каким-то совершенно удивительным образом, всегда находили друг друга снова, однажды сказал: «Встреча с соулмейтом похожа на фейерверк — это нечто яркое, волшебное и вызывающее восторг. Ты видишь этого человека впервые — и уже точно знаешь, что хочешь провести с ним всю жизнь, а затем и все оставшиеся». Он встретил родственную душу, парня по имени Чхве Сан, в своём седьмом воплощении, когда тот проживал лишь четвёртое, однако у них до сих пор остаётся время — целых шесть жизней вместе, включая эту. Хонджун искренне рад за них, но не завидовать порой просто не может: немыслимо наблюдать за их счастьем и не мечтать о таком же. Только вот судьба, видимо, решает в очередной раз жестоко над ним посмеяться, ведь… он не ощущает ничего из описанного Уёном, ничего из того, что всегда представлял себе. Но, может быть, ещё слишком рано делать выводы? Тем не менее, Хонджун не решается заговорить с соулмейтом до самого окончания учёбы в университете, всё глубже затягивая самого себя в омут противоречивых чувств.

***

До начала последней сессии остаётся две недели, когда Хонджун осознаёт, что тянуть больше нельзя. На одном из перерывов он привычно легко находит глазами Сонхва и окликает его. — Мы можем поговорить? Пожалуйста. Сейчас или после пар, как хочешь. Хонджун предполагает, что его родственная душа на него в обиде, боится быть отвергнутым или, того хуже, проигнорированным, но все эти опасения вмиг разлетаются вдребезги от засиявшего взгляда напротив. — Хорошо, давай после пар, — он улыбается, светло и искренне, будто бы все два года только и ждал этого момента, и Хонджун чувствует себя самым отвратительным человеком на Земле. Спустя несколько часов они уже делят одну колкую неловкость на двоих в ближайшем кафе. Сегодня холодно, и облепиховый чай в пузатых кружках всё никак не согреет озябшие сердца. — О чём ты хотел поговорить, Хонджун? — мягко спрашивает Сонхва, и это имя из его уст звучит так необычно, но вместе с тем, до невозможного приятно. — Знаешь, я подумал, что мы могли бы попробовать узнать друг друга получше. Так что, может быть, ты хочешь куда-нибудь сходить или просто погулять? Когда будет время и желание… — Ты зовёшь меня на свидание? — перебивает Сонхва, с надеждой заглядывая в глаза напротив. — А, нет… нет, просто прогулка. Я не могу ничего обещать, прости. Наблюдать за тем, как надежда рассыпается, — удушающе больно. — Да, я всё понимаю, конечно, я согласен на твоё предложение, спасибо тебе, — скороговоркой бормочет Сонхва. — Обменяемся номерами? — и первым протягивает телефон. Хонджун вбивает свой номер, дожидается звонка и называет контакт сентиментальным «Половина моей души». Романтичней от этого не становится, но всё ведь ещё впереди, верно? Они скомкано прощаются там же, у кафе, и расходятся в разные стороны. Ни облегчение, ни ощущение правильности так и не приходят к Хонджуну.

***

Пролетают дни, а затем и месяцы, сменяются сезоны и цвет шубок то тут, то там мелькающих в раскидистых ветвях деревьев белочек — Сонхва как-то пошутил, что не будь Хонджун человеком, отлично вписался бы в компанию этих милых зверьков, — не меняется только чувство тяжести в груди. Теория о том, что время запустит нужные механизмы в нужный момент и расставит всё по своим местам, не работает. Сколько Хонджун ни заглядывает в собственное сердце, сколько ни пытается найти там хоть какие-то крохи зарождающихся чувств — тщетно. Он не влюблён в своего соулмейта. За полтора года они сильно сближаются. Узнают друг друга, находят что-то общее, и Хонджун видит, что нравится Сонхва гораздо больше, чем друг. Тот смотрит с блеском восхищения во взгляде, пунцовеет щеками от случайных прикосновений и трогательно радуется каждой проведённой вместе минуте. Отрицать невозможно: красотой Сонхва подобен божеству, сошедшему со страниц самых прекрасных легенд, и Хонджун этой красотой любуется, однако, даже несмотря на это, не испытывает к нему ничего романтического. Просто не может. Воспринимает как младшего брата, чьего имени уже не вспомнит, из совсем уже далёкой третьей жизни, как лучшего друга из девятой или любимого племянника из двенадцатой — иначе не получается. Признавать это горько, но необходимо. Между ними — пропасть в полтора десятка космических мгновений, сотни судеб и миллионы воспоминаний. Сонхва с миром едва-едва знакомится, ещё совсем невинный, наивный ребёнок с мириадами созвездий в добрых глазах. Хонджун рядом с ним чувствует себя умудрённым опытом древним старцем — только бы сучковатый посох в руки да шляпу остроконечную. Всё-таки его история длится почти тысячелетие. Ответов на вопросы о том, кто они друг другу и как вообще быть дальше, никто из них не знает.

***

Судьба продолжает сплетать их души в непостижимые узоры, и когда сумасбродные соседи решают, что ставить химические опыты дома — это весело, и квартира Сонхва сгорает — благо, сам он был на работе в тот час, — у Хонджуна внезапно появляется сожитель. И остаётся навсегда. В быту они оказываются на удивление хорошо совместимы. Сонхва, конечно, ворчит порой по поводу хонджунового беспорядка, а тот в такие моменты любит повредничать, но в общем и целом, в доме царит идиллия. Шестерёнки времени вращаются неспешно, давая приспособиться к новому укладу и друг другу рядом. Симбиоз их уживается вполне себе мирно, не скандаля и почти не споря — родственные души всё-таки. Хонджун привыкает к совместным завтракам и ужинам, тихим уютным вечерам за просмотром очередного фильма или сериала и понимает, что очень привязался к Сонхва и больше не представляет свои дни без него. Одним пятничным вечером они решают выпить. Повода, вроде бы, нет, но, с другой стороны, приятная компания, выходные впереди — чем не повод? Вино совсем не крепкое, правда, Сонхва с алкоголем на «Вы» и пьянеет быстро: растекается по столу, обнимается румянцем и смотрит-смотрит-смотрит томно на Хонджуна сквозь ресницы. Тот пытается не обращать внимания, поднимает бокал и делает ещё глоток. Сонхва заворожённо прослеживает взглядом винную каплю, что соблазнительно скатывается по подбородку, и, не отдавая себе отчёта в своих действиях, резко подаётся вперёд, широко слизывая алкоголь прямо с кадыка. Не ожидавший такого Хонджун дёргается, и губы его оказываются в плену, сминаемые сразу же с таким напором, что становится больно. Чужая рука поглаживает его бедро, постепенно подбираясь к паху. Даже сквозь два слоя ткани прикосновение к чувствительному органу ощущается оглушающе — это заставляет мгновенно протрезветь и отпрянуть, удерживая в захвате тонкие запястья. — Нет, Хва. Прости. Даже если они оба пьяны, Хонджун ни за что не должен позволить случиться непоправимому. Сонхва, однако, считает иначе и категоричность соулмейта его обижает — глаза наполняются влагой, а подбородок начинает дрожать. Он выхватывает руки и вылетает из квартиры, громко всхлипывая. Далеко в таком состоянии не убежать, и Хонджун находит его на общем балконе этажом ниже. Глядя на хрупкую, скукожившуюся в углу возле перил и вздрагивающую от рыданий фигурку, он чувствует, как где-то под солнечным сплетением формируется комок из бессилия, вины и сожаления. Осторожно подходит ближе, опускается рядом на бетонный пол, поднимает руку, собираясь приобнять, но передумывает. — Знаешь… Хоть я и не смог полюбить тебя так, как нам обоим хотелось бы, я всё равно бесконечно благодарен судьбе за тебя и не представляю, как жил до нашей встречи. И мне действительно очень жаль, что я не могу ответить на твои чувства. Всхлипы становятся чуть тише и реже. Сонхва поднимает опухшие от слёз глаза, смотрит с укором, явно борется с желанием поцеловать снова. — Я только не понимаю, почему, — сипло выдыхает он. — Что со мной не так, Джун-а? Мне так больно, я… я так сильно люблю тебя, — шепчет последнюю фразу и снова надрывно всхлипывает. Хонджун его всё-таки обнимает. Притягивает как можно ближе, баюкает в своих руках, поглаживая по спине и слегка покачиваясь. — С тобой всё хорошо, ты не виноват, Хва-я. Это я какой-то бракованный. Ощущение неправильности поселилось в сердце Хонджуна так давно, что он почти привык к нему, но в этот раз оно врезается в каждый нерв и каждую клеточку сильней, чем обычно, давит со всех сторон, кричит о чём-то. О чём? Вся эта жизнь какая-то не такая. Самая желанная встреча принесла им обоим слишком много боли. И сам Хонджун сейчас тоже делает что-то не так. Но что? Сонхва долго не успокаивается. Разливается самоуничижительными речами, плещет на хонджунову душу терпко-сладкими словами о любви, а в промежутках запальчиво-истерично обещает завтра же собрать вещи и уйти навсегда, чтобы больше не беспокоить. Да только не знает, что худшего Хонджун и представить себе не может. Он надеется, что память Сонхва наутро сотрёт эти мысли из его головы, и обнимает крепче, словно мантру повторяя: — Мне жаль, Хва-я, мне так жаль. Прости меня, если сможешь, прости, мой хороший. Мне так жаль… Душевный покой Хонджуна нарушен ураганом эмоций, ему самому непонятных. Перешагивая третий десяток, он думает о несбывшемся — о взаимной любви как из сказок, и счастливой вечности с соулмейтом. Он успел так много всего попробовать и достигнуть, исполнил огромное количество собственных желаний, но единственное, о чём так отчаянно мечталось на протяжении всех шестнадцати жизней и на что он никак не мог повлиять, так и не сбылось. У Хонджуна опускаются руки.

***

Не будь Сонхва и Сана, Хонджун был бы уверен в том, что его родственная душа — Чон Уён. Есть что-то мистическое в том, как они никогда не договариваются о встрече, но всегда находят друг друга в нужный момент. В это воскресное утро, когда раскалённый воздух дрожит и плавится, а духота не даёт нормально вздохнуть, Хонджун отправляется в ближайший супермаркет за продуктами. Внутри магазина царит приятная прохлада, а немногочисленные покупатели неспешно копошатся у стеллажей с товарами. Хонджун скептически осматривает потемневший бочок румяного персика, когда о его ногу что-то легонько стукается. Он опускает голову вниз и видит руку с золотым колечком на безымянном, потянувшуюся за спелым яблоком аккурат у его ступни. — Простите, пожалуйста, — лепечет знакомый голосок, и на душе становится светло. — Уён-а? — А? — выкрашенная в сиреневый макушка задирается кверху, и сияющая улыбка озаряет заострённые черты лица. — Хонджун-хён! Какая встреча! Рад тебя видеть, дружище, — налетает с объятиями шебутным ураганчиком, прыгает и смеётся, и от радости этой Хонджуну почему-то хочется плакать. Закупившись необходимым, они неспеша бредут домой — как выяснилось, живут сейчас совсем недалеко друг от друга, только Хонджун — в высотке в жилом комплексе, а Уён — в двухэтажном частном доме. Июльское марево плавит кости и мышцы, разжижает мозг, и думать о чём-то серьёзном, беспокоиться совсем не хочется. Хонджун слушает не умолкающее ни на секунду щебетание Уёна и расслабляется. Тротуар заворачивает за угол, и взору предстаёт уютный квартал с частными коттеджами. Уён уверенно направляется к третьему по счёту, Хонджун следует за ним, во все глаза осматривая ухоженный участок и оригинальный дизайн дома. Когда они подходят к калитке, на крыльцо выходит Сан и тепло улыбается мужу, пропуская вперёд игривого щенка золотистого ретривера. — Юнхо! Мой мальчик, ты скучал? Ты скучал по мне, да? — воркует Уён, ловя пса в свои объятия и пытаясь одновременно закрыть калитку. Сан помогает ему с этим и радушно приветствует гостя. Юнхо, вспоминает Хонджун, кажется, так звали старшего брата Уёна, который оставил его слишком рано, в предыдущей жизни. Это распространённая практика — называть детей и домашних животных именами дорогих сердцу людей из прежних жизней. Хонджун знает; он и сам когда-то назвал попугайчика именем Уёна, когда ещё не подозревал, что не раз встретится с ним снова. Сан чмокает мужа в губы, на что тот коротко хихикает, забирает его покупки и скрывается в доме, обещая скорое чаепитие, а Хонджун, впитывая их гармонию, успевает сто раз пожалеть о том, что согласился на приглашение Уёна. На душе острыми неровными когтями скребут больные кошки, сердце — незаживающая кровоточащая рана в груди. Хонджун чувствует себя прокажённым в мире, где проказа давным-давно искоренена. Дом четы Чхве пахнет фиалками, которыми здесь усеян каждый уголок, чем-то сдобным, любовью и семейным уютом. Друзья располагаются в гостиной на первом этаже, и, сдаваясь под натиском ненавязчивых, но требовательных расспросов, Хонджун решается поведать Уёну о своей ситуации. — Я ещё никогда не встречал подобного, — произносит тот, внимательно выслушав всё от начала до конца. — Ты знаешь, что я очень общительный, и в каждой жизни завожу уйму знакомств. Благодаря этому я стал свидетелем огромного количества историй соулмейтов, а услышал — и того больше, но… я не знаком с такими, где одна родственная душа не смогла бы влюбиться в другую, — хмурится задумчиво. — В этом ведь и есть смысл существования этого феномена. Уён, конечно, прав. На протяжении всей истории человечества многие пытались доказать, что соулмейты — это необязательно про любовь романтическую, да ни у кого не вышло: эта связь никогда не возникала между родителем и ребёнком, братьями и сёстрами, подростком и пожилым человеком, и даже если соединённые судьбой убеждали себя в том, что ничего, кроме дружбы, между ними нет и быть не может, рано или поздно хотя бы один из них срывался. Сонхва в эту картину прекрасно вписывается, а вот Хонджун… Уён молчит. Гиперактивный, всегда громкий Уён молчит. Вскоре Сан зовёт их к столу, и тяжёлые размышления вновь отходят на задний план. Размеренное постукивание чашек о блюдца, шуршание обёрток от конфет и скачущая от темы к теме непринуждённая беседа обволакивают спокойствием. Сан и Уён понимают друг друга с полувзгляда-полуслова, практически не разрывают физический контакт и выглядят до неприличия счастливыми. Хонджун завидует. Оставлять дом четы Чхве и прощаться с умиротворением их маленького, сотканного любовью мира совсем не хочется, но и задерживаться было бы невежливо, так что после чаепития Хонджун обещает как-нибудь заглянуть в гости снова и уходит. Часы показывают ровно одиннадцать утра, когда Хонджун проворачивает ключ в замке и проскальзывает в квартиру. Тишину внутри тревожит лишь мерное тиканье — Сонхва ещё спит, они вчера допоздна смотрели новый детективный сериал. Хонджун с улыбкой думает о том, как тот обрадуется, если он успеет приготовить завтрак к моменту его пробуждения, моет руки и принимается творить магию на кухне. Радость Сонхва сто́ит всего в этой и всех жизнях вместе взятых. То, как он прикрывает рот и округляет глаза, как трёт нос и дёргает себя за прядь отросших до плеч волос в смущении, как чуть наклоняет голову вправо, словно пташка, изучающая диковинку, — Хонджун его каждую привычку до мелочей знает. Родное и ласковое «спасибо, Джун-а» давит на грудь болезненной нежностью, почти до слёз. Они завтракают. Хонджун рассказывает о встрече с Уёном, понимая, что сдержит данное тому обещание, потому что Сонхва уже давно хочет познакомиться с загадочным лучшим другом его любви. Теперь они строят планы на следующие выходные и обсуждают всё самое значимое и незначительное. Такие моменты — самая хрупкая драгоценность в ломающих жизни руках судьбы — им обоим особенно дороги.

***

Как и во всех предыдущих жизнях, больше всего на свете Хонджун любит наблюдать. За тем, как от сезона к сезону меняется погода и преображается окружающий пейзаж, за тем, как растут дети его школьных и университетских приятелей, как появляются и исчезают модные веяния, как приходят и уходят люди. Хонджун наблюдает за тем, как Сонхва смотрит на Уёна и Сана, и жалеет о том, что привёл его к ним. Самому взаимодействия счастливой парочки тоже режут глаза — крохотный росток искренней радости за друзей сгибается, чахнет, задавленный беспросветно-чёрной завистью. Это отвратительное чувство Хонджун пытается закопать поглубже, потому что знает: избавиться от него не выйдет, как ни старайся. Уходят из семейного гнёздышка Чхве разбитыми, скорбящими по неслучившемуся счастью. Они — ошибка, кривое отражение Сана и Уёна в зеркале мироздания. Бег времени неотвратим, и по серебристой поверхности расползаются, осыпаясь сколами, трещины. Весь вечер проходит в тягостном молчании. Сонхва ложится спать раньше, а Хонджун решает ещё поработать, хотя в голове тоскливая пустота и ни одной стоящей идеи. К двум часам ночи ситуация практически не меняется, так что крышка ноутбука с досадой захлопывается, и Хонджун плетётся в ванную. Тёплая вода смывает с кожи пот и грязь, но не способна унести с собой гнетущие мысли, сжирающие, выгрызающие острыми зубами внутренности. Проходя по коридору, Хонджун видит, что дверь в комнату Сонхва слегка приоткрыта и, на всякий случай, заглядывает внутрь. Приглушённый свет падает аккурат на лицо безмятежно спящего мужчины. Хонджун заходит в комнату, садится на корточки перед Сонхва и начинает перебирать его волосы. Красноватый нос и такие же щёки означают, что прежде чем уснуть, Сонхва долго плакал — в тусклом свете это сложно разглядеть, но Хонджуну удаётся. То, что он ни разу не услышал всхлипов, его настораживает. Сонхва боится, что он узнает? Почему? Больно от того, что всё сложилось именно так. От того, что невольно заставляет страдать своего соулмейта. От того, что ничего не может с этим поделать. В порыве эмоций, не замечая собственных слёз, Хонджун касается губами прикрытого спутанной чёлкой лба. Тепло. Сердце почему-то ненадолго успокаивается.

***

Годы летят самыми быстрыми птицами, мелькают — не уследить, а в душе Хонджуна всё тот же раздрай. На его сорокапятилетие Уён с Саном, у которых своё туристическое агентство, дарят ему путёвку на Мальдивы. Разумеется, на двоих. Сонхва и Хонджун проводят в поистине райских условиях целый месяц — словно их медовый, много лет назад, если бы всё было иначе — отрезанные от остального мира и любых тревог. Впервые за все эти годы Хонджун позволяет себе думать как можно меньше и, вместо этого, представлять, как действительно могло бы быть. Он не противится объятиям Сонхва, обнимает его сам и иногда держит за руку, пару раз даже целует в макушку, когда обнаруживает дремлющим за плетёным столиком на веранде их уютного бунгало. Повзрослевший Сонхва удивлённо смотрит на него всё теми же наивными и бесконечно добрыми глазами. Он не понимает, почему его сдержанный соулмейт вдруг стал вести себя иначе по отношению к нему, но радуется как ребёнок, ластится и липнет к Хонджуну больше, чем когда-либо, проверяя их новые границы на прочность. Они спят до полудня и на завтрак до отвала наедаются каких-то экзотических фруктов, загорают днями напролёт — и не узнают друг друга после, со смехом рассматривая побронзовевшую кожу. Они устраивают заплывы наперегонки и, вымотавшись, с ног до головы вываливаются в песке. В обнимку провожают каждый закат и до глубокой ночи по очереди угадывают будто бы вытканные чьей-то умелой рукой созвездия на необъятном небесном полотне. Разум Хонджуна размеренно покачивается на волнах умиротворённости. Эти несколько недель ощущаются как сон — слишком осязаемый, чтобы действительно им оказаться, но всё же слишком счастливый, чтобы надеяться на его воплощение в реальной жизни. Возвращаться к постоянной болезненной пустоте внутри не хочется совершенно: здесь, на Мальдивах, в этом застывшем янтарём времени, сердцу легко и спокойно. И о том, как было до и как будет после, Хонджун

на месяц

забывает.

***

Возвращение в осточертевшую повседневность ощущается падением в пропасть и обухом бьёт по голове. На том конце провода — Уён и Сан, выспрашивающие подробности поездки, на кухне Сонхва снимает с плиты закипевший чайник, а завтра уже на работу. Болото рутины снова утягивает их в свои лапы, и Хонджуну перестаёт хватать воздуха. Потому что — искреннее счастье друзей, потому что — гаснущий в непонимании взгляд Сонхва в ответ на вновь похолодевшее к нему отношение, потому что — неправильно-неправильно-неправильно. Своим поведением там, на Мальдивах, он наверняка дал Сонхва что-то вроде надежды, а теперь делает вид, что ничего из этого не было. Хонджун чувствует себя мерзким и всё больше отдаляется от соулмейта, оставляя болезненные рваные раны на обеих душах. Следующие несколько лет он почти не запоминает. Дни похожи друг на друга в своей безрадостности, ничуть не помогает даже присутствие рядом заботливого, всё так же его не понимающего, но смирившегося Сонхва. И то, что омрачает их нынешнее существование ещё больше, — утекающее сквозь пальцы отпущенное им время. Впервые Хонджун осознаёт, как мало им осталось, когда замечает россыпь седых прядей в густой, иссиня-чёрной шевелюре Сонхва. Тот спит на животе, едва встающее солнце золотит обесцвеченные шёлковые ниточки волос, и это повергает Хонджуна в ужас. Проседи в его собственных волосах уже с десяток лет, он закрашивает её и порой забывает о возрасте. Он помнит, как умирал ещё ребёнком, как доживал до ста и как сгорал в самом расцвете сил, помнит, как уходили тысячи людей, встретившихся ему на пути, но впервые за все шестнадцать жизней его так сильно пугает чьё-то старение. Хонджун снова наблюдает и начинает замечать больше: трещины морщинок на прежде гладкой как у младенца коже, то, как движения Сонхва стали чуть медленнее, как он наклоняется и поворачивается осторожнее, чем раньше, как начал чаще носить очки. Все эти мелочи жалят изнутри ядовитыми пчёлами, напоминают о собственной бракованности, ущербности, о том, что вместо того чтобы сделать своего соулмейта счастливым, достать с неба звезду и положить мир к его ногам, он невольно заставил его страдать, снова и снова, каждый день на протяжении десятилетий. Чувство вины душит Хонджуна, перекручивает мышцы, выворачивает кости. Он пропитывается этим чувством насквозь, и сам сожалением становится. Они с Сонхва теперь мало разговаривают, всё чаще сидят по разным комнатам наедине с болью и тоской по тому, чему не суждено было случиться, чего оба лишились, даже не обретя. Сонхва не понимает. Хонджун сожалеет.

***

Весна в этом году выдаётся очень тёплой. На дворе третье апреля, вечер. Солнце уже садится, но лёгкий ветерок едва ли отдаёт прохладой. Сегодня у Сонхва юбилей — шестьдесят лет, и он сказал, что лучшим подарком для него будет совместное приготовление ужина и просмотр какого-нибудь фильма, поэтому Хонджун возвращается домой пораньше в хорошем настроении. Подарки он купил уже давно, так что переживать не о чем. Привычный маршрут — два квартала вниз по улице, поворот направо, перейти на другую сторону, ещё квартал прямо и снова направо, пока не уткнёшься в высокие ворота жилого комплекса. Однако в этот раз где-то на середине пути взгляд цепляется за крохотный цветочный магазинчик на углу. Как давно он здесь появился? Полминуты уходит на раздумья, и вот, Хонджун уже толкает стеклянную дверь и вдыхает приятное сочетание цветочных ароматов. Честно говоря, он и сам не знает, зачем сюда зашёл, но на всякий случай осматривается. — Добро пожаловать! Ищете что-то конкретное? — раздаётся голос из глубины магазинчика. Пару секунд спустя на глаза показывается и его обладатель — невысокий юноша с тонкими чертами лица и загадочной улыбкой. Хонджун здоровается и задумывается. Ищет ли он что-то конкретное? Сложно сказать. Он почти никогда не дарил Сонхва цветов, кажется, лишь раз. Но сейчас… сейчас почему-то хочется. На глаза попадается пышный бело-розовый букет в пластиковой вазе, и в голове мелькает мысль о том, что Сонхва он точно понравится. — Сочетание роз и гвоздик? Отличный выбор в подарок любимому человеку, — хитро сверкнув глазами, подмечает продавец. — Это… — мужчина хочет возразить, но передумывает. Почему? Вместо этого просит красиво завернуть цветы, наскоро рассчитывается и торопится домой. Хонджун мнётся на пороге как школьник, и робко протягивает букет, при виде которого Сонхва расцветает — расползается от улыбки морщинками во все стороны и как-то даже смущённо заправляет за ухо совсем уже седые волосы. Хонджун обнимает его, крепко, но бережно. Вкладывает в этот жест всю свою признательность и привязанность. Сонхва тихонько всхлипывает куда-то ему в плечо. Хонджун внутри осыпается горькой крошкой сожаления.

***

Сгорает Сонхва быстро. Всё начинается как обычная простуда: небольшой насморк, редкий кашель, упадок сил и температура до тридцати семи и шести. Они не придают этому значения, потому что болезнь протекает спокойно, тем более, что всю неделю Сонхва отлёживается дома и исправно пьёт лекарства. Но в ночь на субботу ему резко становится хуже. Хонджун просыпается от звуков жуткого лающего кашля из соседней комнаты. Подрывается, бежит к Сонхва и застаёт того скрючившимся среди влажных от пота простыней и одеяла и заходящимся в булькающих хрипах. Хонджун включает настольную лампу и замечает на подушке кровавые разводы. Комната перед глазами плывёт. Он помогает Сонхва добраться до туалета, и, пока того рвёт кровью, трясущимися руками набирает номер скорой помощи. Хонджун не думает — не позволяет себе задуматься о том, о чём так надрывно вопит всё нутро. Он верит в лучшее. Он… просто верит. Часы возле реанимационной палаты отнимают несколько лет жизни. Хонджун вцепляется в собственные бёдра и боли от этого совершенно не чувствует, потому что боль и страх, раздирающие, разъедающие душу, гораздо сильнее. Но когда вышедший к нему врач снимает шапочку и скорбно поджимает губы, Хонджуну кажется, что в ту же секунду он сам умирает. Что-то трескается, ломается, обрушивается и разбивается — по ощущениям, сердце. Потому что больше не стучит. Не бьётся, разгоняя по сосудам кровь. Потому что боль настолько оглушительна, что внутри образуется пустота. Хонджун не слушает и не слышит, что говорит ему врач. Писк в ушах перекрывает любые другие звуки, в глазах темнеет, и следующее, что он помнит — резкий запах нашатырного спирта, который приводит его обратно в сознание. А лучше бы не. Хонджун перестаёт осознавать реальность. Ему кажется, что он спит и видит кошмар, но ещё немного — ещё совсем чуть-чуть! — и проснётся. Нежный, заботливый, бесконечно родной Сонхва рядом, в соседней комнате или на кухне. А может, сопит под боком (иногда они спали вместе). Сейчас они встанут, неспеша приготовят любимый завтрак, после — пойдут прогуляться в парк или обсудят фильм, за просмотром которого вчера и уснули. Очередной день проплывёт мимо них тихоходной лодочкой и скроется в вечности. Хонджун не просыпается. Время его замирает в траурном молчании.

***

На момент похорон у Сонхва из родственников, с которыми он поддерживал связь, остаётся только троюродная сестра, Мёнхи, у Хонджуна же — никого, поэтому людей на церемонии совсем мало. Моросит мелкий дождь. Сонхва не любил дожди. Хонджун наблюдает за всем происходящим словно сквозь мутное стекло. Оцепенение, охватившее его в тот день, не отпускает, а он и не противится. Зачем? Часть его души больше не с ним и, глядя правде в глаза, стоит признать, что уже никогда не будет. Желанного второго шанса у них нет и никогда не было. Что-то пронзает стеклянную оболочку, притупляющую эмоции Хонджуна, когда гроб исчезает под слоем грунта. Тело дёргается само — колени встречаются с мёрзлой землёй, ледяные пальцы в неё вгрызаются, выворачивая с мясом короткие ногти. Больно. Он не узнаёт собственный голос, в котором от воя раненного зверя больше, чем от человеческого крика. Больно. Влажные щёки стёсывает наждачной бумагой злой ноябрьский ветер. Больно. Кажется, кто-то пытается оттащить его, тянет за руки, разворачивает за плечи, не сдаётся, несмотря на сопротивление. Над головой захлёбываются горем и беспокойством знакомые голоса — чьи? — удерживают на самой грани безумия. Обессилев, Хонджун перестаёт вырываться, и две пары заботливых рук медленно отпускают его. — Сонхва! — он ползёт к надгробию на четвереньках, не сводя взгляда с фотографии, снова пачкает руки и одежду. — Сонхва… Сонхва! — обнимает холодную плиту, прижимается к ней так, будто это способно что-то изменить. — Сонхва!.. Хва! Хва! — плачет горько-горько, до нехватки воздуха в лёгких, до сорванного голоса, до жжения в горле и рези в глазах. Кто-то опускается рядом, и сухая женская рука гладит его по плечу. Мёнхи. В голове отстранённо мелькает мысль о том, что ей бы ненавидеть, а не утешать, ведь именно ей Сонхва звонил, когда невзаимность чувств к соулмейту особенно сильно угнетала его (Хонджун, конечно, не хотел подслушивать). Но Мёнхи не злится. Она говорит что-то успокаивающее и остаётся рядом, пока Хонджун не затихает. Они виделись прежде всего несколько раз, и в каждую встречу Хонджун ловил на себе пронзительный, пробирающий до мурашек взгляд — Мёнхи будто бы знала что-то, о чём он даже не догадывался. Впрочем, бывало, что Уён и Сан смотрели на него с тем же выражением. Мёнхи ночует в их квартире, и утром, ещё затемно, уезжает домой, оставляя Хонджуна наедине с пожирающей его пустотой.

***

Дом больше не ощущается домом, теперь это просто серое, безжизненное пространство с выцветающими островками воспоминаний. По всей квартире тут и там разбросаны конструкции из наборов лего, которые Сонхва так нравилось собирать, в шкафчике на кухне — идеальный порядок, выстроенный и выверенный его руками: баночки с приправами, вазочки со сладостями и большая, ещё не открытая коробка с любимым жасминовым чаем. Комната Сонхва вся им пропитана, всё в ней ещё дышит им, словно хозяин ненадолго вышел и вот-вот вернётся. На стене висит доска, на которой ни клочка свободного места от магнитиков из их путешествий, на столе — неумело сшитая Хонджуном игрушка в виде кролика, очень давно подаренная на какой-то день рождения, и фотография в рамочке, сделанная в гостях у Сана с Уёном: он, Хонджун и чета Чхве, сбившись в кучу на диване вокруг всеобщего любимца — пса по кличке Юнхо, дружно смеются над шуткой фотографа (кажется, его звали Минги). Возле панорамного окна, скрытого за занавеской, которую они выбирали вместе, стоит увядающий теперь фикус по имени Чанни, о котором Сонхва заботился последние двадцать лет. Хонджун выдвигает ящик прикроватной тумбочки и достаёт из него потрёпанный фотоальбом — их с Сонхва бесценное сокровище. Сейчас многие уже хранят фотографии исключительно в электронном виде, однако они оба никогда этого не понимали. Самому альбому лет уже столько, что и подумать страшно, поэтому Хонджун открывает его очень аккуратно, едва касаясь пожелтевшей бумаги. Первое фото сделано на одном из ранних свиданий, в то время, когда он ещё надеялся, что сможет ответить на искренние чувства своей родственной души: Хонджун, засунув руки в карманы, натянуто улыбается, а стоящий рядом и очаровательно краснеющий Сонхва смотрит куда-то в сторону. Второе фото сделано Хонджуном — на нём Сонхва, только что получивший диплом, с счастливой улыбкой прижимает к себе нежно-розовый букет. Это радостное воспоминание, но в груди отчего-то неприятно тянет. Через пару лет квартира Сонхва сгорит, а он переедет к Хонджуну, и на третьей фотографии они запечатлят первый совместно приготовленный ужин. Кухню тогда отмывали целый час, но всегда с теплотой вспоминали тот вечер. На четвёртом фото Сонхва делает селфи на фоне своего соулмейта, сосредоточенно думающего над шахматным ходом, а следующие три разворота заняты только снимками, где запечатлён Хонджун. Сонхва… так сильно любил его. Дальше — множество моментов из их поездок: вот они стоят у подножия египетской пирамиды, вот — Сонхва, жмурясь от страха, жмётся к Хонджуну, пока они идут по стеклянному мосту где-то в Китае, вот — пробуют кленовый сироп в уютном канадском кафе (им обоим он не понравился), а вот — взявшись за руки с парочкой в откровенных, блестяще-пёстрых нарядах, танцуют на карнавале в Бразилии. Хонджун переворачивает ещё одну страницу альбома, и губы его трогает мягкая улыбка. На очередной фотографии его соулмейт укачивает бельчонка, которого они нашли однажды на обочине дороги и вместе выходили. Сонхва тогда назвал малыша Джуни и заливался смехом всякий раз, когда Хонджун выражал своё недовольство по этому поводу, а тот… пожалуй, делал это чаще, чем действительно был недоволен. Становится трудно дышать. В голове мелькают мысли, но ни за одну ухватиться не удаётся. Чувство, что что-то не так, неправильность, преследующая Хонджуна всю его шестнадцатую жизнь, резко усиливается, раскалывает его самоощущение и заставляет покрываться испариной, когда он переводит взгляд на другую фотографию и вспоминает. Отдых на Мальдивах. Они тогда сидели на берегу океана, жарили маршмеллоу на костре и решили сделать селфи. Сонхва опустил голову ему на загорелое плечо и прикрыл глаза, а Хонджун… Чем дольше он смотрит на снимок, тем чётче осознаёт, что это первый и единственный раз, когда он видит по-настоящему счастливую улыбку на своём лице. Его охватывает ужас подбирающегося понимания. Ещё на одной фотографии запечатлены мирно спящие в обнимку на диване в гостиной Сан и Уён, заглянувшие в гости, да так и оставшиеся у них ночевать — Сонхва наверняка им чертовски завидовал в этот момент. Хонджун переворачивает последнюю страницу и выглядывается в пойманный им самим кадр: при свечах и сумеречном освещении Сонхва с нежной улыбкой перебирает лепестки роз и гвоздик, что подарил ему Хонджун на шестидесятилетие. И этот Сонхва — седой и морщинистый, явно подуставший от жизни, но с такой любовью изучающий его подарок — вдруг кажется Хонджуну самым красивым, самым неземным, как тогда, когда он впервые его встретил. Он больше не противится правде — в этом ни капли смысла, когда финал их истории уже наступил. Вдыхает поглубже, утопая в оставшемся здесь, в комнате, запахе Сонхва — ненавязчивом шлейфе сладкой выпечки и хвойного парфюма — и оседает на пол, не в силах совладать с накатившим шквалом эмоций. Он понимает со всей ясностью только сейчас: он любит Сонхва. Всегда любил, трепетно и самоотверженно, с первого взгляда. Той самой любовью, которой так грезил столетиями. Только… сердце его прежде не ведало столь сильных чувств, а потому, столкнувшись с ними, просто-напросто испугалось. Сознание, в свою очередь, чтобы защитить его, выстроило глухую стену, отгородилось от неизвестного. Так, Хонджун поверил, что не сможет полюбить свою родственную душу. Нашлась тому и причина — слишком большая, непреодолимая разница в количестве пережитого опыта, — и, что ж, доля правды в этом определённо была: поначалу Хонджуна действительно сильно смущала эта разница, однако он уже очень давно перестал воспринимать Сонхва как ребёнка. В груди жжёт, и на глаза наворачиваются слёзы. Хонджун сожалеет. На главном экзамене от вселенной у него в руках оказался лишь чистовик, но Хонджун понаставил клякс, перечёркал, испортил всё, что мог, и причинил невыносимую боль и себе, и тому, кого должен был научить счастью. Своими руками он разрушил всё, что ещё даже не создал, и лишил их обоих шанса на обретение чего-то большего вместе. Он ненавидит себя сейчас так сильно, что начинает без разбора молотить кулаками по полу, тумбочке и всему подряд, что попадается под руку, сбивает костяшки в кровь. Заползает на кровать Сонхва, обнимает его подушку, ногами комкает одеяло и, сотрясаясь в рыданиях, целует ткань наволочки в бурых пятнах запёкшейся крови, вжимается в неё лицом, вновь и вновь повторяя слова любви, которые уже никогда не достигнут адресата. Легче не становится, боль усиливается, и Хонджун понимает, что ему нужен кто-то, с кем можно поделиться своими мыслями и эмоциями, даже если его осудят. Ему нужен, нужен, нужен… Уён. Точно. Его самый близкий друг, который точно сможет хотя бы выслушать. Хонджун трёт заплаканные глаза, поднимается не без труда и, спотыкаясь, бежит в свою комнату. Хватает телефон онемевшими руками, пытается глотнуть воздуха, но не выходит. Задыхается. В груди всё так же горит. Деревянными пальцами набирает номер и слушает гудки. За-ды-ха-ет-ся. — Алло? Не успевает. — Хён? Последний расплывчатый образ под тяжелеющими веками — трогательно счастливый Сонхва с букетом — в двадцать два? в шестьдесят? Темнота наступает мгновенно. А с ней приходит и свобода от сожалений. — Что случилось, Хонджун-хён? Как ты? Уён слышит какой-то грохот, но никто ему не отвечает. И больше не ответит, сколько бы он ни звал. — Хён? Алло? Алло!.. Ни в одной из жизней.