Cogito ergo sum

Однокурсники закатили огромную вечеринку, где обращались с ним, как с призраком, практикуя технику «игнорируй-проблему-может-исчезнет», которую начали применять после того, как обнаружили, что он очень привлекателен, но не заинтересован, очень умен, но не даст списать, и держится на дистанции, но в любую секунду готов прилюдно унизить, поделившись с толпой своим мнением об умственных способностях оппонента. Свет, шум, гул энергии, когда алкоголь начинает заглушать запреты и приличие в людях. Он не хочет здесь находиться, не среди беспорядочной вереницы лиц и силуэтов, не отбросов общества, чьи души рождены из свинца и весят больше, чем их тела. Не среди тех, кого общество оставляет гнить на виду, как забытые якоря, брошенные ржаветь на берегу моря. Не среди этих заурядностей, серой массы, с их крошечными проблемками в их подкожном мирке, – он намного лучше и намного умнее. Постояв в одиночестве, как человек-остров, пока музыка била по ушам, он серией быстрых дедукций определил, у кого лучшая дурь и кто мог бы согласиться на бартер. Незабываемо неприятный и негигиеничный минет в неописуемо загаженной ванной комнате обеспечит Веритасу тем вечером совершенно астрономический приход в его комнате в общежитии. *** Рацио берёт прозрачную склянку, почти полную, и новую иглу, лежащую рядом с ней. Он не испытывает волнения, его руки не дрожат. Набрав полный шприц, он загоняет иглу в свою руку, его ресницы трепещут, рот приоткрыт. Он совершенно уверен, что выглядит сейчас объективно великолепно, как картина (хотя, внутренний голос не сказал бы великолепно – "нет, ты тупой идиот"), только не Моне (слишком банально, слишком заурядно), это Ренуар (больше внимания к деталям), мазки рассветных тонов. Но стоит зрителю на шаг отступить в сторону от центра, и это уже самый ужасный гротеск из всех, когда-либо виденных. (Глаза закатываются под лоб. Кровь медленно просачивается и мелкими разводами пачкает одежду.) Саморазрушение для романтика, однако, абсолютно восхитительно. Но главное, что только эта сладкая, яркая искра в кровотоке позволяет ему полностью забыться и ни о чём не вспоминать. И так будет всегда. Полная Луна смотрит прямо в окно, и кажется, что можно пересчитать каждый её кратер, такая она ясная. Глупости. Веритас думает, что где-то волны от линии залитого солнцем горизонта влечёт к берегу всё та же Луна. Волны влечёт к островам, образованным из сланца и вулканического пепла, влекомым куда-то ещё. А где-то ещё, ну, согласно теории струн, наверняка есть и другие вселенные где-то там, и... Где-то, думает он, есть Веритас, который может, наконец, взять себя в руки. Где-то, думает он, есть Веритас, который, наверняка, не совсем безнадёжен. Где-то, но точно не здесь. В комнате тихо, если не считать отдаленных голосов где-то там за стеной (в другом измерении). Рацио слышит шум собственного дыхания, хриплый, беспомощный звук, как у животного, попавшего в стальной капкан. Если он напрягается, замечает и гулкие удары своего сердца. Пульс частит, а дыхание чувствуется как никогда тяжело — бременем, а не необходимостью. Веритас с удовольствием тратил бы воздух на что-то более полезное. Чувствуя глухое разочарование, раздраженно смахивает бутылек со столешницы. Он ожидал гораздо большего от вещества, о котором так рьяно отзывались те, кто регулярно его употребляет в стенах Академии. Он смотрит вниз, на свои руки. Тонкие и жужжащие. Он медленно поворачивает их в свете луны. Они колышутся. Или, может быть, воздух вокруг них. В этом есть что то странное, словно каждая часть его тела содержит в себе другую часть, и еще одну, и еще одну. Он как фрактал. Чем больше времени проходит, тем больше он видит. А чем больше видит, тем больше всего вокруг. Этому нет конца. Веритас поднимает руку ближе. Она слабо светится. Или, может быть, луна просто слишком яркая. С удивлением он думает, что она трансформируется. Молекулы… они мутируют. Перестраиваются. Рацио хмурится и смотрит внимательнее на свои руки. Они колючие, пульсирующие и очень странные. Кажется, они дышат. Или, может быть, это просто биение его собственного сердца проникает в череп. Все вокруг дрожит и предметы становятся слишком объёмными, тело слабеет, и он опирается рукой о письменный стол в комнате. На столешнице идеальный порядок, все бумаги расфасованы по папкам, учебники лежат ровной стопкой скраю. Из общего порядка выбивается лишь стопка из нескольких листов бумаг, явно оказавшийся на своем месте по глупой ошибке. Рацио собирается просто временно проигнорировать парочку бесполезных бумажек и заняться ими позже. Но тут взгляд цепляется за содержание, и дыхание перехватывает. Экземпляр лабораторной работы с отметкой "неуд.", и его внутри поднимается волна тревоги, и она вдруг, усиленная наркотиком, становится настолько всеобъемлющей, что перетекает в почти животный ужас. Из груди вышибает весь воздух, а перед глазами темнеет. Как "неуд."?... Затуманенный разум не обращает внимание на чужое имя на бланке, на то, что вопросы явно были не его круга специальности, мгновенно забылось и то, что они с соседом по комнате вообще были из разных даршанов. Он не видит ничего из этого. Неважно и то, что все экзамены давно сданы, и беспокоиться не о чем, а то, что лежит перед ним лишь уже ничего не значащий чужой экземпляр, случайно попавший к нему. Перед глазами лишь красным мерцает, искрит, ослепляет "неудовлетворительно", и кажется, земля выходит из-под ног. Ему не хватает дыхания и грудную клетку распирает чужеродное вещество. Веритас чуть не валится с ног, в последний момент, успев перенести свой вес на руку, держащуюся за край стола. Комната вокруг него уходит вниз. Узы паники всё туже оплетают и без того стиснутую грудь, он начинает задыхаться как рыба на суше. Это что-то новое. Такого никогда с ним не происходило. И хуже всего то, что, в отличие от наркотиков, он Не может. Это. Контролировать. Внутри поочередно сменяют друг друга ужас, ярость, стыд, вина, отчаяние, жгучая обида на самого себя, на всех вокруг; эмоций, усиленных в стократ семипроцентным раствором слишком много. Кажется, он сейчас сойдет с ума. Еще секунда в этом калейдоскопе чувств, и он правда сойдет с ума. Он не выдержит. Он растворится в пространстве вокруг, от него не останется ничего. Только презрительное "неудовлетворительно" и грязный шприц на полу. "Я мыслю — значит я существую", но он не мыслит, не может, все что у него в голове — это спектр разномастного шума и зияющая темнота перед глазами. Он жмурится, оседает на пол, облокачивается спиной о стену чувствуя, как задыхается, как холодный пот стекает по шее за воротник футболки. Он цепляется ватными пальцами за пол, тщетно ища опору, скребет по покрытию, ломая ногти. Сердце колотится, будто бешеное, голова кружится, нехватка воздуха ощущается особенно сильно. Сейчас он сам не знал, чем являлся и как вернуть контроль над своим рухнувшим на пол телом. Бам. Бам. Бам. Панический удар сердца о ребра. Это становится невыносимым. За ним Веритас не слышит собственных мыслей, а от эмоций хотелось кричать, чтобы хоть как-то разгрузить свое тело от этого кошмара. У него не хватает дыхания. Это похоже на приступ. Он сейчас закричит, точно не выдержит, это слишком, это страшно, он не хочет, он жалеет о том, что принял, пожалуйста, пусть это закончится. Воздуха все меньше, все больнее и острее жгло иглами горло и легкие. А впереди, мутным пятном — зияющая безликая чернота, с диким немигающим взглядом, заглядывающая в самую душу. Сознание было готово вот-вот ускользнуть, все тело будто бы парализовало и отпустило в одну секунду с ослабшей хваткой. Внутри противно скрутило ожиданием медленной мучительной смерти. Что делать со слезами — своими или чужими — он не знал никогда. Слезы не подчинялись приказам, от них невозможно было закрыться щитом. Они всегда оставляли его бессильным и беззащитным. Они обжигающим потоком текут по щекам, разъедая глаза и кожу, а из сердцевины грудной клетки вырывается не то стон, не то вопль. Рацио чудится сладковато-тошнотворный запах гнили, и его начинает сильно мутить. Он делает глубокий вдох, надеясь, что приступ тошноты пройдет, но тело лишь сотрясает дрожь, его складывает пополам и Веритаса все таки выворачивает. Его рвет желчью на пол, кажется, он задыхается или даже умирает, наверное, ему всего лишь хочется, чтобы так было. Какую бы дрянь тот ублюдок ему не подсунул, он за это поплатиться. он ненавидит это Он даже не может больше нормально функционировать. Наркотики необходимы, чтобы собраться. И ещё, чтобы не чувствовать – это чудесный побочный эффект, как зарево вспышки ядерного взрыва. Предполагалось, что они будут эффективнее, что всё это будет эффективнее, предполагалось, что он не будет возвращаться ко все тем мыслям, к тому, что завладело всем его мозгом, не оставив шанса ни единой здравой, логичной мысли с тех самых пор, но вот он в самом эпицентре урагана эмоций, и... он ненавидит, ненавидит, ненавидит *** Рацио кажется, просидел так целую вечность. На полу, у лужи собственной рвоты, вцепившись в свои волосы, как умалишённый и это унизительно-уничтожительно-оскорбительно-ниже-его-достоинства. Квинтэссенция ничтожности. Он боится, что кто-то решит зайти в комнату, дверь которой он даже не удосужился закрыть, но кажется до него нет никому дела, и никто даже не заметил его отсутствия. Он поднимает голову вверх, смотрит в окно, отмечая что Луна скатилась градусов на 16 вправо, что должно означать, что он пробыл здесь в общей сложности около 47 минут и время за полночь, и Архонты, как Веритас хотел бы не помнить, что означает знание этих вещей. Сейчас он хочет просто исчезнуть.