Без срока годности

«Бесценны те люди, которые не убегают, когда видят ваши тёмные стороны, которые вместо этого наклоняются и спрашивают, откуда возникает темнота, и говорят, как они могут любить вас посреди этого».

Иногда так и хочется сигануть в открытое окно вслед за сигаретным дымом. Вслед за словами: — Не кури в гостиной. Либо у себя, либо на улице, либо нигде, — тихими, привычными, разрывающими. Вслед за собственным: — Отвали, — грубым и отвратительным. Вместо него может быть что угодно: «Окей», «Как скажешь», «Без проблем» или хотя бы молчание, которое означало бы согласие. Потому что, когда Чонгук говорит своим низким, усталым после учебы голосом, то нельзя не согласиться. Но Тэхён давно научился не соглашаться с ним, по крайней мере, своим собственным ртом. Не действиями. Потому что это сраное тело слушается только сраного Чон Чонгука. Оно тушит окурок, обувается в коридоре и против воли вдыхает запах чужого парфюма, исходящий от только что снятой и наверняка ещё теплой внутри куртки. Оно стоит в коридоре, вдыхая аромат, а потом выходит на лестничную клетку и садится на ступеньки, доставая из кармана пачку сигарет. Иногда хочется, чтобы сердце — камнем. Без нытья и соплей. Чтобы всё это говно, которое люди называют чувствами, — пустотой. Без воя и скрежета. Чтобы всё вот это происходящее — с кем-то другим. Чтобы не выкручивало и не трясло из-за снова открывшейся двери их съемной квартиры. Чтобы после упрямого, многозначительного взгляда, направленного на Тэхёна, тело не поднималось со ступенек. Чтобы после того, как Чонгук молча кидает ему куртку, выражая заботу, не хотелось нажраться в хлам. И чтобы после этого, пьяным вернувшись домой во втором часу ночи, не стоять и не втыкать в коридоре, скрючившись над чужой курткой, которая все ещё пахнет им. Тэхён никогда не был хорошим мальчиком. Всего лишь раковая опухоль общества, художник и пьяница, который доживает свой последний год. Потому что в следующем году их компашка, снимающая хату на четверых, вероятнее всего разъедется. Чонгук — наверняка. Он ведь весь из себя стратег, распланировавший жизнь до секунды. Днём — учеба на вокальном факультете, вечером — работа в кафешке, ночью — подработка на радио. Если не подработка, то крепкий, здоровый сон или изучение английского. Он же, блять, весь из себя идеальный. Просто машина для убийств нервных клеток и веры в счастливое будущее. Всегда приготовит завтрак для четверых, упакует с собой обед, окинет ещё полупьяного Тэхёна, вошедшего в кухню, равнодушным взглядом и поставит перед ним кружку со свежесваренным кофе. Чтоб у него руки отсохли. Да чтоб эти руки, крепкие, никогда не трясущиеся, обвитые узорами, отвалились. И чтоб этих рук, которые Тэхён рисовал уже тысячу и один раз, не существовало. Только в фантазиях или на бумаге. Твою мать. Если они исчезнут, то Тэхён вздернется на шарфике в ту же секунду. Он готов сделать это и в тот момент, когда на пороге их квартиры появляется какая-то девчонка. Говорит, что к репетитору. Сидя перед теликом с кипой пустых листов, на которых должны быть изображены хоть какие-то потуги в сторону назначенного проекта, Тэхён пялится в закрытую дверь чужой спальни. Он готов выбить дверь с ноги, по кругу слушая тихое: «How are you? Thank you. I’m fine. And you?» Тэхён не файн. Он даже не знает таких слов, которые описали бы его ярость во все эти моменты. Потому что она продолжает приходить. И не только она. Они. Первая, вторая, третья. О, вот и парень. Чонгук всех провожает с вежливой улыбкой, рубит бабки и в перерывах сосётся со всеми теми, кто переступает порог его спальни. Хочется так думать, но Тэхён не может в это поверить. Мерзкое чувство ревности жрёт изнутри и причмокивает. — Почему ты не занимаешься у себя? — в конце концов спрашивает Чонгук, проводив одну из постоянных учениц. — Тебя волнует? И лучше сразу — в стену головой с разбега. Потому что Чонгук никогда не злится. Не на него. — Вдруг мы тебя отвлекаем, — спокойно отвечает он, разминая шею. И Тэхёна передёргивает. Внутри всё задрожало и напряглось до предела. По щелчку. Из-за этого спокойного тона и открытой шеи. Даже у буддистов нет столько выдержки, сколько у Чонгука, когда он общается с Ким Тэхёном. — Вопрос тот же, — кидает Тэхён, сверля взглядом. Только так ему можно смотреть. Впитывать, жрать эти крупицы внимания к своей жалкой персоне. — Где Юнги и Хосок? — интересуется Чонгук. — А я ебу? — Есть будешь? Тэхён сглатывает «отъебись», и голод притупляется. Чонгук выразительно смотрит в ответ. Сексуальное напряжение? Тэхён скорее чувствует просто напряжение, а Чонгук, вероятно, не чувствует ничего. Они живут под одной крышей уже четыре года, и тот никогда не выглядел напряженным. Может быть, один раз, когда Тэхён появился на пороге дома только спустя пару дней загула. Перед этим он как раз понял, что чувствует. И не просыхал пару дней, позже получив выговор в универе за пропуск занятий. Чонгук помог уладить проблему. Он же сраный дипломат, который может так красиво послать нахуй, что человек начнет собираться, пританцовывая. И даже при всём этом он ещё ни разу не послал Тэхёна. Они же друзья. До гроба. Вот гвозди и молоток, а дальше решайте сами: заколотить крышку или вбить парочку гвоздей себе в висок. Может, что-нибудь в голове встанет на место. Чонгук уходит на кухню, и Тэхён вдыхает сквозь зубы. Так дышат, когда физически больно. Как обычно Тэхён дышит, когда Чонгук ставит тарелку с лапшой на стол? Всё просто: он не дышит. И не говорит «спасибо». Тэхён не пытается быть нормальным, потому что когда-то уже пытался. Чонгук удивлялся тому, что в его лексиконе есть человеческие слова, от которых уши не заворачиваются в трубочку. Чонгук усмехался. Чонгуку как будто было весело, а потом Чонгук ходил на свидание с какой-то девчонкой со своего факультета. Тэхён увидел их в торговом центре и понял: он в полной жопе. — Не слышу, — говорит Чонгук, выгибая бровь. Тэхён выдавливает: — Я не просил. Потому что когда Чонгук уделяет внимание, всё внутри крошится. Всё внутри превращается в хлебный мякиш. Чонгук оставляет его в покое, но замирает на пороге комнаты и кидает на него взгляд. Нечитаемый, спокойный, убивающий безразличием. Будто чего-то ждёт. У Тэхёна от него мурашки и красной строкой в мозгу: «Закрой дверь. Уйди. Исчезни». Ребра, как клавиши печатной машинки, — по органам: «Замри. Не двигайся. Не уходи». Тэхён сделал бы для него что угодно, будь у него шанс. Он, как сопливый идиот, бросился бы под поезд, если бы Чонгук попросил. Дверь закрывается по ту сторону. Тэхён откидывается головой на спинку дивана и прикрывает глаза. Под веками оно: взгляд, движения и тотальное равнодушие ко всем словам. Не получил «спасибо» — не страшно. К такому идиоту, как Тэхён, легко привыкнуть. На больных не принято обижаться. Лежачих принято не бить. Чонгук любит следовать правилам. Когда Тэхён в очередной раз видит на пороге девчонку-ученицу, улыбающуюся ему, то так и тянет хлопнуть дверью перед её носом. — Мы уже столько раз виделись, но так и не познакомились, — светится та. — Меня зовут… — Не волнует. Тэхён накидывает куртку, хватает сигареты с тумбы, а девчонка всё не затыкается: — Ты Ким Тэхён, верно? С художественного факультета. Тэхён обувается и не слушает. Он не собирается сидеть и караулить Чонгука со всеми его делами. Просто больше не может. Передоз. Хватит. Он окончательно сойдет с ума, если еще хоть раз увидит, как кто-то входит в его спальню и закрывает за собой дверь. — Может, сходим куда-нибудь после моего занятия? Познакомимся поближе. Я видела твои работы. Очень красивые… Тэхён, случайно услышав вопрос, хмурится и окидывает девушку взглядом. И та снова улыбается, а Тэхён — говнюк. Этот орган в груди, или то, что от него осталось, у ног одного парня, который срать на него хотел. Жизнь несправедлива? Никто и не обещал обратного. Вряд ли дети рыдают от счастья, оказавшись в этом мире. Они все, как один, надрываются из-за холода. Фрейд не ошибся, сказав: «Задача сделать человека счастливым не входила в план сотворения мира». Позади открывается дверь, и девушка мнется, видимо, завидев своего репетитора. Тэхён не оборачивается на того, кто испортил ему нервную систему. Кидает холодное: — Я гей. И уходит. И в этот момент становится плевать на всё. На дождь, стоящий стеной, на прилипшую одежду, хлюпающие ботинки. Только сигареты промокли, и вот это уже обидно. Тэхён заходит в магазин, оставляет после себя лужи воды, но внутри — ничего. Только долбанутое желание вернуться домой, услышать хоть раз стоны из-за закрытой двери, чтобы вдоволь пострадать. Насладиться жалостью к себе. Если не он себя пожалеет, то кто? Вот именно. Больше некому. Потому что остальным, откровенно говоря, насрать, что какой-то двадцатидвухлетний парень с художественного втрескался в своего соседа. И этот сосед, к слову, был ни сном ни духом о его ориентации. Может, хотя бы после этого Чонгук вмажет ему, как следует. Или наконец перестанет быть понимающим и всепрощающим, потому что Тэхён устал чувствовать себя мудаком. Ему нужна причина начать ненавидеть. Но Чонгук не вмазал. Утром сделал завтрак на четверых, собрал обед, протянул Тэхёну зонт. Вместе со всеми ушел из дома. Создал ещё одну причину сходить по нему с ума. Тэхён, посидев на скамейке во дворе, вернулся обратно в дом. И просидел в коридоре, пялясь в стену, ещё два часа. Всё дальше от ненависти, всё ближе к тому, чтобы выставить себя идиотом, рассказав, где и по кому болит. Чонгук, как самый добрый человек в мире, мог бы даже погладить его по тупой башке. Но Чонгук не гладит. Только говорит: — Ты стал чаще прогуливать занятия. Тэхён хотел бы, чтобы это звучало с беспокойством, но оно звучит, как обычно: до скрежета зубов равнодушно. — И? — Последний год обучения. Возьмись за ум. Глупая голова и дырявое сердце. Тэхён готов ощетиниться. Готов лизать руки из-за этой «заботы». Готов упасть под столик и скулить, пока его не пристрелят. Готов взорваться и разнести весь квартал, забрызгав округу розовыми соплями. — Могу помочь с английским, — продолжает Чонгук, убираясь в гостиной. — Не мельтеши, — сипит Тэхён. Потому что наблюдать за тем, как Чонгук двигается по комнате — убийство рассудка. Он закрывает вид на полки в шкафу, протирает пыль, расставляет всё обратно. Тэхён просто хочет вцепиться зубами в его широкую спину и вырвать хребет. Оставить как трофей. Хочет прикоснуться к плечам, плотно обтянутым футболкой, хочет зарыться пальцами в уложенные волосы. Хочет увидеть не равнодушие, а что-нибудь отдаленно напоминающее беспокойство, как тогда, когда явился домой только спустя пару дней. — В твоей профессии полезно знать другой язык. Больше круг общения — больше потенциальных клиентов, — будто его и правда это волнует. Тэхён стискивает челюсти. — Потенциальных клиентов? Чонгук кидает на него взгляд, будто всё понимает и знает. Будто он всё-всё знает, но издевается. — Чем ты собрался заниматься после выпуска? И, да, меня волнует, — предвидел ответ. — То, что сейчас происходит, люди называют диалогом, если ты, конечно, ещё не забыл, что это такое. Знаешь, что такое диалог? — он кидает взгляд в сторону прищурившегося Тэхёна и сообщает: — Обмен информацией. — Сопьюсь или сторчусь. Пока не определился. Не то чтобы это ложь. — Я уже поговорил с Хосоком и Юнги. Они не против пожить ещё год вместе после выпуска, чтобы была возможность накопить побольше денег. Делить аренду выгоднее, чем снимать жилье в одиночку. Тэхён замирает и не слышит ничего, кроме гула в ушах. Ещё год под одной крышей с Чонгуком после сдачи дипломной работы? — Что думаешь? — спрашивает тот. Вот так открывается второе дыхание? — Я похож на идиота? Чонгук присматривается к нему: — Время от времени. Так и? — Кто бы стал отказываться от ол инклюзив? Чонгук нагло вздергивает бровь, и от этого жеста всё внутри переворачивается вверх дном. — Ты как заботливая мамочка, — поясняет Тэхён. — И накормишь, и напоишь, и одеялко поправишь. — Да, — и не злится. Просто, чёрт его возьми, соглашается с этим своим вечно равнодушным выражением лица. — Не забываешь целовать Хосока и Юнги перед сном? — усмехается Тэхён. — Сразу после сказки на ночь. И только за съеденную утром кашу. Всё строго по правилам, — Чонгук склоняет голову к плечу, глядя в глаза. «А я? — проносится в голове. — Я не вхожу в твоё сраное расписание? Где мой поцелуй в лоб для крепкого сна?» — Ну и где моя каша? — Была на завтрак, — уголок губ дергается в подобии издевательской улыбки. — Ты, как обычно, всё проспал. Чонгук знает, как вывести из себя. Всегда безэмоционально, всегда так, что хочется пойти наперекор. Встать утром пораньше, чтобы сожрать то, что он приготовил, и получить никому не обещанное. Он знает, как нужно себя вести, как подать себя всего такого прямого, как палка, но хитрого. Уверенного в себе, знающего, чего хочет от жизни. Ему идёт быть в роли учителя. Тэхён может представить, каким голосом он говорит со своими учениками, когда занимается репетиторством. Тэхён знает, какой голос у него ночью, на том вонючем радио: низкий, спокойный, баюкающий. Как если бы он и правда рассказывал сказки. Тэхён знает, как он поёт. Иногда слышит, как Чонгук играет на синтезаторе или гитаре, когда думает, что дома никого нет. И Тэхён, как идиот, стоит у двери в его комнату в обуви и куртке, чтобы была возможность сделать вид, будто только пришел. Или собрался уходить. Или заблудился. — Подумай насчет английского, — советует Чонгук, возвращаясь к уборке. Вместо проекта, которым Тэхён должен заниматься, он берется за скетчбук. Здесь всё от и до об одном человеке. Сегодня — эта издевательская ухмылка, которая могла лишь показаться. Сегодня — это его изогнутая спина, губы, мокрая кровавая тряпка, сжатая в руках, и глаза без зрачков с огромными пушистыми ресницами. Всё, что выдает в этих рисунках Чонгука, так это родинка под губой. Не хватает духу ту стереть. Затем снова репетиторство Чонгука и куча девушек на пороге их дома. Мёдом им тут, что ли, намазано? Тэхён хлопает дверью перед носом одной из и облегченно выдыхает, потому что гул в голове затихает. Как же, блять, приятно это делать. Чонгук, открыв дверь в комнату и замерев на пороге, смотрит в упор. — Ты предлагал мне репетиторство, так давай, — кидает Тэхён, тыча пальцем в дверь позади себя. — Побуду вместо этой. Чонгук огибает его, открывает входную дверь и извиняется перед девчонкой, провожая в комнату. Просит подождать минуту. Потом смотрит, смотрит и смотрит. Прям минута славы. — Ты сам предложил, — напоминает Тэхён. Чонгук молчит. — Все эти мельтешения твоих сраных гостей уже поперек горла стоят. Чонгук кивает, будто понимает. — Хорошо. Буду заниматься с ними в библиотеке. Супер. Зашибись. Заниматься он будет. В библиотеке. Тэхён сжимает челюсти. — Забей. — Люди, которые приходят заниматься, платят мне деньги, на которые я живу, — вот оно, началось. — Ты не швейцар. Необязательно встречать их всех вместо меня, — разумеется. — И прежде чем проводить занятия, нужно обговорить удобное для нас обоих время. Могу позаниматься с тобой после, если не занят. — После вот этой? — кивает на дверь Тэхён. — После Инхи. Да. Как будто Тэхёну не насрать, как её там зовут. Они все приходят и уходят довольные. Справедливости ради, он бы тоже был доволен, если бы провел целый час, просто пялясь на Чонгука на законных основаниях. — Ладно. Давай после этой, — соглашается. — После Инхи. — Я так и сказал. Чонгук чуть склоняет голову. Тэхён знает. Знает, что ведёт себя, как полный гандон по отношению к людям, которым Чонгук когда-либо уделял внимание. Можно ли оправдать это тем, что он несчастен? Он вот может. Вполне. — Я позову тебя, как мы закончим, — Чонгук открывает дверь и скрывается за ней. Эта… Как её там? Инхи улыбнулась Тэхёну и помахала в ответ на его каменное выражение лица. Всё ещё хочется, чтобы сердце — бетоном или мраморной плитой. Чтобы Чонгук не был таким, какой он есть, готовый помогать каждой побитой собаке. Когда они впервые встретились, Тэхён был таким же, какой есть сейчас. Чисто привычка. Иногда хочется высунуть голову из задницы и откровенно сказать: «Спасибо», «Пожалуйста», «Было вкусно», «Ты лучший», «Я в тебя, блять, влюблён, целых четыре года. Будь со мной. Умоляю». Но Чонгук будто слишком правильный для всех этих слов. Он как муж, сошедший с картинки об идеальной семейной жизни. Учёба, карьера, семья, дети, внуки, собаки и смерть в один день. Тэхён бы и рад подарить ему пару спиногрызов, но природой не предусмотрено. Ну и воровать детей запрещено законом. Никто не говорил, что будет легко, но какого чёрта всё сложно настолько? Тэхён не так уж часто бывал в комнате Чонгука, потому что тут всё пахнет им. Здесь клавишные, гитара, заправленная кровать и идеально чистый рабочий стол. Ни единого пятна: ни на постельном, ни на одежде, ни на репутации. Белый лист. У Тэхёна в комнате горы изрисованных блокнотов, альбомов, скетчбуков. Засохшая акварель на пододеяльнике, акрил, размазанный по столу, уголь — на шторах. Порванные листы, комки бумаги, засохшие с красками палитры, которые давно пора бы выбросить. Планшеты, мольберты, рамы, ватманы, кисти, валяющиеся под кроватью. Цветовые заготовки, обрезки бумаги. «Дайте инструкцию», — чёрным карандашом на изголовье кровати. Они разные. — Знаешь, какой у тебя уровень? — спрашивает Чонгук, присаживаясь рядом. «Нубский» устроит? Молчание Чонгук воспринимает за ответ и кивает сам себе, открывая сайт. — Пройдешь тест. Даже если бы Чонгук сказал: «Найди палку и застрелись», то Тэхён нашёл бы и застрелился. Поэтому и проходит всратые тесты, поэтому пытается понять хоть что-то, когда Чонгук с сосредоточенным лицом объясняет это самое «что-то». Ошибка? О, нет. Это лучший час в жизни за последние четыре года. — Ты мог бы записаться на дополнительные занятия. Они есть на твоем факультете, — говорит Чонгук. — Это можно будет сделать только с нового семестра, но я могу поговорить с твоим руководителем. Разумеется. Это ведь именно то, чего не хватало в жизни — дополнительных пар по английскому. Не в бровь, а в глаз. — Мне ведь больше нечем заняться, — усмехается Тэхён, на что Чонгук с привычной непробиваемой маской отзывается: — А тебе есть чем заняться? — Портить людям жизнь — тоже работа. — Запишись. Я знаю твоего руководителя. Поговорю с ним. Тэхён какого-то чёрта записывается. И снова тошнит от самого себя. Потому что на рисунках — руки. Не только Чонгука. Его собственная ладонь на столе, рядом — вторая, где тату скрыты рукавом свитера. Тэхён может воспроизвести узоры в деталях. Мизинцы на рисунке соприкасаются. Тэхён комкает лист и выкидывает в дальний угол за дверью. Сколько это может продолжаться? Да до бесконечности.

***

Тэхёну было восемнадцать, когда они познакомились. Он был всё тем же маленьким говнюком, но уже тогда Чонгук превосходил его… во всём. Они познакомились за месяц до начала учебы. Юнги, с которым Тэхён учился ещё в школе, решил поступить на продюсера. К несчастью, там же Мин и познакомился с Чонгуком и Хосоком, которые тоже искали жильё. Чем больше Тэхён оставался наедине с Чонгуком, тем больше понимал, в какой заднице оказался. Потому что Чонгук никогда — никогда — даже не делал вид, что его задевает хоть что-то из сказанного. Идеальный сосед, готовящий завтраки. Сосед, который всегда ответственен за уборку. И дело не в том, что убираться больше некому. Чонгуку это просто нравится. Он всегда жил по расписанию из детского сада на добровольной основе, потому что: «Убирать грязь не стыдно. Стыдно жить в грязи». Он как тот гребаный принц из женских романов, готовый взять на себя все обязанности и обеспечить тебе комфортное существование. Тэхён, как идиот, наблюдал за ним и не мог поверить своим глазам. У них не было перепалок. Был только поганый характер Тэхёна и бесконечно терпеливый Чонгук, который всегда знает, что ответить. К Чонгуку тянуло со страшной силой. Тэхён жрал самого себя, мысли — жрали тоже. И когда он понял, что случилось страшное, то попытался отдалиться. Чонгуку же было ни холодно ни жарко от его слов и действий. Может, лишь иногда Тэхён видел недосказанность или разочарование в его всегда прямом взгляде. Или хотел видеть. К людям нет инструкции. Всё, чего хотелось, так это подольше побыть в одном пространстве. После того, как Тэхён увидел его с одной «из», земля сделала оборот на сто восемьдесят. Очки треснули стёклами внутрь, потому что жизнь менялась. Что радовало — Тэхён не наблюдал девушек в комнате Чонгука до того момента, как тот начал заниматься репетиторством. Тэхён не видел его ни с кем, кроме общих друзей. Но мысли о том, что не только у Чонгука есть отдельная комната, но и у его возможных пассий, выводили из себя. А мысль о том, что Тэхён не знает, что могло происходить во время его отсутствия, просто рвала в щепки. За прошедших четыре года их сомнительного общения Чонгук вряд ли обходился без секса. Тэхён же не обходился. Он выбирал похожих. С широкой спиной, с коротко стриженными волосами, а затем — с тату. Удовлетворяло? Да. Успокаивало? Ни капли. Болело? До тошноты. Когда-то Тэхён даже хотел признаться. Вывалить, как на духу, получить отказ. В мечтах — согласие на отношения. И забыть обо всём, как страшный сон. Но стоило ему столкнуться с Чонгуком, изо рта лезла сплошная дрянь, которая всегда воспринималась с равнодушным выражением лица. Всегда. Будто заводская установка: не реагировать на выпады Ким Тэхёна. И если видишь, что ему недостаточно херово, то добей словами, а лучше — молчанием. Тэхён не гордится собой. Он вообще ничем от себя не гордится с тех пор, как в жизни появился Чон Чонгук. Гребаный Чон Чонгук. Чон. Чонгук. Тот, из-за кого сердце каждый раз бьётся в истерике; из-за которого, казалось бы, обычная жизнь стала слишком сложной. Тот, который занимает девяносто процентов мыслей. К нему продолжают ходить девушки и парни. Платят деньги, благодарят этими своими светящимися глазами. И Чонгук вежливо улыбается им. Да он никогда не улыбается! Никому. По крайней мере, не искренне. Тэхён не знает, когда наступит конец этого долбанного чувства беспомощности. Было бы лучше отказаться жить вместе и дальше, но как? Ведь проще, когда Чонгук всё ещё где-то здесь, на периферии. Тэхён ведь привык: к его присутствию, равнодушному взгляду, ко всему. Один раз он даже случайно заходит в ванную, пока тот принимает душ. Правда случайно. После этого неслучайно дрочит на него всё в том же душе. Что такое ад? Он в квартире на втором этаже, в комнате с Чонгуком по соседству. С тем самым, который продолжает готовить завтраки на четверых, собирать обеды и заниматься английским. В один из дней Тэхён случайно благодарит его. И всегда привычный взгляд становится не равнодушным, а пристальным, удивленным. На секунду. На одну жалкую секунду, которую Тэхён будет воспроизводить в памяти до конца своей жизни. — Там Чонгук чай заварил, — говорит Хосок, вошедший в гостиную. — Мне пойти и подуть на него? — Тэхён, клацая кнопки джойстика, отзывается только потому, что услышал «Чонгук». «Фас!» — Опять не с той ноги встал? В этом теле, в этом вечно озлобленном пучке мышц, крови и костей нет той ноги, с которой можно встать. Тэхён всегда встаёт не с той. Еще чаще — встаёт не с теми. Он редко проводит выходные дома, потому что от всех этих тусовок за просмотром фильмов и игр в приставку выворачивает похлеще, чем от пониженного градуса в каком-нибудь задрипанном клубе. Не так уж сложно найти похожего на Чонгука со спины, но сложно найти похожего по характеру. Тэхён пил то ли пиво, то ли соджу, то ли всё вместе. После выпитого было плевать на внешность, но стоило увидеть расплывчатое похожее лицо, которое улыбалось ему, подступили рвотные позывы. Накатила долбаная тоска, а на следующий день — похмелье. Постоянное ощущение тошноты от собственной жизни вполне себе выносимо. Оно терпимо. Тэхён даже решает проверить, насколько терпимо, оставшись на следующих выходных дома. Оказывается, если долго пялиться на человека, то он это заметит. Чонгук, поймав на себе воспаленный взгляд, бросает ему джойстик, как кость — собаке. Тэхён виляет хвостом, скалится, виляет и скалится, но сдаётся, потому что не может иначе. Мечтает быть прирученным, чтобы почесали за ухом, дали вкусняшку, пустили на кровать и, блять, любили. До вывернутой изнанки. В следующие выходные сценарий тот же. По крайней мере, Тэхён так планировал, но эта ублюдская жизнь никогда не была на его стороне. Не страшно, Тэхён тоже эту душную тварь не очень-то любит. У них взаимно. Хосок и Юнги оккупировали квартиру этажом ниже — у их общих друзей, а Чонгук вёл свой вонючий подкаст, пока Тэхён гипнотизировал телевизор без звука. Слушал Чонгука, раздражался, если где-то хлопала дверь, сигналила машина и выл ветер. А потом Чонгук вышел в гостиную. Потом Чонгук сходил на кухню, заварил себе чай, поставил вторую кружку перед Тэхёном и сел рядом. — Сыграем? — хрипит Тэхён. Чонгук пожимает плечами. — На желание. Если бы он знал об истинных желаниях, то никогда бы такого не предложил. Тэхён рвется по швам. Два желания: проиграть и выиграть. Узнать желание Чонгука и потребовать выполнить своё. Но он выигрывает скорее из принципа, перебирая в голове варианты просьб. Секс, поцелуй, обнимашки? Попросить сказать: «Я тебя люблю» или «Я тебя ненавижу»? Выбирая из двух зол меньшее, мы всё равно выбираем зло. Чонгук ждёт своего наказания, глядя на Тэхёна и вздергивая бровь. Но наказание это предназначается не ему. — Поправишь мне одеялко перед сном? — смеется Тэхён. Но со стороны это не смех, а скрежет и хрип умирающего. А Чонгук всегда следует правилам. Даже правилам спора, о чём Тэхён забыл конкретно на этот вечер. Он не ждал стука в дверь, поэтому тупо пялится в неё же, подсвечивая собственное недовольное лицо экраном мобильного. Кидает: «Чё надо?» И дверь открывается. — Пришёл поправить тебе одеяло, — Чонгук невозмутим и спокоен. Когда он перешагивает порог, Тэхёна встряхивает, потому что на изрисованных листах — об одном. Даже помня о том, что Тэхён не рисует чего-то конкретного и не оставляет улик, ощущение, будто он голый и вывернутый в этот момент. Тэхён не может выдавить из себя звуков, когда Чонгук подходит, обходя срач и валяющиеся на полу листы с изображением его же глаз, губ, спины и ладоней. Проходится по минному полю, по своим же конечностям, даже не подозревая, что он — там. И он — здесь, под рёбрами. Он повсюду: на полу, на стенах, на столе, под кроватью между листов и физическим воплощением в этой комнате. Концентрация зашкаливает, как яд в газовой камере смертников. Чонгук натягивает одеяло по горло, пока Тэхён неотрывно пялится на него, сошедшего с рисунков. Прям ожившее чудовище Франкенштейна. Венец эволюции. Чонгук заправляет одеяло под бок, и Тэхёна встряхивает от прикосновения через ткань. Он чувствует эти руки. — А сказку на ночь? — хрипло кидает вслед. Чем черт не шутит? — Как только заходить сюда перестанет быть опасным для жизни, — Чонгук оборачивается и брезгливо смотрит по сторонам. — Гений господствует над хаосом. — Воняет, как в курилке. И ступить негде. Ступить всегда есть где. Тэхён тупит даже сейчас. — Поплачь об этом с той стороны закрытой двери, — хмыкает он. — Здесь я бы и не рискнул, — вскидывает брови Чонгук. Невозмутимо. — Опасно для жизни, — и будто с издевкой на губах: — Удачного выживания. И закрывает дверь. Без удачи Тэхён уже давно кормил бы червей в паре метров под землей. Что-то всё ещё заставляет его дышать и двигаться. Точнее — кто-то. Из-за него же Тэхён окидывает комнату взглядом. Из-за него же утром разбирает завалы на столе и находит парочку по-настоящему компрометирующих рисунков. Если бы он сдох, то хотел бы взглянуть на лицо Чонгука, когда тот их увидит. Хотя, вероятнее всего, на его лице не дрогнул бы ни один мускул, а художества отправились бы на помойку и сожглись бы из огнемета. Через пару дней единственный мусор, оставшийся в комнате, — это Тэхён. Он открывает окно, тянется к пачке сигарет и ненавидит. Ненавидит себя за то, что верит, будто это что-то исправит. Будто Чонгук придёт и расскажет ему сказку на ночь, если он перестанет курить в комнате. Больше самого себя Тэхён ненавидит только Чонгука, потому что из-за него всё это и происходит: сердце — в тисках из-за тусклой, мизерной надежды, во рту — жвачка со вкусом табака, а на плече — никотиновый пластырь. — Это чё? — Юнги, сидя за столом на кухне, кивает на плечо. И Чонгук, и Хосок обращают на него внимание. — А ты в глаза долбишься? — А что так? Пропало желание сдохнуть от рака легких? — усмехается тот. От рака сердца. Тэхён подталкивает в его сторону тарелку с салатом. — Жри молча. Чонгук смотрит на него, замерев с чашкой чая у рта, но ничего не говорит, хотя мог бы. Потому что всё, что происходит, делается только из-за него. Иногда назло. А потом Тэхён видит Чонгука в универе в компании каких-то девиц и, выкинув пластырь, выкуривает три сигареты за раз. Тоже назло. — Ты же бросал курить, — Чонгук находит его у подъезда с очередной сигаретой. — Тебя ебет? От собственных слов сводит скулы и горло. Но Чонгука не должно волновать, что он делает со своей жизнью. Разные пути, разные взгляды, разные чувства друг к другу. После таких выпадов Чонгук всегда говорит: «Да». Но в этот раз он не говорит ничего, только усмехается, будто знает, где болит, и уходит. Тэхён беспомощно выдыхает беззвучное: «Прости, прости. Умоляю, блять, прости». Не умеет иначе. Сглатывает сигаретную горечь и проводит ладонями по лицу, шумно вздыхая. — Сыграем? — за спиной раздается голос Чонгука. И Тэхёна снова ломает, потому что Чонгуку не нужны извинения. Он просто сделал выбор не обращать внимания на слова всяких конченных придурков. Тэхён снова играет с ним на желание. Снова не поддается и выигрывает хоть в чем-то. «Finish him», — звучит из колонок телика. И Тэхён вырывает хребет персонажу Чонгука. В мыслях же этот хребет был искусан и исцелован примерно миллион раз. И как-то так получается, что они рубятся в приставку полдня. Ошибка? Еще какая. Тэхён вспомнил, как это всё — его мания — началось. Чонгук толкнул его коленкой, вырывая из мыслей, и Тэхён с нежностью прикоснулся тысячу раз в ответ. Всё в тех же мыслях. Он краем глаза наблюдал за тем, как Чонгук поднялся с места, прошел мимо, возвышаясь атлантом, и отбросил тень на Тэхёна. Заварил им чай, а потом разнес в пух и прах, потому что эта долбанная коленка, постоянно касающаяся коленки Тэхёна, не выходила из мыслей. Они разговаривали. Не как Тэхён говорит с ним обычно, а как нормальный человек. Чонгук говорил о подкасте и о том, что уволился из кафешки, а Тэхён — о проекте, который ещё даже не начинал. Потом звонок в дверь, девчонка Инхи, которая машет ему с улыбкой, закрытая дверь спальни и разбитые иллюзии. На выходных Тэхён соглашается спуститься этажом ниже, чтобы напиться и забыться. Чонгук — тоже, но с другими целями. Они расслабляются по-разному. А потом кто-то под градусом — Чимин или Намджун — предлагает сыграть в бутылочку. Почти все рассаживаются на полу кругом: парень-девушка, парень-девушка. Тэхён из кресла наблюдает за Чонгуком, которого уговаривают принять участие, и не дышит. Смотрит воспаленными глазами, с ненавистью прокручивая: «Разумеется. Давай. Ты же, блять, душа компании». С комом в горле про себя умоляет: «Только не ты. Не надо. Прошу». Уговаривают не только Чонгука, но и его самого. И когда Чонгук соглашается, Тэхён идёт трещинами. Он даже косится в сторону своего отражения, надеясь, что померещилось, но, нет, вот оно, во взгляде. Паутина, щепки, разочарование. Пустота. Тэхён, закинувшись парой шотов, тоже соглашается. Он пьяный и замученный собственными мыслями, которые жужжат нон-стоп. Бутылка крутится, разбрызгивая остатки пива. Всякий раз, когда она останавливается, выбрав пару, Тэхён осторожно поднимает глаза, боясь увидеть самое страшное. Потом всё-таки видит. Горлышко направлено на Чонгука, а люди улюлюкают. — Дайте телефон! — хохочет Сольхва с третьего курса художественного. — Я это засниму! Она же толкает Тэхёна плечом, пока все наперебой продолжают улюлюкать и ржать непонятно над чем. — Вы ж даже живете вместе, — говорит Сольхва. — Почему ты его так ненавидишь? Ненавидит? Тэхён ненавидит вставать по утрам, ненавидит час пик, мармелад в сахаре, чай с молоком, орущих соседей. Ненавидит, когда солнце светит прямо в лицо, ненавидит насекомых, кунжут и лук, нарезанный крупными кольцами. Ненавидит, когда кто-то, кроме него самого, говорит, что он ненавидит Чонгука, потому что это начинает казаться реальным. От таких заявлений кровь в венах превращается в концентрированный змеиный яд. А потом он смотрит на бутылку, чтобы узнать, кто сегодня пополнит чёрный список, и органы внутри разлетаются ошметками, пачкая рёбра. Дно бутылки указывает на него самого. Надо же, как иронично. И снова — паутина трещин. Вот такой он, да? Шанс поцеловать Чонгука. Какого ж хрена от этого так паршиво? Чонгук смотрит на него, будто ничего не предвещает беды. Будто говорит: «Мне всё равно, а тебе?» Склоняет голову и вскидывает брови, потому что только Тэхёна все и ждут. Тэхён — идиот, потому что ползет за этим поцелуем, чувствуя себя ничтожеством. Чонгук подаётся вперед и коротко целует, не размыкая губ. Всё так, как заведено для парней, когда они выпадают друг другу в этой сраной игре. Заходить дальше и делать шоу — выбор каждого. Чонгук следует регламенту и отстраняется, а Тэхён тянется вперёд. За губами, к нему, ближе, сквозь, но вовремя останавливается, опуская голову. И это просто. Гребаное. Издевательство. Тэхён ради приличия садится на место, выжидает ещё пару минут, а затем выходит из игры. Из комнаты, квартиры, подъезда. С планеты Земля прямо в космос. Он сидит на скамейке и курит, дрожащими пальцами касается губ. Это было ничто, и это было всё. Тэхён даже не смог почувствовать привкус его губ. Воображение дорисовало их шероховатость и мягкость. Рваный вдох и рваный выдох. Может, пора поговорить начистоту? Чтобы внутри перестало скрестись. Он ведь достаточно пьян для таких вот идиотских поступков. Когда Тэхён возвращается в квартиру, то слышит тот же галдеж. Выглядывает из-за угла, стоя в темноте коридора — вот его место. Потому что Чонгук целует Сольхву, и та остается недовольной, требуя нормального поцелуя. Тэхён крошится. Всё тело окатывает неприятным жаром. Он не может двинуться с места, потому что Чонгук делает то, что просят другие: целует её, как парень целует девушку. Это длится секунду под шум и гам, но по ощущениям… По ощущениям Тэхён наблюдает за этим не меньше тысячи лет в вакуумной тишине. Он наконец моргает. И возвращается на улицу, рвано и жадно вдыхая ледяной, ошпаривший лёгкие воздух. Смаргивает противное, горячее жжение в глазах, выкуривает пару сигарет. Едет в бар и пьет до беспамятства, потому что тот поцелуй — единственное, что хочется забыть о Чонгуке. В глотке ком, который хочется выблевать, как кот — шерсть. Но сколько бы Тэхён ни пытался, не получается. Ни этот тип, который прижимает его к стене длинного коридора для «парочек»; ни то, что Тэхён зарывается пальцами в его черные, короткие волосы; ни тату на шее, ни крепкие руки, ни мышцы под ладонями — ничего из этого не помогает избавиться от наваждения. Когда моль закрывают в банке, она ещё не знает, что скоро сдохнет. Сердце, запертое в теле, — тоже. Та же самая сраная моль в сраной банке. Бьется о рёбра и ломает, ломает, ломает. Тэхён думал, что самым ужасным был день, когда он увидел Чонгука с какой-то девчонкой в торговом центре. Он привык ошибаться. Он отталкивает от себя парня, имени которого даже не помнит, и желудок выворачивается прямо на его ботинки. Вся желчь, ошметки, розовые сопли, остатки внутренностей оказываются на полу. Утром зеркало показывает ему ходячего мертвеца. Неизвестную оболочку. Тэхён понятия не имеет, кто или что смотрит на него в отражении. Он не знает это больное, бледное и худое, окончательно вымученное существо. Не хочет знать. Юнги заходит проведать его утром перед парами, но Тэхён и не собирался вставать с кровати. Какого чёрта все твердят о том, что любовь — окрыляющее чувство? Эта зубастая, радужная тварь беспощаднее чумы. Пятый всадник апокалипсиса. И Тэхён не то чтобы добровольно отказывается от чувств. Просто мозг, организм или какие-то высшие силы решили, что для него всё происходящее, — перебор. Они не вывезут, если так продолжится. Тэхён не чувствует ничего. Ни-че-го. Пустота, тишина. Это даже не равнодушие. Но в какой-то день, когда он лежит в кровати, укутавшись в одеяло, дверь в комнату открывается без стука. — Слышь, гусеница, — кидает Юнги. — Там Чонгук приготовил твой любимый луковый суп. Тэхён прикрывает глаза. — Ты там сдох, что ли? Юнги подходит ближе и тормошит его за плечо. — Потом поем. Тишина. За спиной прогибается кровать. Тэхён ненавидит, когда Юнги говорит так спокойно и тихо: — Чё с тобой происходит? Давай выкладывай. Тэхён не выкладывает. Потому что плакаться из-за чувств — не его тема. Вместо этого он принимает душ и пытается жить. И давится своим любимым супом, когда дома никого не остается. Он пытается не пересекаться с Чонгуком в универе, но не пересекаться с ним дома, когда вы живете вместе, довольно проблематично. Это происходит и раз, и два, и три. Разве что Тэхён больше не караулит его гостей в гостиной. Да и самого Чонгука не караулит. Хочет он сидеть за закрытыми дверьми со своими «ученицами» — окей. Почти пройденный этап. Почти что не бесит. Тэхён большую часть времени торчал в комнате, и когда вышел, то услышал голоса. Прошел мимо, но замер, увидев, что дверь в комнату открыта. Чонгук кинул на него взгляд и… нахмурился. Оказывается, он умеет. Инхи махнула ему в знак приветствия. Тэхён молча прошел на кухню. Когда он проходил мимо комнаты Чонгука в обратном направлении, то не удостоил вниманием ни первого, ни вторую. Даже если хотелось. Взгляд всё равно всегда ищет его. Дома, в универе, у подъезда, в магазине, в толпе прохожих. И как бы Тэхён ни пытался, у него не получается не искать. Не получается и избегать. Потому что он скучает так, что готов лезть на стену. Делать вид, что неинтересно — сложно. Потому что Тэхёну интересно. И он всё ещё хочет знать обо всём, что происходит в жизни Чонгука. Хочет ловить его равнодушный взгляд, слышать его, видеть, знать, что он есть. Что он за стенкой, в этой квартире, занимается своим дебильным английским со своими дебильными учениками. Продолжает жить. Не чувствовать не получается. — Сыграем? — предлагает Чонгук, когда Тэхён задерживается в гостиной. И этот голос — для Тэхёна. Взгляд, предложение, вздернутая бровь — всё для него. Снова игра на желание. Снова толкающая и отвлекающая коленка, поражение. Фаталити и вырванное сердце у персонажа Тэхёна. У самого Тэхёна. — Желание? — хрипит он. — Сделай мне чай. Да что угодно. Потому что всё как будто по-прежнему. И между ними не было того недопоцелуя, о котором мысли — со скоростью четыреста километров в секунду. Чонгук закидывает ноги на столик, разминает шею. И не было того соприкосновения губ. Не было того вечера, не было пьяного Тэхёна, решившего поговорить, не было ничего. И если ничего не было, то почему до сих пор есть в голове заевшей кинопленкой? Чонгук, Сольхва, стоп-кадры. Чонгук, Сольхва, Тэхён в коридоре. Чонгук, кинувший взгляд в его сторону и нахмурившийся. Чонгук, единственный увидевший его тогда. Чонгук, поцеловавший Сольхву. Или Сольхва, поцеловавшая его? Инхи, оттянувшая её пьяную за волосы. Шум, смех и… Стоп, что? Тэхён уставился в пустоту. Эта пустота щёлкает пальцами перед лицом, обрастает деталями: знакомым взглядом, выражением лица, всегда уверенными движениями. Эта пустота превращается во что-то, от чего Тэхён сходит с ума уже больше четырех лет. — Ты чай не умеешь делать или что? — спрашивает Чонгук, нахмурив брови. Тэхён пялится на него, будто видит впервые в жизни. Это был не Чонгук. Не он требовал «нормального» поцелуя, не он поцеловал первым. Такая сраная мелочь. Очевидная, ненужная для кого-то, но не для Тэхёна. — На чайнике есть кнопка включения, — продолжает Чонгук. — Начни с неё. Остальное можешь загуглить. Тэхён, контуженный, поднимается с дивана, откладывает джойстик и уходит на кухню. Ждёт, пока закипит чайник. — Ты его силой мысли кипятишь? — интересуется Чонгук и жмет на кнопку включения. Он сам делает себе чай. Ставит кружку и перед Тэхёном, сидящим за столом. Чонгук присаживается напротив, буднично спрашивает: — У тебя всё нормально? Нет. Не всё. Больным, надломленным шепотом: — Я тебя... Не бывает «нормально» таким голосом. У Тэхёна в жизни вообще ничего не бывает нормально. У него всё по пизде. В этом и есть смысл, да? В недостатках, изъянах и тупизне homosapien — человека разумного? Стоит пересмотреть название вида. — Ты меня что? — выгибает бровь Чонгук. Он выглядит, как и всегда. Венец творения. Идеальный в своей сдержанности, гениальный во всём, равнодушный до тошноты, безучастный. Логичный, последовательный, знающий всё о себе самом, знающий о собственных желаниях, не лезущий в чужую жизнь. — Я тебя не ненавижу, — сглатывает Тэхён. Должен был сказать, потому что все говорят об обратном. Чонгук умный. Он не верит слухам, верит только отношению. Ну а отношение у Тэхёна, мягко говоря, хуевое. — Я и не думал, что ты меня ненавидишь, — снова буднично и просто. — Об этом все говорят. Каждая помойная крыса. — Ну да, — Чонгук смотрит на него так, будто не понимает. — И тебя не смущает то, что я веду себя как гандон? Чонгук обдумывает его слова. Он всегда сперва думает, прежде чем начать говорить. В отличие от некоторых. — Не смущает. Чаще всего я просто игнорирую то, что вылетает из твоего поганого рта. Тэхён давится чаем, а Чонгук на секунду растягивает губы в подобии улыбки, тут же возвращаясь к своему привычному виду. — Ты все ещё должен мне желание, поэтому приготовишь поесть, — говорит Чонгук. — С какого бы? — Ты проиграл. Не выполнил условие. Моё желание: ты готовишь ужин. Тэхён физически не может выдавить из себя: «Нет». Во-первых, он даже не знает таких слов, когда дело касается Чон Чонгука. Во-вторых… Это, в общем-то, всё. — Еще раунд? — предлагает Тэхён. — Я отыграюсь. Чонгук сверяется со временем на наручных часах. Сидит весь из себя идеальный, важный, закинув ногу на ногу, и пьет чай как сраный аристократ. Будто ему семьдесят, а не двадцать два. И Тэхён обожает его за это. За манеры, поведение, спокойствие и непоколебимость. И он мечтает увидеть на этом лице хоть что-нибудь отдаленно напоминающее поощрение. — Нет. Скоро занятие, — говорит Чонгук. — Так отмени. Чонгук снисходительно смотрит на него. — Я — не ты. И Тэхён этому рад. Настолько сильно, что готовит ужин. Каким-то магическим образом это становится чем-то вроде традиции. Чонгук побеждает его всегда перед началом своего занятия, всегда перед ужином. Тэхён продолжает списывать это на случайность, просто потому что ему так хочется. Однажды он всё же выигрывает у Чонгука, но какого-то чёрта не чувствует особой радости. Будто именно это чувство только для избранных, но никак не для говнюков. — Желание? — спрашивает Чонгук. — Сказку на ночь, — бездумно кидает Тэхён. Мелочь. Издёвка. У него есть только одно настоящее желание, которое Чонгук не в состоянии выполнить. Насильно мил не будешь. Чонгук выдыхает смешок. — Сказка? — У тебя ещё целых полдня, чтобы что-нибудь придумать. — В следующий раз попросишь кашу на завтрак? — Я не идиот. И ещё один смешок от Чонгука. Такой легкий, такой, падла, саркастичный. — Значит, поцелуй в лоб. Тэхён скалится, чувствуя, как дернулся глаз. Да, он идиот. Потому что скрывать свои истинные желания под маской издевательств для Чонгука может только он. Чонгука можно попросить о чем угодно, и он это сделает. О чём. Угодно. Потому что это спор. Но Тэхён просит сказку и попросил бы поцелуй в лоб без каши на завтрак. Хотя хотел бы попросить: «Не в лоб. В губы. До крови». Сразу после такого можно было бы и в окно. Тэхён снова прибрался в комнате. Пытаться угодить Чонгуку — уже привычка. Когда в дверь стучат, Тэхён, лежа в кровати, хмыкает. Думал, что Чонгук забыл. Но у Чонгука тоже есть одна идиотская привычка: помнить всё. Даже если кто-то хочет, чтобы он забыл всё к чертовой матери и не появлялся на пороге комнаты никогда в жизни. Этот кто-то — Тэхён. Потому что наблюдать за тем, как Чонгук заходит… В очередной раз становиться свидетелем того, как Бог посещает созданный для него храм — убийство воспаленного разума. Чонгук переступает порог, входит в обитель. На нём широкие домашние штаны и обтягивающая плечи футболка, не скрывающая чёрные узоры. Тэхён, мельком кинув взгляд в его сторону, сглатывает. Чонгук в этом своём образе не создан для сказок. У него странный взгляд, будто сегодня он не Бог. Палач. Он смотрит, как и всегда, без улыбки, сосредоточенно. Но именно сегодня в его взгляде есть что-то незнакомое, новое и до усрачки пугающее. Заставляющее снова сглотнуть и смочить горло. — Забей, — хрипит Тэхён. Этот взгляд выпотрошил. Руки чешутся его нарисовать. Сегодня даже со зрачками. Угольными, с алыми всполохами и выступившими капиллярами. Боль и разочарование. Вот она, да? Сила воображения. Чонгук указывает пальцем на стул за рабочим столом и, не дожидаясь разрешения, присаживается. Дело чести, видимо. Он же лопнет, если пойдет против правил и не выполнит условия спора. Хорошие мальчики не разочаровывают даже имбецилов, жадных до их внимания. Тэхён рвано вздыхает, наблюдая за тем, как Чонгук разглядывает рисунки над столом. А потом он тычет пальцем в один из скетчбуков. — Можно взглянуть? Молчание — знак согласия? Не в этой комнате. Но Чонгук всё равно тянется к скетчбуку и поддевает пальцем обложку, чтобы открыть. Тэхён со скоростью света подрывается с кровати и захлопывает ящик Пандоры. Потому что в этом скетчбуке с ярко-красной обложкой сосредоточение всех бед и несчастий. В нём — о виновнике торжества. Руки, губы, узоры, глаза, каждый миллиметр. Красный — потому что Чонгук. Красный — потому что тряпка для быка, потому что сердце обливается красным, винным. Почти чёрным. Потому что это любимый цвет Тэхёна. Он забирает скетчбук, кидает плашмя на пол и пинает под кровать. В ошмётки пыли и мусора. Туда, где его главному органу и место: среди грязи и плесени. Тэхён протягивает скетчбук с обычными набросками. Ничем не примечательными: деревья, здания, бабочки, птички и конченые чувства тоски и одиночества. Тело встряхивает, когда Чонгук разглядывает рисунки. Его грубые на вид пальцы листают страницы, и каждое движение, как разряд тока по нервным окончаниям. — А что в том? — Чонгук кивает в сторону кровати. — Тебя волнует? — Тэхён уже знает ответ, поэтому говорит: — Личное. — Обнаженные тела? — он вскидывает бровь. Обнаженная душа. Тэхён ложится обратно, делая вид, что всё нормально, но тело потряхивает от шелеста страниц. Чонгук касается нутра, а не просто изрисованных листов. Когда Чонгук откладывает скетчбук, Тэхён уже собирается выгнать его, но тот говорит: — Сказка. — Я же сказал: забей. — Тебе понравится, — обещает? Тэхён напрягается. — Жил один мальчик, которого звали, скажем… Нёхэт. Он был талантлив, очень добр и всегда был готов помочь своим друзьям, но другие люди не любили мальчика из-за его злого языка, — голос — патока. Тот самый, со злосчастного радио, но здесь, не через наушники. — Ты реально сочинил сказку? — хмыкает Тэхён. — Тебе делать нехер? — Молчать. Тэхён стискивает челюсти, кидая взгляд на расслабленного Чонгука, сидящего на его месте. Чонгук выглядит как король. Как сраное божество, удостоившее смертного надменным взглядом. — Нёхэт был очень хорошим другом для всех тех, кто не боялся его, — Чонгук понижает голос, тональность. Градус. — Он никогда не отказывал в помощи, мог просто посидеть рядом, если его другу было плохо, и друзья любили его за это. Они знали, что Нёхэту было нелегко до того, как он познакомился с ними. Они никогда не осуждали его за те слова, которые Нёхэт мог сказать, потому что знали: злая колдунья наложила на него чары. Нёхэт был сыном той самой злой колдуньи, поэтому друзья искренне сочувствовали ему. У Нёхэта был и отец, который всегда поддерживал его, и только благодаря ему Нёхэт сохранил свои хорошие качества. Но со временем отец перестал уделять внимание Нёхэту и откупался от него подарками: конфетами, леденцами, игрушками. Мальчик делился подарками со своими бедными друзьями. Другие люди думали, что Нёхэт жадный и злой, но мальчика это не расстраивало, потому что он думал о себе ещё хуже, и только друзья понимали, какой он на самом деле хороший человек. Нёхэт не хотел взрослеть. Он мечтал навсегда остаться маленьким и жить со своими друзьями, только вот друзья не хотели оставаться детьми. Они выросли и оставили мальчика. Однажды маленький Нёхэт понял, что ему одиноко, и он решил найти одного из старых друзей, поэтому отправился в путь. Когда он нашел друга, то понял, что у того уже есть другие друзья, даже дети и внуки. Нёхэт сказал ему: «Я хочу стать взрослым, как ты». Друг ответил: «Ты ведь уже взрослый». И Нёхэт увидел в его глазах отражение: на него смотрел старик. «Как же так вышло?» — спросил Нёхэт. Всё его лицо было в морщинах, он был одинок и несчастен. «Я хочу состариться с тобой», — сказал Нёхэт, а его друг улыбнулся. Нёхэт впервые в жизни сказал кому-то о своих истинных желаниях. Благодаря впервые проявленной смелости с него тут же спали чары. «Ты не можешь. Ты уже стар, а у меня любимая жена, дети и внуки. Это невозможно», — ответил друг. «Но я люблю тебя!» — воскликнул Нёхэт. Друг спросил с улыбкой: «Ты же знаешь, что если долго хранить рис, то он испортится?» Нёхэт кивнул, и друг ответил: «Так вот даже у "я люблю тебя" есть срок годности. И у твоего "я люблю тебя" он давно вышел». Чонгук поднялся со стула. Коротко, неискренне улыбнулся, резанул этими острыми углами губ по рёбрам. Сколько на них шрамов? Не сосчитать. — Спокойной ночи, — и закрытая дверь. Тэхён вперился в эту самую чёртову дверь, пытаясь понять, какого. Хуя. Это. Было. Сердце, бешеное, стучит в ушах. Чонгук не может знать. Он просто, блять, не может. Внутренности сводит спазмом, к горлу подкатывает тошнота. Всё тело в огне и ознобе. Ударило по диафрагме, всё скукожилось до размера бусины. Чонгук не может знать. Тэхён никогда — никогда — не намекал. Никогда не пытался дать понять, потому что у него нет шанса. Чонгук тусуется с девчонками. Водит их на свидания, сосётся с ними в бутылочке, преподает им английский. Сказка — говно, сюжет — отстой. Имени хуже не придумаешь. Нёхэт. Тэхён замирает, уставившись в потолок. Почему так знакомо? Нёхэт. Это нельзя было где-то услышать. Нёхэт. Что за хрень? Нёхэт. Тэхён. Как ледяной водой окатило. Значит, у «я тебя люблю» есть срок годности? Да нет никакого срока. «Я люблю тебя» — это как завалявшаяся конфета в кармане куртки. Даже если она постирана, даже если лежит там тридцать лет, даже если обёртка не отдирается, её все равно можно сожрать. И ты на все сто процентов не сдохнешь от этого. Вот и Тэхён не сдохнет. Нет, он сдохнет. Чонгук в счастливой жизни? С женой, детьми и внуками? С новыми друзьями? Проще сразу — на рельсы пластом. Но проблема в том, что Тэхён не хочет портить ему жизнь. Это не мог быть намёк. Если это не он, то какого чёрта от этого так выворачивает? Чонгук знает. Как давно? Как, блять, давно он всё-всё знает? Тэхён вваливается в его комнату без стука. Замирает на пороге. Юнги в гостиной косится в его сторону, и Тэхён входит, хлопая за собой дверью. Чонгук за столом разбирает документы для занятий по английскому и поднимает взгляд. Прямой. Острый. Вопросительный. Какого хера у него вопрос в глазах? Тэхён выворачивает душу: — И как давно ты знаешь? — не просто ломается, а как об асфальт — с сорокового этажа. Всмятку. И трещины, трещины, трещины во взгляде, голосе, жестах. Тэхён останется безликой кучей на пороге этой комнаты. Есть такие порывы ветра, от которых можно начать задыхаться. Есть такие нырки, из-за которых ты начинаешь сомневаться в собственных способностях преодолеть эту глубину. Вот и Тэхён задыхается, когда Чонгук буднично спрашивает: — Знаю что? — Ты, блять, издеваешься? — он начинает закипать. — В чём мораль твоей сраной сказки? — Иногда бывает слишком поздно. Если ты ещё не сказал ему о своих чувствах, в чём я не сомневаюсь, то стоило бы. Как ледяной водой окатило. — Кому «ему»? — Тому человеку, из-за которого ты делаешь это с собой. Сказать о чувствах. Тому человеку. Делает это с собой. Вот этот человек, прямо перед ним. Из-за которого Тэхён делает это, что бы оно ни значило. — Мы можем поговорить, если тебе это нужно, — предлагает Чонгук, указывая рукой на постель. При других обстоятельствах Тэхён был бы рад оказаться в этой кровати. Будто ошпарили. С ног до головы. Он даже не знает, что чувствует. Облегчение, ненависть, злость, радость или всепоглощающий ужас. Чонгук думает, что он влюблён. Чонгук думает, что он влюблен в какого-то друга, которому стоило бы признаться в чувствах. Чонгук думает, что чума обошла его стороной, но он и есть источник заразы. Как бы он отреагировал, узнав правду? Тэхён уходит. И курит в окно. Хотя больше стряхивает тлеющий пепел, потому что в горле першит: «Я люблю не его. Не какого-то там его. Я, блять, люблю тебя, Чон Чонгук. Нет никакого его. Есть только ты». Тэхён даже ходит на пары и доделывает проект, пытаясь заглушить это раздражающее чувство беспомощности. И снова курит в окно, пока все спят. Может, напиться? Найти кого-нибудь непохожего. Дать ему себя трахнуть. Без презика и всех этих телячьих нежностей, думая о Чонгуке, чтобы навсегда запомнилось и больше не тянуло даже дрочить. Чтобы каждая грязная, несвежая мысль — каждая — отдавала фантомной физической болью. Может, хоть так получится отучить себя думать о нём. Дверь в комнату открывается. — Съеби, — Тэхён даже не оборачивается. Раз не постучался, значит, Юнги. — Я не горжусь своим поступком, — раздается голос Чонгука, а дверь тихо закрывается. Тэхён замирает. — Сегодня я кое-что одолжил из твоих вещей, пока тебя не было дома, — он говорит спокойно. Кормит небрежностью, просочившейся в голос. Это что, сон? Чонгук шарился в его вещах? Вот этот Чонгук, который живёт через стенку? Благочестивый, хороший мальчик? Тэхёну даже смешно. Он выдыхает пару сиплых смешков в открытое окно. Вместо дыма. Вместо: «Ты не охуел ли?» Прямо сейчас под рёбрами — тотальное безразличие. Пусть шарится, берёт, что хочет, может не отдавать. Пусть забирает всё, выносит, но оставит хотя бы тело. Без него будет весьма проблематично продолжать существовать. Тэхён тяжело вздыхает, окидывая взглядом двор. Всего второй этаж. Если сигануть, то всё равно останется жив. Ебаный мир. Захочешь сдохнуть, и то не выйдет. — Знаешь, есть желания, которые очень сложно побороть. И пока ты чего-то не сделаешь, ты не успокоишься, — продолжает Чонгук. — Так что я не смог побороть свой интерес. Тэхён сглатывает горечь. Он так давно хочет это сказать. Может, если скажет, то и правда успокоится? Перестанет гробить собственную жизнь, съедет в другую квартиру, найдет какого-нибудь парня, с которым будет хотя бы не холодно. Чонгук шелестит страницами, а Тэхён говорит в открытое окно, как на духу, не думая: — Я люблю тебя. Пепел с сигареты осыпается на руку. И даже не страшно, что в ответ тишина. Не существует таких значений, которые дали бы понять, сколько раз Тэхён прокручивал этот момент в голове. — А теперь, — хрипит он, — выйди отсюда нахуй и закрой за собой дверь. Потому что если сорвется, то не при Чонгуке. Облегчение. Какое же это облегчение. Мурашки щекочут кожу, ток — кончики пальцев. Всё тело — зефиром. Крест сброшен. Сизифов труд не приносит пользы? Ха-ха. Тэхён мусолил груз заветных трёх слов во всех позах и прокачался в выдержке так, что хоть ядерная война, хоть апокалипсис… По-хер. Плевать. Сердце не дрогнет. Дрожать нечему. Там стальной кулак, облитый кровью. — Это мои? — спрашивает Чонгук, и Тэхён раздраженно оборачивается. Поторопился с выводами. Там — не стальной кулак. Там ничего от стали и ничего от кулака, кроме буквы «а». Там — фарш. Чонгук… Невозмутимый, блять, Чонгук держит страницы скетчбука раскрытыми, демонстрируя пару рисунков: пустые глаза с пушистыми ресницами, руки, сжимающие кровавую тряпку, и усмехающиеся губы. С родинкой, которую рука не поднялась стереть. Тэхён стискивает челюсти. — Верни на место. Чонгук уверенным жестом захлопывает скетчбук, и что-то внутри вздрагивает. В его взгляде что-то незнакомое, напоминающее гнев, раздражение и даже желание собственными руками выбросить Тэхёна в окно. — Почему ты, — чеканит Чонгук, — открываешь свой рот только для того, чтобы покурить, нажраться в хлам и выдать какую-нибудь херню, о которой тебя никто не просит? Молчать, — отрезает. Как лезвием по свежим швам. — Это был риторический вопрос. Сейчас прозвучит не риторический. Как давно? — Тебя по губам за такие слова не отшлепают? — Ты, наверное, не расслышал, — обманчиво спокойно. — Как. Давно. Тэхён хочет ощетиниться, но сглатывает: — Давно. — Ты мазохист? — У тебя нет права злиться, — скалится Тэхён, а Чонгук вскидывает брови. — И у кого оно есть? Видимо, у тебя? Наверное, из-за того, что за всеми твоими просьбами сходить нахуй я не уловил намёка, — он усмехается. — Прости, но слишком тонко. — Тебя… — Да. Волнует. Да, я хотел бы это знать. Потому что ты мой друг, и я не хочу наблюдать за тем, как ты гробишь свою жизнь из-за выдуманных тобой же проблем. — Слушай... — Закрой рот, я не закончил, — спокойным тоном говорит Чонгук. Как будто читает сраную лекцию. — Нет, я не влюблён в тебя, но ты меня… привлекаешь. Нет, я не гей. Я бисексуален. Мне важнее то, что из себя представляет человек, а не то, что у него между ног. Да, ты мне симпатичен. Как давно? Всегда был. То, что ты гей, я узнал недавно, когда ты сам об этом сказал в порыве своего очередного… Не знаю чего. И я понятия не имел, что ты влюблён в меня, поэтому злись на себя. Да, я хотел бы попробовать вступить с тобой в отношения. Нет, это не акт милосердия. Мне этого хочется, потому что я знаю, какой ты человек на самом деле, и иногда мне просто приятно провести с тобой время. Видишь? Это несложно. Вот так люди решают возникшие проблемы. Они говорят об этом. Чонгук протягивает скетчбук, на который Тэхён смотрит воспаленным взглядом, не моргая. Всё, чего он сейчас хочет, так это броситься в ноги. Унизиться, заскулить, завилять хвостом, взвизгнуть от скрутившей боли, потому что Чонгук хотел бы быть с ним в отношениях. — Четыре года… — не голос, а скрип несмазанных петель. Чонгук подходит ближе, и Тэхён сглатывает, глядя ему в глаза. Он видит себя в зрачках: пока молодого, не сморщенного. Не того Нёхэта из идиотской сказки. — Ты был таким не все четыре года. Бум. Правдой в лоб, как кирпичом по витрине. Тэхён знает. Не помнит, когда началось помешательство. Не помнит, когда перешел черту, как начал пить, чтобы забыться. Не знает, когда впервые увидел на дне собственных глаз затаившиеся боль, ненависть и ревность. Эти твари ждали, чтобы наброситься разом. Стадный инстинкт есть даже у чувств. Тэхён не любил Чонгука все четыре года, но знает, что любит его сейчас, в этот момент, в этой тьме, в этом холоде из-за открытого окна. В этом аду, в квартире на втором этаже, которая, в общем-то… Сейчас уже не может казаться адом. — Я знаю, что ты умеешь нормально разговаривать, — Чонгук хмыкает. — Не пытайся меня обмануть. Дно оказалось небом, в которое не страшно падать. Желудок делает сальто. — Я тебя… — шепчет. — Не ненавидишь? — Я тебя, блять, люблю, — заполошно. Почти вдребезги от настоящего облегчения. Потому что Тэхён сказал это не в окно, ветер не подхватил слова. Не растрепал, как собака — игрушку. Тэхён сказал это, глядя Чонгуку в глаза. И не нашел в них отвращения. Эти глаза заинтересованно просканировали душу или то, что от неё осталось. Взгляд коснулся сердца, на секунду остановил, чтобы в этой тишине Тэхён услышал собственное сбитое дыхание и почувствовал, что он жив. Чонгук откладывает скетчбук и касается плеча. Одного, второго, да хоть третьего и десятого. Если бы их была тысяча, Тэхён подставил бы под прикосновение каждое. Чонгук обнимает, берёт в кольцо рук, прижимаясь грудной клеткой. Чонгук кладёт ладонь на затылок, прижимает к себе. Чонгук здесь. Касается, трогает. Он, блять, обнимает. Так крепко, что Тэхён тонет в его мышцах, теле и запахе. Вот он, да? Рай. Он такой? Теперь понятно, почему люди каются в грехах и исповедуют христианство. Когда ты чувствуешь Бога, ощущаешь его прикосновение, то этот мир не кажется таким уж поганым местом. Тэхён заставляет руки шевелиться и на пробу касается спины Чонгука. Ведёт ладонями по хребту прямо к лопаткам, надрывно и тяжело дыша. Прижимается лбом к его плечу, а в голове — тишина. Впервые за чёрт знает сколько месяцев, лет, декад, столетий. Настоящая. От неё жжет в глазах, горле и мышцах, потому что Чонгук гуляет ладонью по спине. В нём силы, как в земном ядре. Он ведь может уничтожить всё живое, сказав, что все слова были неудачной шуткой. Но вместо этого позволяет быть частью экосистемы. Гребаный мессия. Титан, ниспосланный на планету Земля. Имея в руках безграничную силу, не уничтожает, а спасает. Тэхён рад, что Чонгук не злодей. Потому что злодеем он был бы непобедим. Тэхён поднимает голову с плеча, и они соприкасаются носами, почти касаются губами. И Тэхён тянется, тянется, тянется, но Чонгук накрывает его рот ладонью. Почти похоронное молчание, в котором мерещится жалобный всхлип. Чей это? Кто воет? — Может, хочешь ещё что-нибудь сказать? — предлагает Чонгук. Точно. Это гордость вопит. Тэхён наступает ей — себе — ногой на горло. Сейчас не до этой твари. Нет никакого «либо» и «либо». Тут можно только открыть рот и искренне сказать: — Прости за то, что веду себя, как мудак. Я хочу… — Тэхён сглатывает: «Поцеловать», «тебя». Кидает взгляд на губы. Смотрит в глаза. До тошноты банальная мечта. Чонгук касается большим пальцем его нижней губы, приближается. Целует. Одним движением стирает всё, что было «до», встряхивая внутренности. Кто-то до него пах алкоголем, табаком или закусками. Желанием на один вечер, извращением и гнилью. Кто-то был похож причёской, кто-то — телосложением, кто-то — голосом. Но никто не был Чонгуком. Они все были даже не копиями, а очередными неудачными попытками заглушить здравый смысл. Эта падла не уставала напоминать о том, что Чонгук дома. Чонгук спит. Он не здесь. Не с тобой. Все эти люди — не он. И никогда не будут. А теперь Тэхён знает, как Чонгук целуется. И вряд ли сможет жить, как прежде, делая вид, что ничего не было, если что-то пойдёт не так. Чонгук и нежный, и грубый, и кто-то в этом мире, помимо Тэхёна, знает, как он целуется. И этот поцелуй отпечатывается на губах, на подкорке. Рунами удачи — на костях. Чонгук раскрывает его губы своими, и Тэхён следует за ним. Чонгук вплетает пальцы в волосы на затылке, направляет, и Тэхён просто делает то, что он хочет. Чонгук касается языком языка, и Тэхён ведется на его опытность в поцелуях, как девственник. Внутренности скручивает от желания. Под тканями не органы, а морские узлы из канатов, и они рвутся, рвутся, рвутся: хлещут по костям и отбивают то, что осталось. Чонгук отстраняется, а Тэхён снова тянется к нему. Навстречу, ближе и сквозь. В этот раз не может опустить голову и избежать позора. Запретный плод вкушен. И он лучшее, что только существует в этом чёртовом мире. Потому что когда Тэхён снова впивается в его губы, Чонгук не отталкивает. Потому что когда Тэхён врезается в его тело своим, Чонгук прижимает ближе. Счастье в мелочах? Тэхён перегрыз бы горло тому, кто назвал бы этот поцелуй мелочью. Это апогей его существования, и лучше уже не будет. Гасите свет. Отключайте мир.

***

Чонгук листает скетчбук, пока Тэхён почти весь лежит на нём, прислонившись ухом к груди. Слушает спокойное сердцебиение, шелест страниц, отвечает на вопросы, не щетинясь. Возможно, первый раз в жизни ведёт себя, как человек, а не как озлобленный пучок мяса и крови. — Какие планы после выпуска? — спрашивает Чонгук. — Тебя… — спотыкается о собственные слова. Какая ж тупая привычка. — Выжить. — К слову. В твоём лексиконе ведь есть такие слова, как «спасибо», «пожалуйста», «приятного аппетита», «доброе утро» и «спокойной ночи». Как насчет того, чтобы использовать их время от времени? Тэхён поднимает голову, и Чонгук убирает от лица скетчбук, чтобы заглянуть ему в глаза. Вскидывает брови. — Я не прошу тебя меняться, — продолжает Чонгук. — Но время от времени хотелось бы слышать что-то человеческое. Хотя бы на день рождения в качестве подарка. Как ты на это смотришь? Тэхён ложится обратно. — Мой поганый рот на такое не способен. Чонгук нахально усмехается. — На что же он тогда способен? Не поделишься? — Быть закрытым по возможности. И снова насмешка. Вкусная, наглая. Тэхён знает ее, как свои пять пальцев. Он с этой эмоцией от Чонгука в тесных отношениях последние четыре года. Чонгук поворачивается на бок, вынуждая Тэхёна лечь рядом, и упирается локтем в матрас, нависая сверху. Смотрит. Сканирует. Касается натянутых нитей, играя с вибрацией тела. Тэхён подается вперёд, но Чонгук отстраняется. Молчит зараза. Сверлит, сверлит и сверлит. Тэхён снова подаётся вперёд, Чонгук — от него. Буквально вчера Тэхён признался ему в любви. В юбилейный сотый раз поклялся в этом лично себе. Снова вперёд. Снова отказ. И что это за херня? Испытание на прочность? Под рёбрами вопит, умоляя о близости. Об одном сраном поцелуе. Чонгук чуть склоняет голову, вздергивает бровь, намекает. На что намекает? Да ладно. Скотина. Тэхён ненавидит его. Любит так, что ненавидит. Стискивает челюсти. Цедит: — Спасибо. Пожалуйста. Приятного, блять, аппетита. — Меньше агрессии. И цедит: — Спасибо. Пожалуйста. Приятного…. — Меньше. — Спасибо, — почти рычит: — Пожалуйста. Чонгук, сощурившись, отмеряет пальцами «ещё меньше». Тэхён откидывается головой на подушку. Первый круг ада — безответная любовь. Девятый — взаимная. Но с дьяволом. — Я тебе кто? Цирковая собачка? Чонгук на секунду улыбается уголками губ. Настаивает? Нет. Он просто, зараза, смотрит, терпеливо ждёт. В этом ему нет равных. Тэхён прикрывает глаза. Выдыхает: — Пожалуйста. Если останется без дозы — сдохнет из-за дисфункции органов. И никакого «долго и счастливо». Никакого «навсегда». Никакого «умоляю, не бросай меня, давай поговорим». Когда Чонгук касается его губ, Тэхён тут же раскрывает рот, впуская. Притягивает за шею, за невидимые нити. Чонгук на вкус, как любимый кофейный маффин. И Чонгук не перестанет сверлить взглядом, если за то, что он сделал, не услышит: «Спасибо». Не выполнит просьбу, если не услышит: «Пожалуйста». Супер. Зашибись. Не жил хорошо, нечего и начинать, да? Тэхён, всю ночь и всё утро провозившийся с рисунком для выставки, заходит на кухню только в обед. — Приятного аппетита, пожалуйста, спасибо, хорошего дня, — перечисляет. Цирковая собачка. Наливает воды в стакан, выпивает. — Доброго, блять, утра и спокойной сраной ночи. Возвращается в комнату и спит как младенец. Юнги с набитым ртом бормочет: — Это чё было? Хосок пялится в кухонный проход и переводит взгляд на Мина. Чонгук же спокойно отпивает чай, усмехаясь в кружку. — Охренеть, — кидает Юнги, возвращаясь к еде. Тэхён просыпается ближе к вечеру. Заходит на кухню. Чонгук, стоя у плиты, кидает взгляд в его сторону, улыбается будто с издевкой, но довольно. И пусть улыбается, как хочет. Пусть режет углами губ и взглядом, скользнувшим в сторону гостиной, где Хосок рубится в приставку. Пусть пробьет грудную клетку и обнимет сердце своими тёплыми пальцами. Нет в этом мире вещей, которые Тэхён мог бы запретить ему. Теперь каждый раз, когда они видятся, единственное желание — прикоснуться. К рукам, спине, плечам, шее. К сердцу. Оно хоть на секунду ускоряет темп при виде Тэхёна или заведено на копирование сраной секундной стрелки? Бездушной и статичной. А Тэхён ведь снова бросает курить. Бросал. Потому что несмотря на их вечернее времяпрепровождение, Чонгук продолжает заниматься репетиторством. В универе люди слетаются на него, как осы на мёд. И Тэхён почти каждый чёртов день наблюдает одну и ту же картину. Сегодня лишь немного другую. Сегодня какая-то девчонка, подружка Инхи, смеётся, светит перед Чонгуком своими белоснежными зубами. И касается плеча. Тэхёна встряхивает. Чонгук смотрит на него с прищуром. Тэхён делает шаг к выходу, чтобы сбежать в курилку, но Чонгук манит пальцем. И Тэхён впервые в жизни обедает в компании из восьми человек, шесть из которых — девушки. И впервые возвращается домой не один, а с Чонгуком. — Ты, наверное, не знаешь, сколько девушек из моего окружения интересуются тобой, — говорит Чонгук уже дома. Тэхён решил помочь ему с ужином не ради приличия. В нём вообще нет ничего приличного. Только голодный взгляд, бесконечно направленный на Чонгука, который стоит рядом и больше командует, чем делает. Он слышит его слова, но не сразу улавливает суть. — Передай им мои соболезнования. — Меня часто спрашивали, есть ли у тебя девушка, — вроде просто и буднично, но… Нет. Не буднично и не просто. Чонгук улыбается, отпивая чай, пока Тэхён, оторвавшись от нарезки овощей, пялится на него. Чонгук улыбается. — После того, как ты мягко намекнул Инхи о своей ориентации, вопросов стало больше. Кое-кто пустил слух о том, что мы встречаемся. Как гром среди ясного неба. По коже побежали мурашки. Ужас? Всепоглощающий. — Что насчет твоей репутации? Чонгук усмехается, кидая на него взгляд. — Если быть совсем честным, я и пустил этот слух. Он что? — Ты ненормальный? — хмыкает Тэхён, возвращаясь к нарезке. — За почти четыре года я устал от двусмысленных намёков и флирта. Пусть уж лучше они болтают о том, что мы геи. Видишь ли, быть воспитанным не так уж просто, — сплошной намёк. — Я не могу позволить себе посылать людей направо и налево. — Зато я могу. — Я знаю, — Чонгук смотрит исподлобья. — Обращайся. С радостью пошлю кого-нибудь нахуй вместо тебя. И Чонгук вздыхает. Казалось бы. Но дело в том, что потом он тихо смеётся в кружку. — Дипломат из тебя вышел бы отменный. Тэхён снова смотрит на него. Впитывает, запоминает. Тянется к смеющимся губам, как моряк — к сирене. Но Чонгук кидает взгляд на доску. — Ты не закончил. — Пожалуйста, — почти шепотом. По-настоящему волшебное слово. Если бы Тэхён знал, что за ним будет следовать поцелуй от Чонгука, то выучил бы заклинание раньше. Чонгук всегда улыбается на это «пожалуйста», на всякое «спасибо». И целует… Как же вкусно он, блять, целует. Прижав бёдрами к столешнице, зарывшись пальцами в волосы, контролируя градус. Тэхён каждый раз держится за него, как за спасательный круг. Впивается пальцами в одежду, почти под кожу. Была бы воля — царапал бы кости. Чонгук толкается языком в рот, и сегодня он на вкус как чай без сахара. Чонгук мягко прикусывает покрасневшую губу и оттягивает. Чонгук забирается ладонями под футболку, испачканную красками, и играет на рёбрах мелодию для мурашек. Чонгук, Чонгук, Чонгук. Тот самый правильный и воспитанный мальчик целует так, будто нежно трахает. Тэхён, видимо, и правда идиот, раз видит в нём всё только самое хорошее. Потому что правильные и воспитанные мальчики не умеют вот так. Они не напирают, сжимая пальцами кожу до синяков. Они не распускают руки, не давят на оголенную поясницу, чтобы теснее прижать к себе. Они не раскрывают рот шире, чтобы размашисто и мокро поцеловать. Из-за них у Тэхёна никогда не тряслись коленки и не дрожали руки. Даже когда в коридоре открывается дверь, Чонгук, будто специально, прикусывает подбородок, скулу, кожу шеи. Не выпускает. Позволяет Юнги, вошедшему на кухню, узнать их маленький большой секрет. Который, в общем-то, в большей степени только благодаря Чонгуку не то чтобы является секретом, тайной или даже чем-то личным. Тэхён впервые… Когда Юнги пялится на них как олень в свете фар, Тэхён впервые видит удовлетворение в глазах Чонгука. — Ни фига себе, — ворчит Мин. — Вы чем тут занимаетесь? Обалдели, что ли? Тэхён никогда не испытывал чувство стыда, но сейчас жгучий жар опаляет щёки. Потому что даже если Юнги и знал о его ориентации, то при этом никогда не заставал Тэхёна за чем-то подобным. Это личное. Тэхён не болтает о своих партнерах с кем бы то ни было. И будь это не Чонгук, а какой-нибудь парнишка на одну ночь, то Тэхён уничтожил бы его в эту же секунду. Одним взглядом, плохим словом. А плохих слов он знает много. Очень много. И все они бьют больнее камней. Но это ведь Чонгук. Чонгук, которому не стыдно. И это открытие заслуживает Нобелевской премии не меньше, чем открытие динамита. Потому что в мозгу зашипел фитиль, раздался «бум». Чонгуку не стыдно, потому что он сделал это нарочно. Он хотел, чтобы пришедший знал. Юнги уходит в свою комнату, а Тэхён пялится на Чонгука так, будто видит человека впервые в жизни. Его полный недоумения взгляд сложно не заметить. Чонгук услышал немой вопрос. — Ты бы никому не сказал, а я не большой фанат пряток по углам. Может быть, Чонгук не такой уж хороший мальчик. Возможно, он не сильно-то старается казаться правильным. Девчонкам ведь не нравятся ботаны. И Тэхёну не нравятся. И велика вероятность, что образ идеального мужа в лице Чонгука всего лишь игра воображения, потому что Тэхён в него по уши. И по самую макушку, касаясь пятками дна омута. На дне этого омута обитают известные всем, и с чертями Чонгука Тэхён пока только знакомится. Ему даже снится сон, в котором сотни пар желтых глаз уставились на него из темноты. Затаились, ждали. Оценивали. Присматривались. И Чонгук присматривался. Велика вероятность, что Тэхён просто никогда этого не замечал. Не видел и того, как девушки пускают на него слюни. Не слышал, как жужжат Чонгуку в уши о симпатичном соседе. Не обращал внимания на людей и не придавал значения своей популярности среди женского пола. Тэхён всегда был в своём собственном мире. Не водил дружбы с одногруппниками, курил в одиночестве, обедал один, существовал сам по себе. Ему никогда не были интересны скопления биомассы. Он не стремился стать частью социума. При всём этом высоко оценивался преподавателями из-за навыков рисования. Из-за того что глубоко чувствовал искусство. Чонгуку с первого же года обучения было интересно. Иногда он даже слишком много наблюдал, пытался анализировать. Тэхён не поддавался пониманию и со временем стал вызывать немного иные желания. Может быть, под давлением окружающих. Может быть, из-за того, что он действительно был привлекательным. Может быть, из-за того, что Чонгук привык получать лучшее и лучших. И всё же он старался не зацикливаться. Какая-то часть людей считала Тэхёна маргиналом. Чонгук же занимал сторону тех, кто просто считает его… занимательным. За всем мусором, который вылетал изо рта Тэхёна, Чонгук всегда слышал крик. То ли помощи, то ли бессилия. Пытался ли понять? Время от времени. А потом Чонгук стал свидетелем сцены с Инхи. По какой-то причине многое встало на свои места. Чонгук всего лишь решил попробовать, сочинив для него сказку с однозначным подтекстом. И когда Тэхён вломился в его спальню с вопросом: «Как давно ты знаешь?», то даже… Чонгук самую малость расстроился. Внутри всё зудело. Хотелось знать. Кто он? Кто тот человек, который так запал Тэхёну в душу? Тому Тэхёну, которого считают маргиналом. Тому, который иногда и пары адекватных слов связать не может. Тому Тэхёну, который носит в себе хаос и не создан для настолько сложных чувств. И Чонгук узнал, позаимствовав тот самый скетчбук, который у него буквально вырвали из рук. Как если бы Тэхён вырвал кому-то сердце. В одном рисунке Чонгук узнал себя. Точнее, собственные губы. Родинку. И пролистал весь скетчбук, вернувшись к первой странице. И по какой-то причине он испытал… облегчение. В чём-то — восторг, в чём-то — дикую злость. Он ведь и был корнем всех бед. Он, Чонгук, и был причиной бесконечного похмелья. Тэхён признался в любви. Тэхён послал. Тэхён тянулся к нему и вжимался с такой силой, как если бы от этого зависела его жизнь. В один момент он выпускал иголки и шипел, в другой — гладился и тёрся, показывая, где болит. Показывая, из-за кого. Чонгук не стал долго думать. Сделать своим, под себя? Того, кто у всех на слуху из-за несладкого характера? Того, по кому вздыхает добрая часть университета? Того, кем, казалось, невозможно управлять? Чонгук слишком быстро втянулся. И не испытывал мук совести перед кем-либо из окружения за потенциально разбитое сердце. Всё, что он испытывал, даже не пытаясь этого скрывать, так это эйфорию. Тэхён полушепотом говорит: «Пожалуйста». Он говорит: «Спасибо». Говорит: «Я, блять, тебя люблю». И Чонгук, вопреки здравому смыслу, ему верит. Вопреки всему и вся, Чонгук наслаждается дозволенным так же, как Тэхён наслаждается каждым взглядом, прикосновением, поцелуем. Небрежным словом. Тэхён не проявляет чувств, но проявляется в чувствах, когда Чонгук целует его. И реакция его тела лучше любого секса. Тэхён и правда любит. Чонгук же чувствует себя лжецом из-за собственного: «Нет, я не влюблён в тебя». Если он не, то откуда жажда, желание и собственнические замашки? Откуда влечение? Откуда этот взгляд, ищущий Тэхёна среди других? Откуда наслаждение и чувство удовлетворения? Откуда проскользнувшая мысль: «Он что, теперь мой»? Она как забытая купюра в кармане старых джинсов, которую ты случайно нашёл. Эта мысль — как внезапно вспомнить о том, что в холодильнике ещё остался кусок любимого торта. Она пахнет случайно забытым интересом и вернувшимся в жизнь наслаждением. Желанием быть. Чувствовать. Влюбленностью? Абсолютной. Чонгуку не стыдно раздеть правду. Она бы понравилась Тэхёну голой. Просто Чонгук не спешит, наслаждаясь прелюдиями. Когда он ловит Тэхёна посреди коридора и зовет на обед, то тот раздраженно закатывает глаза. Не из-за Чонгука, а из-за его «хвостиков» в виде женского батальона. Ощущение, будто окружившие его пытаются осадить крепость. Стреляют глазками, шлют письма с угрозами-улыбками. Засылают шпионов. Плодятся, как тля, потому что с каждым днём их все больше. Тэхён отказывается от перспективы перегрызть горло какой-нибудь брюнетке и обедает один. Но потом снова возвращается домой не в одиночестве. Чонгук внезапно говорит: — Скоро это всё закончится. Тэхён напрягается, кидая взгляд в его сторону. Чонгук расслаблен. Усмехается. Он игриво поддевает Тэхёна за подбородок, встряхивая мозги. — Я устроюсь на радио на полную ставку и перестану заниматься репетиторством, — успокаивает Чонгук. Что Тэхён чувствует по этому поводу? Гребаный восторг. Безграничный и всеобъемлющий. Он уже и не помнит, когда последний раз расслаблял плечи. Видимо, Чонгук уловил эмоцию во взгляде, потому что улыбнулся. Не так, как улыбается своим ученикам, преподавателям или одногруппникам, а так, будто был уверен, что Тэхёну это понравится. Понравится — не то слово. Когда порог их дома перестают обивать ученики Чонгука, Тэхён оказывается на седьмом небе. Тишина. И душевный покой. У них всё неплохо складывается. И дело не только в отсутствии потенциальных соперников. Чонгук, оказывается, и правда не самый правильный мальчик. Он может не спать до утра, лёжа в постели Тэхёна. Может выводить пальцами невидимые узоры на коже, может заставить сходить по себе с ума ещё сильнее. Потому что ему не всё равно. И эти отношения — не акт милосердия. И когда Тэхён видит, что Чонгук по-настоящему им заинтересован, то слетает с катушек. Он видит улыбки-ухмылки и — как это вообще возможно? — желание. Каждый раз, когда наступает утро, то становится страшно. Вдруг сладкий сон? Вдруг окончательно поехал крышей? Но вот он Чонгук, поблизости. Спит, подложив под голову руку. Тэхён взглядом очерчивает узоры татуировок, повторяет пальцами: всегда над кожей, не касаясь, чтобы не разбудить. Чтобы не спугнуть сон идола. Он ведь, должно быть, страшно устал делать жизнь Тэхёна выносимой. Чонгук разрешает себя рисовать. Тэхён часто берется за скетчбук, который продолжает прятать. Привычка. Еще сонный он сидит на стуле у кровати и делает набросок, на котором Чонгук укрыт его одеялом. Рука помнит изгибы и формы. Помнит о шраме на щеке и о родинке под губой. Тэхён мог бы нарисовать его с закрытыми глазами. Чонгук смотрит прямо, даже когда просыпается, будто и не спал. Щурится, знает, молчит о возможной одержимости Тэхёна, которая переходит все моральные границы. Если бы Тэхёну было стыдно, он бы не ответил на взгляд. Не вложил бы в протянутую ладонь скетчбук. Не залез бы под одеяло, не прижался бы к горячему телу, не уткнулся бы носом в голое плечо. Если бы Чонгук был против, он бы не усмехнулся, разглядывая набросок. Не остался бы в постели, не сыграл бы пальцами на выступающих рёбрах и не опустился бы с поцелуем на шею. Чонгук мог бы сделать целое ничего. И был бы прав. Потому что ничем Тэхёну не обязан. Из-под подушки раздается звук. Одно смс: «Встретимся сегодня вечером?» Чонгук без зазрения совести и с явным интересом уставился в экран. — Кто это? «Кто-то, кто похож на тебя», — правда номер один. — Не знаю, — и номер два. Тэхён не помнит и половины имён, не помнит лиц и голоса. Копии. Замена. Лекарство от одиночества. Будто это всё происходило не с ним. — Но номер подписан. Тэхён удаляет сообщение и блокирует контакт. — Бывший? — Чонгук подпирает висок рукой, глядя на Тэхёна. — У меня нет бывших. — За столько лет ни одного? — усмехается. Будто специально. — Как же так? — Ты. И это становится ответом на всё. Кто-то другой мог бы посчитать это упреком. Чонгук на это только задумчиво улыбается, как будто весь гребаный мир вертится вокруг него. И Тэхён не может этого отрицать, потому что его мир уже давно вертится только вокруг Чонгука. Они оба чтят традиции и продолжают играть на желания. В какой момент стирается грань? Наверное, в тот, когда Чонгук, располовинив персонажа Тэхёна, говорит: — Расскажи о своей семье. Тэхён выдавливает: «Ты и так всё знаешь». Отец откупается деньгами, а матери никогда не было до него дела. Несчастное, брошенное дитя, которое хочет, чтобы его любили не за что-то, а за то, что он просто есть. Банально. Или же грань стирается в тот момент, когда Тэхён, оторвав руки персонажу Чонгука, хрипит: — Я не хочу, чтобы это закончилось. Без контекста и объяснений. Или же она окончательно стирается в тот момент, когда Тэхён принимает душ, а Чонгук стучится в дверь. — Пять минут. Этого бы хватило, чтобы одеться и выйти из ванной, но Чонгук, придержав одно из победных желаний, просит открыть дверь, а затем запирает её за собой. Трагедия или комедия? Тэхён искал похожих на одну ночь, а получив оригинал, не мечтает с ним о самом примитивном. Не хочет заниматься с Чонгуком сексом. До слёз смешно. Или же просто до слёз. Без всяких там «смешно». Он хочет заниматься любовью. Его устроит и невзаимная. Но всё, что делает Чонгук, не укладывается в голове. Когда невзаимно, так не смотрят. Не наслаждаются. Не получают от этого удовольствие. Чонгук сканирует взглядом полуголое тело, подходит ближе, облизывает уголок губ, будто перед ним не тот по уши влюбленный сосед-идиот, а вкусный десерт. Сердце в груди забилось, как канарейка в клетке. Когда Чонгук пропускает ещё мокрые волосы сквозь пальцы, Тэхён впервые в жизни чувствует себя в безопасности рядом с человеком, который откровенно им заинтересован. Впервые, блять, в жизни. И он тянется, тянется, тянется, чтобы столкнуться губами и грудью. Чтобы врезаться в Чонгука на полной скорости, как смертник — в бетонную стену. Тэхён, прикрыв глаза, выдыхает в поцелуй, который выходит небрежным и смазанным. Скользит губами по щеке Чонгука, размазывая жар. Срывается с цепи. Нужен был всего лишь толчок. В омут. К чертям. Говорят, нужно представить, что ты стоишь спиной к пропасти, а тебя за руку держит человек. Так ты поймешь, готов ли ты ему доверять. Даже если Чонгук отпустил бы, Тэхён бы никогда не посчитал это предательством. Он ведь тоже не стал бы себе помогать. Чонгук обнимает ладонями за шею, возвращая к поцелую. Скользит языком между губ, вдыхает в себя всю мирскую печаль, сосредоточенную в одном человеке. И Тэхён перед ним — тряпкой. Растекшейся лужей. Когда Чонгук отстраняется, то Тэхён жадно глотает воздух, потянувшись снова к нему. Но Чонгук, обняв его лицо ладонями, останавливает. И разглядывает. Будто видит перед собой кого-то другого. Когда Тэхён открывает глаза, то хочет провалиться сквозь землю, в самый ад. В то место, где дьявол знает о наслаждении. Думает, что знает. Теперь Тэхён тот, кто знает об этом побольше. Потому что Чонгук смотрит, изучает. Оценивает? Плевать. Что это за эмоция? Как люди называют эту дрянь? У Чонгука во взгляде гребаная нежность. Как будто видит насквозь. Как будто он видит ошметки внутренностей и разодранное в клочья полотно, которое принято называть душой. Будто всё-всё понимает. И Тэхёну какого-то чёрта становится от этого легче, хоть и не отменяет внутреннего шока. Серьёзно? Нежность? Для него? Это так красиво. У Чонгука, оказывается, большой диапазон эмоций. Он смотрит мягко и глубоко, будто ностальгирует, перебирая старый фамильный хлам. Эмоция сменяется на желание. Руки запрокидывают голову, губы целуют дернувшийся кадык. У Тэхёна вздрагивают руки, сердце. Вздрагивают углы губ в болезненной улыбке. Чонгук ведёт носом от шеи до уха, шепчет: — Я тоже не хочу, чтобы всё это закончилось, не успев начаться, — как обухом по голове. И бесконечное облегчение. Чонгук тоже хочет. Тэхён впивается пальцами в его плечи, притягивает к себе, врезается, зарывшись пальцами в волосы. Чувствует поцелуи-укусы на плече, язык и мягкие губы. Слышит вдох, чувствует горячий выдох. И всё это просто. Гребаный. Сон. Потому что в этой жизни Чонгук никогда не сказал бы: — Я в тебя тоже, — почти мурчание, наполненное удовольствием. Больным. Даже по меркам Тэхёна. А о «больном» он знает всё. Чонгук ведёт ладонями по спине, забирается пальцами под полотенце, роняя на пол. Гуляет руками по коже, покрывшейся мурашками. Тело отзывается дрожью на каждое движение. Плавное, резкое, невпопад — неважно. Как будто Чонгук ищет место, куда бы пристроить руки. И находит это место повсюду. Тэхён дрожащими руками снимает с него футболку. Ищет поцелуй — находит. Чонгук скользит ладонью вдоль позвоночника, надавливая пальцами на выступающие косточки. Пересчитывает — почти играет на клавишных: до диез, си бемоль, глиссандо. Замирает на пояснице не для того, чтобы спросить разрешения, а чтобы вжать в себя. И опускает ладонь ниже, сжимая ягодицу. Руки Тэхёна повсюду на его теле в ответ, пальцы впопыхах развязывают шнурок штанов, стягивая их к бёдрам. Он как оголодавший, дорвавшийся до шведского стола. Всё самое вкусное — его. Тэхён никогда не хотел кого-то настолько. Ни одного из тех, что были. Всё было не то и всё было не так. Но вот он Чонгук. Чонгук, который раздвигает ягодицы. Чонгук, которому не бывает стыдно, который уверен во всём, что делает. Чонгук, который разрывает поцелуй, чтобы сплюнуть на пальцы. Он же, вводя один в Тэхёна, наблюдает за его выражением лица. Тэхёну никогда — никогда — не было стыдно за что-то подобное. Он никогда не краснел из-за взгляда глаза в глаза, чувствуя, как возбуждается от плавных толчков рукой. Он никогда в жизни не чувствовал такого сильного желания. Тэхён почти на ощупь находит под раковиной смазку. Чонгук врезается в спину будто с разбега, смотрит через отражение. Тэхён — тоже. И в его собственном взгляде впервые столько эмоций. Руки Чонгука на теле и между ног — почти нирвана. Плечи горят от поцелуев. Ощущение влажных губ впитывается под кожу, царапает кости, высекает: «Хочу» и «тебя». Ставит точку. Постскриптум: «До смерти». До самой, мать его, смерти. Тэхён касается члена Чонгука через белье и сам вздрагивает от ощущения пальцев внутри. И он горит, горит, горит. Соберите пепел в урну, добавьте Чонгуку в кофе. И чтобы выпил. До дна. Ему можно. Нет, не так. Только ему и можно. Тэхён втягивает воздух сквозь зубы. Оказывается, так дышат не только когда физически больно. Так дышат, когда пытаются сдержать что-то внутри. И это что-то — опасное. Не для всех. Тэхён привык не показывать удовольствия. Но в этот раз… В этот гребаный первый раз, которого он действительно хочет, не сдерживает тихий стон. Чонгук припадает губами к шее, толкаясь бёдрами и имитируя секс. И снова, и снова. И Тэхён впервые видит его насыщенный черный взгляд. Не равнодушие и не безразличие. Этот хороший, благочестивый мальчик, стоящий позади, жадно гуляет руками. Хочет собрать кожу. Хочет взять тело. Тэхён не видел такого ни в одном сне. Фантазия была неспособна на подобное, но теперь он запомнит всё. Каждое движение, каждый небрежный поцелуй, оставленный на коже. То, как Чонгук приспускает белье, капает смазкой на поясницу и между ягодиц. То, как он вжимает в себя, входя медленными движениями. Как шумно выдыхает в сгиб плеча и шеи, замерев внутри. Тэхён хватается за раковину одной рукой, второй — душит кисть Чонгука, обнявшего его поперек живота. И изо всех своих сил старается быть тихим. Негромким. Таким, будто его и вовсе здесь нет. Боится спугнуть мираж? Еще как. Чонгук двигает бёдрами — Тэхён прикрывает глаза, поджимает губы. Чонгук ускоряет темп, и Тэхён не знает: он мёртв или всё же жив? Ведь там наверху никто не выписывает всяким мудакам, вроде него, порцию удовольствия, а в аду подобные пытки наслаждением и не практикуют: слишком хорошо для того, чтобы быть наказанием. Чонгук толкается в него, и Тэхён мычит, сдерживая стон. Чонгук давит на скулы, заставляя приоткрыть рот, входит одним движением, и Тэхён несдержанно стонет. Заодно перестаёт понимать, во что вляпался. В кого. За что. И почему. Чонгук не такой, каким был в воображении. Он, блять, лучшее, что случалось в этой жизни. Он крепко обнимает, прижимая к себе. Он трахает так, что это даже похоже на занятие любовью. Он целует плечи, шею, скулы, добирается губами до самой сути. И всё внутри оживает. Это не мираж. Не сон. Вот Чонгук в запотевшем отражении, вот его руки на теле, его сбитое дыхание, жадный взгляд. Будто он… Будто он хотел этого не меньше. Будто он хотел этого даже больше. Тэхён пытается запомнить расположение тел, положение пальцев на коже, чтобы нарисовать. Под подушечками — красная кожа, на груди — стекающая капля пота. В глазах — почти звездочки. Как во всяких беспонтовых мультиках рейтинга «0+». Тэхён бы нарисовал безликого себя в лапах любимого. Зверя. Он не знал эту сторону Чонгука, но догадывался. Всё, за что берется Чонгук, делается идеально. В чем-то даже слишком, потому что у Тэхёна подкашиваются колени.  Возбуждение в паху сжимается до размера атома. Расщепление. Оргазм — ядерным взрывом. Стон — почти криком о помощи. Только вот тех, кто получает удовольствие, не принято спасать. Тэхён дрожащей рукой стирает влагу с зеркала, чтобы не только слышать, но и видеть. И Чонгук кончает в него, опалив ухо горячим выдохом. Таким, что на нём можно было бы вскипятить воду. Он всего лишь скользнул пальцами по животу, а у Тэхёна повсюду мурашки, следы его рук, красные борозды под кожей. И если бы был шанс начать жизнь заново… Если бы был шанс изменить что-то в прошлом, то Тэхён, не задумываясь, начал бы со дня их встречи. И вместо того, чтобы отравлять самому себе жизнь на протяжении четырех лет, начал бы их с Чонгуком знакомство с самого глубокого поцелуя.

***

Как-то так вышло, что Тэхён в один миг стал… счастливым? Может, это был и не миг, а целая череда событий. Незаметных глазу, маленьких, но чертовски тяжелых для переваривания. Когда закончилась учеба и началась «взрослая» жизнь, Тэхён понял, что ни черта он не взрослый. И дело не в цифрах. Изначальный план был прост: страдать из-за неразделенной любви до отказа печени. Теперь же он обязан думать о будущем, потому что: — Повторяю, — ворчит Юнги. — Ванная общая. И вот это всё, — отчитывает, как подростков, — чтобы было в последний раз. У вас есть комнаты. И если я хоть раз увижу чью-то голую жопу на обеденном столе… Чонгук усмехается, а чуть позже перед сном говорит: — Если бы я увидел тебя на обеденном столе, у меня бы разыгрался аппетит. Он всегда что-то говорит. И Тэхёну почти всегда нечего на это ответить. — Ты ведь глубоко чувствуешь искусство, — от Чонгука это даже не вопрос. Утверждение перед тем, как заставить волосы встать дыбом. — Попробуй понять. Ты как мрачная музыка, — всегда с придыханием. Всегда с каким-то восхищением, которое сам Тэхён выражает рисунками, а не ртом. Или же: — Ты — и яд, и покой, — током под кожей. Или: — Ты — хаос. И его руки в этот момент всегда где-то на теле: обнимают, прижимают, вплетаются. Идеально вписываются повсюду. Всё, что Чонгук говорит и делает, — святая истина. Тэхён не идиот, чтобы спорить с ним по поводу чувств. Можно или наслаждаться моментом, или биться головой о стену из-за того, что ты не достоин быть любимым. Тэхён, как известно, никогда не был хорошим мальчиком. Муки совести? Для простых смертных. А он ведь хаос, мрачная музыка и покой. И пока это нравится Чонгуку… Пока Чонгук смотрит на него с улыбкой, беспокойством или желанием. Пока Чонгук готовит его любимый луковый суп, пока говорит, что он в Тэхёна тоже, пока гуляет носом по щеке, а руками — по телу… Пока это всё есть, Тэхён живёт. Это всё, на что он способен, хоть это и далеко не всё, чего достоин Чонгук. Тэхён очерчивает пальцами его скулу, подушечками — губы, которые рисовал бесконечное количество раз. Не скрывая. Теперь можно. Теперь можно. Можно вырисовывать татуировки, можно не мять листы со сплетенными пальцами. Чонгук может быть теперь повсюду: и узнаваемым на рисунках, и живым воплощением в его комнате. Как там? Венец эволюции? Чертовски верно. Теперь Тэхён может в любой момент — абсолютно в любой — шепнуть: — Я тебя люблю. Без агрессии и концентрированной ненависти к самому себе. И Чонгук на это всегда улыбается, всегда смотрит в глаза, копается в душе, перебирает внутренности. Знает. У него тоже есть чувства. И его сердце всё же не заведено на копирование сраной секундной стрелки: оно бьется под ладонью Тэхёна так бешено, будто Чонгук пробежал марафон. Чонгук остается недоступным для всех. Сплошные дежурные улыбки, благодарности отведены до автоматизма. Абонент недоступен, перезвоните позднее. Зато для Тэхёна он всегда здесь, рядом. И это уже какой-то совсем другой мир за пределами пространства и времени. Потому что в этом мире, в котором Тэхён оказался, он ощутил то самое счастье. Даже если Чонгук и приручил, он даёт то, чем Тэхён болел столько лет: и погладит за ушком, и пальцами — над самым сердцем. И даст вкусняшку — поцелуем по обветренным губам Тэхёна. И пустит его на кровать. И будет, блять, любить. Теперь уже наверняка — до вывернутой изнанки.