Наказание за ошибки

      Джисона душат. Ветви колючего терновника обвиваются вокруг его шеи и душат с невероятной силой. Они будто играются с ним, давая возможность иногда вздохнуть. Стоит ему набрать в лёгкие побольше воздуха, тиски снова сжимаются, болезненно впиваются в кожу, оставляя глубокие кровоточащие раны от шипов. Он закашливается; кажется, ещё секунда, и он потеряет сознание от недостатка кислорода.       Глаза печёт. На них будто что-то брызнули, что-то кисло-острое, что заставляет их безостановочно слезиться. Хочется закрыть их и больше не открывать, но так словно становится в разы хуже. Джисон знает, что упадёт, если закроет их хоть на секунду, несмотря на то, что они невыносимо болят. Хочется выцарапать их, сделать что угодно, лишь бы не чувствовать этого дискомфорта, закрыть их и больше никогда не плакать.       В груди ворочается что-то тяжёлое и горячее, будто его лёгкие раздуваются, как воздушный шар, что увеличивается и давит изнутри на грудную клетку, грозясь выломать рёбра. Хочется унять эту боль. Хочется не чувствовать эти обжигающие спазмы.       Этот шар поднимает к горлу тошноту, которая встаёт там комом и никак не проходит. Хан жадно глотает воду, выпивая всю бутылку за раз в надежде, что станет легче. Ему же станет легче, если он проглотит всё, что чувствует сейчас?       Не помогает.       Он дышит тяжело и рвано, будто задыхается. Джисон смотрит по сторонам и не видит ничего за пеленой слёз. Он не понимает, что это. Почему он видит лишь размытые силуэты? Почему фонарь так ярко светит и слепит? Почему он не слышит чужие голоса? Он отстал от ребят?       Во всём?       Он чувствует, что отстаёт от них во всём. Хан больше не видит их перед собой, хотя до этого он шёл за ними, слышал их смех, разговоры, наигранные возмущения и обсуждение расписаний. Он отстаёт от своих хёнов. Чан и Чанбин допоздна сидят в студии, пишут тексты, делают демки, советуются друг с другом и создают крутые треки. А Джисон… Джисон просто сидит рядом, старательно пытаясь проглотить мерзкий кусок чувств, возникший в горле.       Холодная волна стыда и разочарования обрушивается на него. Пальцы ледяные, нос замёрз, а в ушах громко шумит снежная буря. Джисон не хочет чувствовать это. Не хочет быть таким, каким видит его собственное сознание.       Разочарование.       Ничтожество.       Бездарность.       Позор.       Никто. Ты – никто.       Хан впивается ногтями в ладони. Физическая боль приводит в чувство. Немного. Даёт ему возможность стянуть с шеи колючие ветки, смахнуть с ресниц режущую глаза жидкость, выпустить из шара под рёбрами воздух. Это помогает на пару мгновений, всего на несколько секунд он чувствует, что с ним всё в порядке. Но острый стыд, что сдавливает его колючей стеной, не отпускает.       Он отстаёт по танцам. То не попадает в музыку, что сам написал, то ногу подвернёт, продолжая танцевать сквозь ноющую боль. То забудет движение, и из-за него останавливают всю репетицию, чтобы заново прогнать хореографию. Джисон чувствует на себе липкие, обжигающие взгляды мемберов, буквально кричащие, что он тянет группу назад. Тот, кто раньше казался самым крутым и дерзким, становится тем, кого не хочется видеть. Тем, кто вызывает раздражённые вздохи, закатывающиеся в недовольстве глаза и отсутствие желания помогать.       Их тренировка заканчивается ужасно. Под её конец Хан чувствует себя растоптанным. Ноги гудят от усталости, голова тяжёлая, а в груди поселилось противное, жгучее чувство тревоги. Он снова всё испортил. Снова оплошал. Снова ошибся и заставил всех начинать сначала. Снова стыд. Снова раздражение, которое можно почувствовать кожей.       Это давит.       Всё давит на него. Он хочет уйти, скрыться ото всех, не ощущать чужие взгляды на себе, не слышать собственную музыку, что режет слух, и топот кроссовок, отдающийся шумом в ушах.       Чан предложил сходить в магазин перед тем, как все поедут в свои общежития. На улице темно, лишь фонари освещают дорогу. Джисон их не видит. Видит только полупрозрачную пелену из слёз, что мешает ему. Он идёт позади всех. Ноги не хотят догонять активных мемберов, а в груди застыло ощущение, что ему не стоит приближаться к ним. Он снова всё испортит, его присутствие отгонит ту приятную атмосферу между ребятами, и им станет неуютно. Неловко. Стыдно.       Он смотрит на дорогу и едва различает проезжающие машины. Сердце в груди ощущается камнем весом в несколько тонн. Хан царапает запястье, чтобы отогнать это чувство, но не помогает. Жжение на коже не избавляет от тревоги внутри. Дорога до магазина кажется слишком длинной, хотя это не так. Джисон пытается сконцентрироваться на своём дыхании, но не может привести его в норму. Отчаянно делает вздохи, будто боится, что терновые ветки снова обернутся вокруг его шеи, лишая кислорода.       Его ладонь скользит вверх по тёплой кофте, но ткань не греет. Пальцы, что кажутся окоченевшими от мороза, хотя на улице всего восемнадцать градусов, ложатся на тонкую шею. Он сдавливает горло ладонью, чтобы не дать тошноте и тревоге вырваться наружу. Подушечками давит на яремную впадину. Это больно, это душит похуже колючих веток, но так он чувствует, что контролирует ситуацию, себя и свои ощущения.       Слёзы скапливаются в уголках глаз. От страха? От боли? От стыда? От чувства собственной никчёмности?       В магазине его обыденно спрашивают, что он будет брать, что хочет пить или перекусить. Это немного успокаивает. Может, не всё так плохо, как ему кажется. Джисон смотрит на плитку под ногами и слышит, как Минхо говорит, что возьмёт им домой любимый сок Хана. Слабая вспышка надежды и совсем бессильная радость чувствуются в груди. Но он не решается что-то ответить, лишь мычит и кивает. Острый ком в горле всё ещё неподвижно стоит на месте.       Ребята расходятся по машинам и Джисон, как на автопилоте, плетётся за Минхо. Ему не хочется идти рядом, не хочется напоминать о своём существовании, потому что именно перед старшим ему стыдно больше всего. Он медленно идёт к машине и думает, что упустил возможность дойти до их квартиры пешком. Словно в знак наказания за свои ошибки. Глаза сами осматривают салон и цепляются за машущего парня на последнем ряду. Он не контролирует свои ноги, они сами спешат к Минхо, как к лучу надежды и света, что озаряет тёмный коридор.       Он садится рядом, но не касается его. Ни ног, ни рук и плеч. Наказание за ошибки. Они едут в тишине и смотрят в окно. Старший иногда кидает взгляды на Джисона. Полные беспокойства? Хан уверяет себя, что ему это кажется, что ему хочется, чтобы на него так смотрели, чтобы его пожалели. Но нельзя. Он не заслуживает чужих тёплых касаний и успокаивающих поцелуев.       Его тянет в сон к концу поездки, но Хан не разрешает себе опустить голову на подставленное, будто специально, плечо. Он прощается с ребятами, пожелавшими спокойной ночи, и снова идёт рядом с Минхо. Тот, держа в одной руке пакет, другой тянется к холодным пальцам Джисона, переплетая свои с чужими. Это согревает.       Они идут, сохраняя молчание. Стоят в лифте напротив друг друга и смотрят в никуда. Заходят в квартиру, тут же расходясь по разным уголкам их дома. Минхо на кухню, чтобы оставить пакет, Джисон в ванную, чтобы помыть руки. Они встречаются в коридоре, меняясь местами. Теперь Хан на кухне разбирает продукты, складывая всё в холодильник и по полкам шкафов, а старший моет руки и переодевается в пижаму.       Они встречаются в общей спальне. Минхо лежит на кровати, что-то листая в телефоне. Джисон смотрит на кровать, на парня в ней, подзывающего к себе. Он медленными шагами идёт по холодному полу. Чем ближе он подходит, тем сильнее оборачивается вокруг шеи и груди вновь появившийся терновник. Стоит ли ему ложиться рядом? Позволять себе обнять Минхо? Заслуживает ли он его объятий?       Хан садится на край и ложится там же, чтобы не было соблазна приблизиться. Старший что-то рассказывает, показывает своих котов, фотографии которых ему прислала мама, говорит, что скучает по ним и обещает, что они съездят к его родителям сразу, как только им дадут отпуск. Джисон не слышит ничего из этого. Смотрит в телефон и не видит пушистых зверьков и улыбки Минхо. В ушах шумит что-то, что отвлекает его внимание, закапывая с головой в мыслях. От этого глаза наполняются слезами, что скатываются на щёки крупными каплями.       — Прости, – шепчет тихо, едва двигая губами.       Горло разрывает, оно чешется изнутри, болит от чего-то острого и мешающего. Нервные сглатывания не помогают убрать поджидающую своего часа тошноту. Ему стыдно за свои очередные, уже надоевшие всем, ошибки. Это чувство дерёт когтями рёбра, оставляя в груди кровоточащие раны.       Минхо видит тонкие дорожки слёз на чужих щеках и убирает телефон. Он кажется спокойным, знающим, как сейчас поступить, но это не так. Джисон долгое время ходил на грани истерики. И всё, что копилось в нём, выходит сейчас. Хан плачет безмолвно. Старший укутывает его в свои объятия, накрывая и защищая от всего вокруг. В его груди плещется волнение, когда он чувствует, как Джисон цепляется за его футболку, одновременно пытаясь оттолкнуть. С его губ срываются тихие судорожные всхлипы.       Джисон жмурит глаза до ярких пятен. Чувствует чужую руку в своих волосах, тёплые губы на лбу, которые не отстраняются, а лишь оставляют поцелуи на каждый его всхлип.       Его мозг бьётся в воплях о том, что он недостоин-недостоин-недостоин. Тело же само тянется к Минхо. К теплу, к крепким объятиям, что не дают ему уйти, к успокаивающему биению сердца под ухом.       — Прости меня, – повторяет, судорожно хватая воздух ртом. – Я снова разочаровывал вас.       — Нет.       — Да. Мне стыдно, что я каждый раз совершаю одни и те же ошибки.       — Мы учимся на ошибках. Это формирует наш опыт.       — А если я весь – одна сплошная ошибка? – младший обмякает, будто пытается переварить новую мысль в голове.       — Нет, – Минхо пользуется моментом и прижимает Джисона ближе к себе. Руками загребает к своей груди, с силой сжимая. – Ты вовсе не ошибка.       — А кто тогда? – хмыкает Джисон, кусая внутреннюю сторону щеки.       — Ты – Хан Джисон. Гениальный композитор, прекрасный танцор, вокалист и рэпер. И ты – человек, которого я люблю, – закрепляет свое предложение крепким поцелуем в висок.       Парень хмурится, пока слёзы, скопившиеся на ресницах, скатываются по щекам. Терновник медленно отпускает его, словно испугавшись соперничать с силой чужих объятий, а шар в груди лопается из-за чужого поцелуя, как от иглы. Джисон шмыгает громко и окончательно сглатывает ком в горле. Моргает быстро, чтобы не дать слезам снова заполнить глаза, он хочет видеть старшего. Его красивые глаза, заломленные в беспокойстве брови, слабую улыбку.       — Врёшь.       — Я никогда тебе не совру, – отвечает на неуверенный голос парня и тычется кончиком носа в его мягкую мокрую щёку.       Джисон жмётся ближе сам, думает, что позволит себе всего пару мгновений побыть в успокаивающем тепле объятий, а потом отстранится. Но мгновение растягивается на две минуты, пять, семь. Хан почти засыпает, зарывшись лицом в шею Минхо. Тот гладит его от макушки до поясницы, целует и шепчет что-то. Это всё ощущается слишком хорошо. Так разве бывает? Заслуживает ли тот, кто вечно ошибается, подобного отношения? Может ли он позволить себе такую вольность? Насколько сильную боль смогут причинить воспоминания об этом моменте? Реально ли всё это?       — Джисони, давай спать? – парень мычит что-то в ответ и ёрзает, уходя от чужого тепла.       Минхо позволяет ему отвернуться, обнять вместо него одеяло и лечь в удобную позу. Старший снова двигается ближе, обнимает со спины, проводит носом по шее и оставляет там поцелуй.       — Сладких снов, – шепчет в загривок и получает в ответ тихое мычание.       Джисон чувствует, как его тело расслабляется. Дышать становится легче, удушающих веток нет на шее, а в груди тёплое молоко разливается. Становится спокойно. Голову не посещают назойливые мысли, руки больше не мёрзнут. Его отпускает.       Перед тем как заснуть, он думает, что в объятиях Минхо не страшно ничего. В них тепло, как под зимним одеялом, и уютно, как дома.       Минхо – его дом, его любовь, его успокоение. Его всё.