Самая темная печаль и самая глубокая ночь

Ты знаешь, как пахнет одиночество? Ты знаешь, как одиночество ощущается под подушечками пальцев? Ты знаешь, как одиночество тушит звезды в глазах? Ты знаешь, как одиночество дышит? Ты знаешь, как одиночество плачет? Ты знаешь, как одиночество омрачает печаль? Ты знаешь, как одиночество прячет свет в безнадежности? Ты знаешь. Я вижу. Я слышу. Я… Я так отчетливо чувствую… Твои глаза — отблеск полного понимания собственной никчемности. Твои глаза — цвет потухшей звезды. Твои глаза — зеркало души, что сроднилась с одиночеством. Ты молча говоришь мне тоже самое. Я молча снимаю с тебя очки и прячу их в передний карман твоей толстовки. Молча нас кутает холод глубокой ночи, пока мы лежим совсем рядом и неслышно вдыхаем тепло друг друга. Тишина, казалось бы, такая громкая, но тоже молчит. Я молча касаюсь твоих онемеших пальцев. Они молча отвечают мне сердцебиением, забившемся в такт с моим. Твои руки — смерть. Твои руки — отчаяние. Твои руки — единственное, что меня спасает. Твои руки нежно обнимают меня, отчаявшегося и умирающего, когда мы сидим у бассейна, что подло забирает наше внимание переливами бездонной ночной глади. Твои губы тоже подлые: нежно греют мои, но до надрывной боли мало. Я знаю, что мы не хотим одиночества, но все равно подло, смешно и глупо противоречим сами себе и больше не касаемся друг друга даже кончиками мизинцев. Мы до истерики противоречивы: то подло забираем, то упоенно дарим друг другу нежность. Мы подлецы. Одинокие, запутавшиеся подлецы. Чувства — это подлость. Время — тоже подлость. Судьба — такая же отвратная подлость. Но самая большая подлость в этом мире — это, конечно же, молчание, одиночество и недосказанность. Твои слезы — потеря. Твои слезы — молчание. Твои слезы — одиночество. Твои слезы — недосказанность. Твои слезы — это тоже одна огромная подлость. Подлость, что ранит душу в самые крылья и вынуждает падать в глубокое-глубокое отчаянье: тебе, конкретно тебе, не помогут ни слова, ни ласка, ни тишина. Будет ли твоим компаньоном я или отчаянние — неважно. Даже если я уйду за тысячи миль, мне все равно до отчаяния будет хотеться вырезать больное сердце, гниющее внутри. Даже если я не застану твоего отчаяния, то все равно комната пропахнет моими слезами. Даже если я останусь и как-то заберу всю твою боль, я все равно отчаянно заплачу. Как я и говорил, твои слезы — тоже одна огромная подлость. Ты — мое одиночество. Ты — мое молчание. Ты — моя подлость. Ты — мое отчаяние. Ты — моя боль. Ты — мои слезы. Ты — мое тепло. Ты — моя нежность. Ты — моя любовь. Ты — мое спасение. Ты — моя нужда. Ты мне необходим. Осеннее солнце сегодня одарило нас радушным теплом. Сейчас, сидя где-то в потаенном лесном закутке, тепло твоих рук снова спасало из лап самого страшного и опасного чудовища. Голубой — холодный цвет. Синий — еще холоднее. Но сейчас — я уверен — они теплее даже долгожданного лета. А твои губы теплее всех вместе взятых батарей общежития зимой. Обжигают. Так больно и жестоко. Так приятно и нежно. Так волнующе и умиротворяюще. И я чувствую тепло твоего сердца. Ты чувствуешь тепло моего. И мы молча растворяемся в необходимом тепле друг друга. Мне правда, действительно необходимо вырваться из омута одиночества и вдохнуть хотя бы немного, даже если чужого, тепла. Но… Перед смертью не надышешься, да? Ты больно целуешь меня. Ты плачешь, но я разделю с тобой твою боль. Моя голова больно стукается об изголовье кровати. Твой всхлип больно режет мои уши, пока я сползаю по сбитым простыням. Ты падаешь в мои объятия и твой лоб больно упирается в мою ключицу. Но что есть боль физическая перед душевной? Ты так больно и, Боже, так отчаянно стискиваешь меня, хотя я же никуда не денусь. Я глажу твою подрагивающую спину и зарываюсь в твои взлохмаченные волосы, но… Совсем, совсем не больно… ...и этой самой глубокой ночью мы снова вместе утонем в самой темной печали, сотворенными одиночеством, молчанием и недосказанностью.