Знаки

Это было совершенно нелепо и не имело никакого объяснения, не имело никакого стимула для того, чтобы происходило так. Кожа Мицки ведь была белой, ровной, чистой, идеальной, как и он весь — досконально созданный своим отцом. Так что такой нелепости было неоткуда взяться. Но тем не менее на его носу и щеках, под глазами темнела россыпь кривых и совершенно выбивающихся из его вида веснушек. И они не исчезали совершенно никак. И Мицки ведь даже загореть не мог, остаться со шрамами, так отчего же эти точки упрямо появлялись? Привлекали к себе внимание, слишком ярко выбиваясь на его светлой коже. Они не исчезали после разных экспериментов, проявлялись, даже если пытаться «сжечь» кожу, нарастив там новую, чистую. Всё равно эти точки появлялись, слишком некрасиво выделяясь на нём. Мицки мало что не нравилось, но эта россыпь веснушек, пожалуй, злила его больше всего, тёмными некрасивыми пятнами покрывая лицо. Но, в конце концов, ему стоило принять реальность и то, что даже отец не может их убрать. Впрочем… тогда это значило, что эти отметины были чем-то более важным? Мицки думал про это после слов отца, и пусть ему не нравились веснушки, но он мирился и чего-то ждал. И говорили ведь, что «веснушки — это поцелуй солнца». Может, у кого-то это было и так, и было красиво, но его точки были слишком тёмными и совсем некрасиво выделялись. И он их не любил, хоть и прекратил пытаться стереть.

***

Боруто пугался, когда это начало происходить. Конечно, было страшно, что ни с чего под его глазами начали темнеть полукруги. Зелёно-синие, страшные, противные, что делали его очень больным. На вид. На деле же тётя Сакура и бабуля Цунаде разводили руками, не находя ничего. Боруто пил много воды, хорошо питался, ел витамины в таблетках, гулял на свежем воздухе, физически занимался, спал по восемь, десять, двенадцать часов, заставляя себя лежать в кровати, а чёртовы синяки по глазами ни на что не реагировали, так и продолжая его уродовать тёмными, зловещими пятнами. Он был, вероятно, здоровее всех в деревне, но страшные тени под глазами делали его самым больным — даже потрёпанный шиноби возвращались домой куда более живее на вид, чем Боруто в своём прекрасном состоянии. Не помогали улучшить вид и крема, всякие компрессы на травах или с лекарствами, и в конечном итоге он дошёл даже до того, чтобы просто закрашивать эти уродские синяки. Правда, даже так они проглядывали через слой краски — их было меньше заметно, но всё равно… Всё равно зелень вперемешку с трупной синевой проглядывали. Боруто бесился от этого, от всех безуспешных попыток избавиться от теней. Это уродство казалось нечестным и выматывало нервы. Даже так, что в конечном итоге Боруто разочаровался и бросил даже косметику, не находя в себе силы, чтобы безуспешно замазывать синеву. Всё равно — что с этим, что без — на него косились, и в конечном итоге он забил на это, обходя зеркала стороной и игнорируя взгляды. Это просто оставалось принять, как неприятную, неизбежную реальность. Да и он устал, к тому же все и так его знали, как «того страшного парня-мертвеца». Так что не важно… Староста как-то с Чочо пытались его однажды подбодрить, откуда-то придумав, что раз веснушки — это поцелуй солнца, то синяки — поцелуй луны. Откуда и зачем они это достали — Боруто не понял, просто скептически поднял бровь, разочаровано на них смотря своим болезненным лицом. Может, для кого-то такое могло стать утешением, но для синяков Боруто это не работало — уродство не перекрывала даже надежда. Так что так он и жил, перестав даже изредка делать компрессы, чтобы что-то улучшить.

***

Настроение, как и состояние, у Боруто было особенно паршивым в тот день — синяки под глазами, казалось, увеличились вдвое, так ещё и сделались совсем тёмными и ныли, будто ему в лицо Сарада бросила булыжник. Так что Боруто был не в духе, а друзья, привыкшие в общем к его виду, растерянно на него пялились, пока они стояли по центру Конохи и разговаривали. Боруто, правда, помалкивал и слушал в пол-уха, чувствуя себя побитым и уставшим. Усталый, тяжёлый из-за синяков взгляд, затуманено и бессмысленно пялился куда-то в пространство или не осознанно бродил. Но вдруг глаза за что-то зацепились. Тело вздрогнуло где-то внутри, направляя фокус. Далеко, между спешащих, мелькающих перед глазами людей, в толпе, в глазах Боруто отпечатался образ, выгорел, как солнцем — как золотые глаза, словно в замедленной съёмке, удивлённо расширялись, впитывая происходящее, ощущая то же самое; и тёмная, выбивающаяся россыпь точек на лице. Боруто вздрогнул и так же замедленно начал просыпаться, ощущая мгновение и вцепляясь взглядом в этот образ. Тело заторможенно заполнилось шоком и восторгом, не успевая дойти до того, чтобы броситься вперёд. Но вдруг перед глазами прошли люди, а Сарада недовольно приблизилась, закрывая обзор. Тогда Боруто отмер и резко оттолкнул её в сторону, не мигая смотря туда, где видел того человека. Он одержимо вглядывался и панически начал озираться, не видя больше за мелькающими людьми тот образ. Сердце замерло и начало резко болеть, биться, дрожа от шока и страха потери, несправедливости, как тут смазанное светлое пятно дёрнулось перед лицом, и в мгновении перед глазами Боруто застыл этот человек — с золотыми огромными глазами, голубоватыми волосами, бледной, белой кожей и… тёмной грязью веснушек на щеках и носу. А затем аккуратные ладони схватили лицо Боруто, и человек прижался к его губам. Сердце снова замерло, разум дальше ощущал мгновения замедленно, не успевая всё осознавать. Но тёплые губы и ладони, замершее дыхание постепенно проникали в него. В них. Мицки горячо защипала каждая веснушка, будто на него упали искры фейерверка, а Боруто стало холодно под глазами, словно он приложил на них вату, смоченную водой из холодильника или даже лёд. Холодно почти до боли, горячо до ожогов от искр. Но стало так хорошо, так нечто новое, прекрасное, правильное заполняло всё внутри, затягивало блаженством. Мицки отстранился от парня, так же дальше в шоке замерев и не мигая глядя на него. Было и спокойно из-за того, как внутри всё познавало блаженство, из-за их встречи; так и было шоком видеть его, свою часть, перед собой. Держать. Разум не успевал осознавать и будто бы что-то свистело на фоне, в ушах, но ничего вокруг больше не существовало, кроме такого же завороженного и потерянного от мира лица с голубыми глазами. — У тебя веснушки посветлели… — Шёпотом, будто не умел говорить, сказал парень, и Мицки рефлекторно коснулся щеки, ощущая, как острые искры на лице остывают. А затем вернул ладонь обратно на тёплое лицо. — А у тебя синяки. — Выдохнул он растерянно и снова прижался к губам. Каждый из них ненавидел свои отметины, каждый сомневался и не верил, что они могут значить большее, чем просто уродство, что глупые слова поддержки действительно могли бы оправдаться. Но теперь это было правдой и их особенности светлели, всё ещё оставаясь на лицах, но теперь гармонично, и крепко их связывая.