Парус с красным солнцем

Все трудно, когда ты мал. Ноги вязли в сыром снегу, проваливаясь по колено. Мужчина прошел бы и не заметил, а Акке… Он не знал точно, сколько ему было лет, но не пять — это уж наверняка! Акке не малыш — может, ему лет десять от роду, а может, двенадцать. Хотя вряд ли в двенадцать хозяин посылал бы его проверять силки — для мужчин есть дела поважнее. Но и не пять, не может такого быть! Надо спросить у старой Брин, сколько даст ему на вид, лишь бы только она не принялась вновь причитать, как Акке мал для плена. Акке нравилось думать, что он в плену. В плен захватывают мужчин — тех, кто бился с врагом и проиграл. А Акке поймали, как козу, бросили в телегу и продали. Будь он мужчиной, разве оставался бы у хозяина так долго? Зима растаяла, лето миновало, осень сбросила листья, вот уже и вторая зима пошла на исход, и с высоких, до неба, елей ясными днями закапала звонкая капель. А Акке все еще был здесь. Боялся шаг ступить из хозяйского леса. Боялся розги больше, чем рабства. Все, на что хватало духу, — ослушавшись хозяина, прибегать в грот под утесом и смотреть на никогда не засыпающую реку внизу и далекое море между мохнатых от ельников гор. Он ждал, что в залив зайдет лодка под парусом с красным солнцем, но темную воду тревожили лишь длинные ладьи с полосатыми парусами, одна из которых привезла его в эти края. Акке стряхнул с макушки упавший с дерева комок сырого снега, рассмеялся сам себе и задрал лицо, сморщившись от света. Скорая весна слепила голубизной небес, ласкала щеки теплыми лучами, мокрым запахом витала над проталинами. Вот уже и с утеса сорвался пласт намерзшего за зиму снега, подмытый первыми ручьями с гор, и завалил вход в грот. Так было и в прошлом году, и в позапрошлом… Акке задумался: которую весну встречает он в лесу хозяина? Он загибал пальцы, силясь вспомнить, сколько раз видел, как вода, промывшая себе ход через снега, устремлялась по утесу и закрывала вход в грот хрустальной занавесью струй, как сугроб на полке топился под капелью и с грохотом обрушивался в реку. — Эй! От неожиданности Акке подскочил на месте и выронил заячью тушку, вытащенную из силков. Он вытаращил глаза, не сразу поняв, что давно смотрит в упор на человека, но не видит его среди комьев снега перед гротом. Мужчина со светлой косой на макушке выглядывал из-за обвала. Акке заметался, не зная, как ему поступить. Схватил зайца, вновь бросил, оглянулся, задумав бежать, пока не поймали, но где-то в глубине души уже знал, что не уйдет. Он крадучись подобрался ближе, схватился за дерево, чтобы не упасть, и спросил: — Ты кто? — голос с испугу вышел тоненький, как у девчонки. Прокашлялся. — Что тут делаешь? В этой части леса никогда никто не ходил. Скользкие скалы, острые каменные глыбы под снегом, обрывистое ущелье, где на дне ревела река, — что тут делать людям хозяина? Акке ждал ответа, но сердце уже колотилось взволнованно, как воробей в силках. Он узнал земляка — по облику, может, по взгляду! Мужчина походил на его отца. Или брата. Акке хорошо запомнил брата, его застывшие голубые глаза, в которых отражались облака, как он улыбался, мертвый, и кровь сочилась по лицу, стекала на багровый снег… Акке встрепенулся, когда мужчина крикнул: — Стой, ближе не подходи, сорвешься! — Откуда ты здесь взялся? — спросил Акке, и тотчас обернулся к морю увидеть лодку с солнцем на парусах — неужели приплыли?! Но море было пусто. — Лодка спрятана за мысом, — мужчина предугадал вопрос. — Слышу твой говор. Ты ведь из Хейма, как и я? Раб? Как твое имя? Акке назвался. — Эй, не лезь сюда, малец! — назвавшийся Варди протянул руку, предостерегая. — Я прятался в этой пещере — и видишь, что случилось: снег рухнул и накрыл меня, не выйти наружу. Сдавило ноги. — Я раскопаю! — Акке пропустил его слова мимо ушей и мигом спустился на обвал. Но снег не поддавался его рукам. Оттаявшая под солнцем вода за ночь смерзлась в ледяную корку, и как ни силился Акке, как ни ковырял ногтями, не преуспел. Варди усмехнулся. — Сколько тебе лет? Такой отчаянный! — Двенадцать! — не раздумывая ответил Акке. — Неужто? — Варди рассмеялся, сощурив светлые глаза. Он попытался присесть, ухватившись рукой за выступ скалы, и тяжело оперся плечом на снег. — У меня тоже есть сын — помладше тебя, конечно, — он приподнял брови и задержался взглядом, будто оценивая. — Подай-ка мне ту палку, я попытаюсь откопаться сам. Взяв палку, Варди поймал его, чуть не скатившегося в обрыв, за руку и сказал сурово: — Иди-ка ты домой, малец. Только никому не говори, что видел меня, — никто не должен узнать. Он глянул в сторону моря с тревогой, и Акке тоже посмотрел — с надеждой: они приплывут!

***

— Где шлялся, паршивец? — шипением встретила его старая Брин и схватила за шиворот. — Хозяин заметил! Акке, не обращая внимания на руку, стискивающую его воротник, волнуясь и запинаясь, рассказал про Варди. — Разведчик… — пробормотала Брин, и в голосе ее послышались непривычные нотки, но тотчас он вновь стал сварливым: — Говорила тебе: не ходи на утес! — на голову Акке опустился подзатыльник. — И не вздумай никому рассказать — убьют и его, и тебя, — она перешла на шепот и страшно сдвинула седые брови. Но после, когда рабам раздали похлебку и по куску хлеба, сунула Акке свой ломоть и подтолкнула в спину, шепнув: — Отнеси ему. Закончив дела в конюшне, Акке осмотрелся осторожно и понес. Свой хлеб и старой Брин. По дороге он откусил кусочек, а потом еще немного, но пожалел об этом, когда увидел Варди. Тот изменился, лицо его побледнело и стало цветом напоминать сероватый весенний снег, а губы среди пшеничной бороды отливали синевой. Палка валялась рядом, Варди откопал часть живота, но его ноги оставались под снегом. — Возьми! — Акке спустился, поскальзываясь, на полку грота и протянул хлеб. Тот встрепенулся, будто дремал, и обернулся. От его взгляда Акке вздрогнул: такие же глаза, как у брата, — потухшие, будто подернутые инеем озера. Варди взял кусок, но, толком не откусив, бессильно выпустил из пальцев. — Видать, придется ждать мне, когда снег сам растает по весне, — печально усмехнулся он. — Не знаешь, когда она приходит в эти края? Как долго ты здесь, Акке? Варди легонько стиснул протянутую ладонь ледяными пальцами. Акке пожал плечами. Отчего захотелось плакать. Он смотрел на Варди, такого родного, похожего на брата, и все его существо рвалось обнять, согреть, согреться. — А знаешь, — вдруг воскликнул Акке, — не надо ждать весны — вода, бегущая с горы, размоет снег. Видишь, уже каплет! — он поймал рукой частые капли, стекающие с козырька. — Ну вот и хорошо, — отозвался устало Варди. — Выберусь наружу и побегу к своим. Скажу, что в этих землях томятся в рабстве наши люди… Приду за тобой, Акке. Вернись скорей, пока тебя не хватились, и жди. Но никому не говори, помнишь? Будь хитрым. Акке не хотел уходить. Он тискал крупную ладонь Варди так, что та стала горячее, и отчаянно кивал. — Иди же, глупый! — попытался прикрикнуть тот, но голос вышел хриплый. Акке шмыгнул носом и бросился на шею, обнимая. Пусть Варди не брат его, но расставаться с ним не хотелось. Соленым ветром и свободой веяло от погребенного под снегом воина. Дымом очага, почти забытым домом. Он прибежал в усадьбу, когда уже темнело. И тотчас был пойман, как ни пытался проскользнуть. Будто что-то подозревая, Акке отвели к самому хозяину. Этот человек всегда пугал его. Слишком высокий и худой, слишком густые брови, под которыми глубоко в ямах прятались глаза. — Куда ты бегаешь, Акке, сын Больда? Хозяин упоминал имя его отца, лишь когда собирался наказывать — будто призывая дух умершего родителя посмотреть, каким негодным вырос его сын. Акке сгорбился и сжал зубы, но вспомнил Варди и выпрямился — они придут, и хоть хозяин этого еще не знает, он уже не властен. — Что ты нашел там, в моем лесу? — хозяин оперся на стол локтем и небрежно поднял с блюда яркий заморский фрукт. — Я смотрел на море, — тихо ответил Акке. «Будь хитрым», — сказал Варди. То была хитрость — сказать полуправду вместо лжи, чтобы хозяин отцепился. — Да? И что там видно? Плывут ли корабли из Хейма? Акке перестал дышать на миг и выдавил: — Нет, не плывут. Хозяин усмехнулся, скривив костистое лицо. — Смотри, сын Больда, — внезапно он сжал фрукт в кулаке так сильно, что из-под шкурки брызнул сок. — Как сок выходит наружу, если надавить, так и правда, — он задержался взглядом, приподняв густые брови. Акке впервые не было страшно. — Хочешь есть? — спросил хозяин и бросил в него фрукт. Акке поймал, пробормотал благодарности и вышел поспешно. Есть хотелось ужасно, сладкий сок стекал по пальцам и дурманил запахом. Но только Акке вышел во двор, он тотчас выкинул подачку в укромном уголке и втоптал в грязь. Ему было не страшно. И после, когда за ним пришли отсыпать розог, — он не боялся. А ночью, ворочаясь под боком храпящей в голос Брин, вдруг испугался сна, от которого к утру осталась смутная тревога. Едва проснувшись, Акке схватил мешок для дичи и бросился к утесу напрямик, не подходя к силкам. Еще издалека слышался шум бегущей воды. Пробив дорогу по горе, поток стекал с утеса водопадом. За ночь он смыл снег, придавивший Варди. Акке оглянулся, подошел ближе к краю, с опаской заглянул в ущелье, где далеко внизу бурлила река, — на камне светлел кусочек мокрого хлеба, но Варди нигде не было. Должно быть, он ушел к своим. Акке с надеждой посмотрел на море — в серой утренней дымке в гавань заходили корабли с солнцем на парусах.