Слабоват

Находиться между двумя телами — горячо, жарко, влажно. Принимать с двух сторон касания четырёх рук — непривычно, будоражуще, сладко. Владивосток мелко трясётся от того, сколько точек на его теле одновременно обдаёт жаром, когда Юшенг мокрыми поцелуями-засосами обласкивает его шею, спускаясь к плечам, а Наоки своими слегка суховатыми на кончиках пальцами очерчивает оголившийся живот, шепча что-то на ухо. Вова не разбирает слова, расплавленный мозг с трудом переключается между языками, и поэтому он слышит только отдельные звуки, проговорённые хрипловатыми от возбуждения голосами, улавливая посыл лишь в тоне. Владивосток сейчас — как самый спорный кусок земли, как самая желанная игрушка в руках двух противоборствующих сил. Они делят его, перетягивают каждая к себе, грозясь вот-вот разорвать на части. Пока Токио кусает его ключицы под натянутой кожей, остротой заставляя Вову шипеть сквозь зубы, Пекин совсем нежно, будто имеет дело с хрупкой драгоценностью, пропускает ладони за спину, прощупывая его напрягшиеся лопатки. — Я... — попытался что-то сказать Вова, но его пересохшие губы не двигались, не складывали слов — Я... Но два пронзающих взгляда тут же прошили его, резанув лицо. Алые зрачки Юшенга пылали нездоровым огнём, оставляющим ожоги на щеках, а чернота Сумиды затягивала в себя, как зыбучий песок, лишь ступи — и не выберешься. Две пары глаз проникали в самую душу, выворачивая её, кромсая и перемалывая. Как острые копья, они пришпилили Вову к кровати, немо приказав не сопротивляться. — Что — ты? — низко спросил Сумида, надавив Вове на солнечное сплетение. Тот не ответил. Хотел, наверное, что-то сказать, но мыслей в голове не оставалось, оставались только обострённые чувства, первородные, чистые. Он хотел сказать что-то, но глаза, этот нечеловеческий немигающий взгляд парализовал его, оставив только сердце биться так сильно, что грудь казалась невероятно тесной, недостаточной для такого бешеного ритма. — Чшш, — улыбчиво прошипел Пекин и приложил палец к губам Вовы, — Ничего плохого мы с тобой не сделаем, не правда ли, Сумида? Токио, хмуро покосившись на него, только хмыкнул. Ладонь, всё ещё сдавливающую грудь Вовы, он сжал, ногтями прочертив несколько полос по взмокшей коже. Боль как-то особенно будоражила Наоки, заставляя губы складываться в сдержанную улыбку, а закусывающий губы от невозможности вскрикнуть Владивосток только подогревал желание дать волю дремлющему внутри садисту. — Правда, — нехотя всё же ответил Токио, но добавил предупредительное, — В этот раз. Царапины меж рёбер налились и взбухли. Юшенг неодобрительно, но с нескрываем любопытством очертил их, желая перекрыть, убрать, если надо — вырезать с кожей. Они — как брак на дорогущей вещице, как трещина на бокале, как прожжённое пятно на одежде. Мешают, раздражают, портят. И хуже всего то, что они оставлены блядским Сумидой. Юшенг, внутри закипая, становится резче, из движений пропадает кошачья ленность и плавность. Он коротко и резко притягивает к себе Вову, чтобы удариться об него губами, впутать кисть в угольные кудри, оттянуть их и, не церемонясь, языком через чужое мычание обвести зубки, и дальше — нёбо. Ввести нагло в поцелуй, не оставив возможности оторваться, упиться сладковатым вкусом Хайшэньвэя — такой только у него, такое только с ним — и самому в блаженстве закрыть глаза, чтобы ослепнуть от вспышек под веками. Он отрывается, когда дышать уже не выходит. Ошалело скалится, будучи удовлетворённым видом вспухших и покрасневших губ Вовы, раз за разом проживает момент этого крышесносного, непривычно вольного поступка, и, разыгравшись, победно поворачивается к Наоки. — Один-один, — фыркает тот, сжав челюсть. Владивосток падает на подушки, стараясь отдышаться. Всклокоченные волосы его вымокли, закрутились ещё больше. Пекин заботливо смахивает пряди, открывая себе вид на ставшее только красивее от ласк лицо. — Слабоват, — отрезает Наоки, скрывая то, что у него рот полнится слюной. Он сдержаннее Юшенга, холоднее. И с ремнём на брюках Вовы расправляется, не путаясь в пальцах. В нём — расчёт, удерживающие контроль тиски. Юное голое тело, ещё не тронутое, чистое его только распаляет, но бушующий пожар не сжирает в миг. Наоки сам себе оттягивает удовольствие, не позволяет сорваться, упиваясь пока что только укусами белых бёдер. Он сжимает колени, что Вова стыдливо пытается свести, гладит совсем рядом с пахом — Владивосток прячет лицо в ладонях, скуля — и ровно, так, что внутри всё вытягивается, приказывает: — Смотри на меня. Вова смотрит на него через пальцы, у него на лице — капли пота и морщинка между бровей. Живот скручивает одновременно и от страха, и от предвкушения, в котором самому себе признаваться даже не выходит. Сумида над ним — стальной, с прямыми раскрытыми плечами. Сам ловит каждый трепет ресниц, подпитывает себя чужими эмоциями, но никак не показывает своё наслаждение. Вова думает, что упадёт в обморок, когда Токио закидывает его ноги себе на плечи. Так неправильно, грязно, но так ново и, сука, желанно. Аппетит приходит во время еды, да? Если так, то Владивосток пиздец как голоден. Укусы Наоки цветут на нём, набирая цвет. Завтра они окрасятся синяками и будут сходить ближайшую неделю точно, но даже так каждая новая порция боли от Токио приглушалась отвлекающей мягкостью от Пекина. Юшенг залюбливал Вову так, как умел — жадно, порывисто и с нескончаемым шёпотом "Хайшэньвэй..." Пил с его губ, дышал с его щёк, подыхал с ответных стонов мальчишечьего голоса. Владивосток обнимал его за шею, цеплялся, чтобы совсем не провалиться в безумный водоворот, и нёс такой бред, что невозможно было разобрать. Пекин хотел его себе полностью, не желая делить с неумевшим отдаваться близости с головой Наоки. Юшенг с удовольствием придушил бы эту бесячую бестию, но не сейчас, не тогда, когда в его руках Хайшэньвэй — опьяневший без вина, сам просящийся к поцелуям, такой открытый и другой. Владивосток выгибается, жмурится, и от прохладных слёз у него слипаются ресницы. Наоки входит в него, натягивая на себя за бёдра, плавно и не обращая внимания на тяжёлое напряжение. Вот оно — ломающее и тут же возрождающее. Истинное обладание телом слишком сильно тешит душу, настолько, что Сумида на несколько секунд теряет связь сам с собой. Ему хорошо, просто хорошо быть в другом человеке, наслаждаться узостью и облепляющим влажным жаром. Шлепки тел, звуки кожи — раздражают и выводят из себя. Юшенг скрипит зубами, от бурлящей злости даже не хочет смотреть в сторону ухмыляющегося победно Токио. Вместо этого он елейно, заглядывая в поплывшие глаза Вовы, спрашивает: — А мне не поможешь? Владивосток кивает раньше, чем успевает подумать о его словах. Движения Токио из размеренных становятся рваными, и его будто маленьким разрядом бьёт при каждом усиленном толчке. Так что аккуратно взять в рот член Юшенга и не зацепить его зубами оказывается той ещё задачей. Вова не может сосредоточиться на чём-то одном: его то трясёт от того, как Наоки чутьём находит нужный угол проникновения, то натурально ведёт, когда от малейшего касания языком Пекин хвалит его поглаживанием по затылку. Вова старается держать челюсть в одном положении и не дёргаться. Юшенг входит в него сам — прокатывается членом глубоко, вызывая рефлекторный кашель. Дышать невероятно тяжело. Лёгкие требуют глубокого вдоха, но ни Сумида, ни Юшенг не оставляют и шанса получить заветный кислород. Вова не знает, от чего сходит с ума больше — от начинающейся асфиксии или от того, что не выдерживающее гиперстимуляции сознание просто перестаёт работать так, как надо. Для Вовы уже не существует стеснения, шока, отторжения. Сейчас его мир сузился лишь до кровати, дерущего горло Юшенга и срывающегося на скорость Наоки. Глупая мысль — это будет последнее, что он запомнит. Силы на исходе. Токио был прав, когда назвал его слабоватым, ибо усталость находит тяжестью в конечности, сводит челюсть и пульсирует болезненно в прижатом к животу члене. Владивосток не соображает, когда Наоки, прижавшись к нему пахом, кончает, расцарапав под коленями чувствительную кожу в экстазе, потому что в то же время его собственная глотка сходится вокруг члена Юшенга, принимая в себя густую сперму. Лишь когда руки — Вова и сам не знает, чьи именно — прикасаются к нему, заставляя кончить со вскриком, его отпускает. Владивосток судорожно глотает воздух, теряет возможность видеть — перед ним всё в тумане — и сваливается бездвижно, приходя в себя. — Я же говорил, — насмешливо припоминает Наоки, — На второй его явно не хватит. Вова даже не собирался утруждать себя тем, чтобы хоть сколько-то осмыслить это странное "...на второй...". Он прикрыл глаза, собираясь то ли отключиться, то ли просто мирно уснуть, и последним, что он услышал, были слова Юшенга: — Но зато на первый было очень неплохо.