Семнадцать метров над землёй

Муалани было несложно порадовать. Невероятно жизнерадостная и безнадежно оптимистичная — ей нравился каждый день, каждая волна вызывала детский восторг. Ее глаза горели, и, казалось, она светилась изнутри. Она была такой даже в те моменты, когда ей было страшно; когда она не знала, что за чувство было в ее животе: то ли подступающая тошнота от страха перед высотой, то ли стучащий в крови адреналин от взгляда на гору и возбуждение от туманющего рассудок азарта перед подъемом, то ли порхающие бабочки от одного вида на то, как грубые руки аккуратно вязали узел. Муалани смотрела, как нежно он перепроверял прочность, когда сам никогда не лазил со страховкой. — Готова? — Если ты готов. Он уверенно кивнул, и Муалани, вытирая вспотевшие руки об одежду, подошла к скале. Она выглядела не просто внушающей, а непреодолимой. Каменный гигант, тянущийся прямо к небесам, грозно возвышался над ней. Муалани почти развернулась, когда увидела, что на самом верху наклон был даже больше девяноста градусов, но она уже дала другое обещание и себе, и ему. Рука легла на холодный камень, здесь же и началась точка невозврата. Одна нога, затем рука, потом снова нога — старт был бодрым, но с подъемом все изменилось: теперь она карабкалась медленно и осторожно, подолгу прощупывая трещины. Спустя пару минут Муалани почувствовала, что находится на высоте: ветер, которого не было внизу, сейчас играл с ее волосами, и вместе с холодом от камня создавалось странное ощущение пустоты вокруг. Здесь ощущения были особенно острыми. Каждый раз, когда мелкие камушки, откалываясь, срывались вниз, Муалани вздрагивала, но, когда ее рука соскользнула, ее сердце замерло. Вероятно, всего на мгновение, но этот момент показался ей вечным. Наверное, вся ее жизнь пронеслась перед глазами и она запоздало вскрикнула: — Кинич?! — Я держу! — слышала она откуда-то снизу. Далеко. Слишком. Но трос держал, она это знала. Она вернула руку назад, крепче — до боли в костяшках — ухватившись пальцами за выступ. Мышцы ныли, и она вся дрожала. Было страшно оторвать ногу от прочного выступа и подтянуть ее к себе, чтобы, как слепой котенок, тыкаться наугад, ища новый, ведь смотреть вниз было страшно. Взгляд был прикован только к следующему выступу, к следующему рывку вверх. Недальновидно — бывало, что потом цепляться было не за что. Но по-другому не получалось: казалось, что если она не будет смотреть только перед собой, то дальнейшие выступы могут и не понадобиться. Под ногти забивалась земля и пыль, а ноги и руки до крови царапались о камень и ветки, но Муалани продолжала упорно лезть. «Еще чуть-чуть, осталось совсем немного», — уговаривала она себя, но как же она была удивлена, когда ее рука действительно коснулась горизонтально плоской поверхности. Она сделала это. Осознание никак не могло прийти, но она была там, наверху, и ей больше некуда было дальше забираться. Осталось только повернуться... Но пальцы намертво вцепились в трещины, голова не поворачивалась и глаза, не отрываясь, смотрели в одну единственную точку — какой-то желтоватый камешек. Ей было страшно перестать думать и сконцентрироваться на чем-то другом. Да даже открыть рот. Но в конце концов она все же крикнула: — Все, я спускаюсь! — Уже?! Ты не будешь смотреть? — Не могу! Смотреть вниз было страшно. Наверное, Кинич думал так же про море — и оно было действительно глубоким, — но для Муалани это были совершенно разные вещи. Вода ее держала, никогда не позволила бы ей утонуть. — Я тебя страхую. И ты все равно уже там. От того, что ты повернешь голову ничего не изменится! Он был прав. Муалани глубоко вдохнула, посчитала до трёх и осторожно повернулась, и ее дыхание резко перехватило — верхушки деревьев, оказались, давно позади. Мир, который только что был сосредоточен в узких трещинах и выступах под ее руками, внезапно стал таким необъятным, что Муалани чувствовала себя дезориентированной, потерянной. Все, что казалось знакомым, стало странно новым. Бесконечно тянущееся вдаль поле заливало золотом солнечных лучей. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, Муалани слышала его эхо где-то среди камней. В ушах гулко свистел ветер, он же холодом проникал в лёгкие, больно щипал нос. Кинич ей ничего не кричал: знал, что в такие моменты не хочется слышать ничего постороннего. И Муалани была ему благодарна: ей надо было хотя бы на короткий миг побыть один на один с собственными эмоциями. Она чувствовала много чего в этот самый момент, но не было ничего прекраснее распирающей гордости за себя и ощущения необычайной свободы. В глазах защипало. Теперь она понимала Кинича. Сколько она там висела над пропастью, слушая свое сердцебиение и дыхание, пыталась запомнить каждый солнечный лучик? Много, мало — она не могла ответить на этот вопрос. Время будто замерло. Ей отчаянно не хотелось возвращаться, оставлять это мгновение только в своих воспоминаниях, но она знала, что уже пора. Спускаться было ничуть не менее страшно, чем подниматься. Отталкиваясь мелкими прыжками от вертикальной поверхности скалы, Муалани каждый раз интуитивно хвасталась за выступы, отбивая и царапая свободную руку. Но земля приближалась, и с каждым прыжком она расслаблялась все больше и больше. Наконец она перестала искать глазами трещины, чтобы зацепиться, и просто спускалась, держась — обеими! — руками за трос. Как только Муалани оказалась внизу, она сразу — с непривычки несколько неуклюже после подъёма — бросилась к Киничу. — Сколько она метров? — Около семнадцати. Молодец. Это было не так уж и страшно, да? Муалани довольно закивала. Семнадцать метров над землей. Безумие! И все же она там была, смотрела вниз и вдаль и плакала. Но не от страха, нет. От бури эмоций, не умещающейся в ней одной. Мало страха и бесконечно много доверия — это то, что она испытывала к морю. Это то, что она испытывала к Киничу. В конце концов, он тоже всегда ее держал и никогда не позволил бы упасть. Муалани было несложно порадовать. И, тем не менее, Кинич каждый раз старался для нее изо всех сил.