Как будто бы сейчас не время?

Откуда на холодильнике оказывается завалявшаяся, покрывшаяся пылью пачка с тестом — большой вопрос. Игорь был абсолютно уверен, что когда они были нужны в последний раз — параноящий и отказывающийся верить в происходящее Алекси использовал абсолютно все, раз за разом получая две полоски и плюсики, в зависимости от разновидности. Происходящее, кстати, здесь и сейчас уже благополучно спит в своей аккуратной кроватке под милым, гендерно-нейтральным мышино-серым одеялком в горошек. И является еще одной причиной, почему добраться до этого теста оказывается настолько сложно. За последние несколько месяцев все трое учатся спать настолько чутко, что глаза открываются как по команде практически от любого шороха. Малыш Олли всеми возможными способами доказывает, что с ним тактики и стратегии, которые так любит его папа, не работают от слова совсем и ориентироваться приходится в режиме импровизации в любое время дня и ночи. Безусловно, можно было бы не скрываться в ночи, прокрадываясь на кухню буквально на задержке дыхания, чтобы не дай бог не разбудить ни малыша, который перебудит весь дом, ни чутко спящих, трогательно прижавшись друг к другу щеками, его непосредственных биологических родителей. Но все происходящее все еще кажется... какой-то глупостью? Слишком наивным звоночком паранойи, которой Игорь, вроде бы, никогда особенно не страдал и которую уж точно не хочет палить ни своему чересчур прямолинейному альфе, который потащит его ко врачу раньше, чем успеет моргнуть, уже успев нафантазировать себе обоих омег с колясками и себя в роли почти многодетного отца, ни все еще гормонально нестабильному и перманентно вымотанному бессонными кормящими ночами Алекси. В прошлый раз — тогда, около года назад, все было совершенно иначе. Он с самого начала прислушивался к каждому своему ощущению, принюхивался к каждой новой нотке в окружающем запахе и даже ловил какие-то фантомные ощущения, которые в конечном итоге не подтвердились, и тест показал две полоски совсем не ему. Сейчас он практически три месяца не ощущает никакого подвоха. Последняя течка идеально приходится как раз на те несколько дней, в которые Алекси предусмотрительно задерживается в клинике — лишнее наблюдение медицинского персонала и стерильная тишина и спокойствие не могут помешать ни ему, ни маленькому Олли, а врываться с новорожденным в апогей удовлетворяемой альфой течки — не самая лучшая затея, и это признают все трое, даже жаждущий общения с собственным долгожданным первенцем Юсти. А едва течка заканчивается и в доме появляется крошечный и совершенно непредсказуемый младенец — времени и сил обращать внимание на какие-то тонкости в ощущениях, запахах и прочих ментальных нюансах не остается от слова совсем. Особенно в запахах, на которые в таких ситуациях альфы с омегами обычно триггерятся быстрее всего, но на которые обратить внимание практически невозможно, когда дом и без того заполняется новым ароматом. Удивительно наблюдать за тем, как причудливо природа складывает запахи альфы и омеги в их общем творении — Игорь приходит в совершенно детский восторг, когда первый раз берет на руки буквально только что родившегося малыша и легкие заполняет ярким, еще совершенно девственно чистым ароматом орехового какао с сосновой шишкой. Да и легкое недомогание, которое появляется на третьем месяце от рождения маленького, но очень серьезного светловолосого омеги по всей здравой логике списывается на недосып и постоянное эмоциональное напряжение, которого не может не быть, когда каждые детские слезы вызывают дилемму о том, что же пошло не так, сравнимую с выбором проводка при разминировании бомбы. Причем настоящей, а не той, к которой нужно просто присосаться с нажатой клавишей Е. Первые крамольные мысли о том, чтобы проверить, не завалялась ли где-нибудь драгоценная картонная коробочка, приходят только тогда, когда нежелание завтракать любимыми пышными оладьями на завтрак от Юсти начинает ощущаться не как отсутствие аппетита, а как неприятно шевелящаяся где-то в желудке тошнота. И эта тенденция проявляется не в рамках разовой акции, а чем дальше, тем больше укрепляется в своей стабильности. А вот когда эта самая тошнота застигает врасплох прямо в утреннем душе, выворачивая желчью пустой желудок прямиком в сливное отверстие — вот тогда Игорь начинает параноить всерьез. Параноить — потому что подозрениями это называть язык так и не поворачивается. Почему-то тогда, в первый раз, когда он был почти уверен, что течка прошла в определенном смысле успешно, все эти мысли ощущались совершенно иначе. Это было как-то... фантазиями через розовые очки, что ли? Такими, милыми, приятными, отражающими лишь красивую и даже немного романтичную сторону всего этого процесса. Картинками с крепкими жилистыми руками альфы на его аккуратном округлом животике, с милой коляской, украшенной ленточками кружев, с которой он будет гулять в перерывах между праками. А сейчас он видит реальность жизни с ребёнком во всей красе. Нет, она не плоха, отнюдь, грех жаловаться, с их ситуацией им вообще могло бы позавидовать абсолютное большинство мамочек и папочек. Идеальный в своей плюшевости альфа, готовый на всё - и ночью встать, и подгузник поменять, и погулять, и на руках понянчить. Двое омег на одного малыша. И пусть они и не полностью взаимозаменяемы - Алекси слишком гиперответственная наседка, чтобы так легко сбрасывать малыша на чужие руки и вздыхать с облегчением, да и кормление, которое по его собственным пожеланиям, вопреки современным европейским тенденциям, происходит естественным путём, к этому не сильно располагает. Но, тем не менее, у него всегда в непосредственной близости есть сразу два человека, готовых в любой момент взять уход за ребёнком на себя. И всё равно есть слишком много нюансов, которые невозможно не замечать. Даже не говоря о родах, во время которых Игорь раза три чуть не грохнулся в обморок, хотя всего лишь находился рядом, не заглядывая под широкие полы больничной рубашки. Есть вечно не выспавшийся Алекси, который упорно соглашается сцеживаться и передавать бразды ночных кормлений кому-то ещё только когда по цвету лица близится к оттенку собственного молозива. Есть тихое шипение сквозь зубы, которое финн изо всех сил старается никому не показывать, но которое Игорь не раз замечает, когда проходит мимо распахнутой двери в спальню и видит, насколько неприятно тому смазывать изжеванные даже пока не имеющим зубиков малышом соски какими-то заживляющими мазями. Есть краснеющие глаза и дрожащие губы расшатанной нервной системы с бьющими через край гормонами, когда у Олли поднимается температура под сорок. И ещё сотня мелочей, присущих абсолютно нормальной, но реальной, даже, можно сказать, реалистичной жизни с грудничком. А главное - тогда не было Олли. Даже мыслей о нём. Даже предположений, что он вообще может появиться. И это вообще не значит, что он против нескольких детей. Сам же совсем недавно успокаивал Алекси абсолютно искренними словами о том, что Юсти, да и он сам хотят больше одного. Но как будто бы... Не так сразу? Как будто бы сейчас ещё не время? И все это — те самые причины, по которым руки, распечатывающие несчастную коробочку в ванной, нещадно трясутся. Даже несмотря на то, что еще совсем недавно он практически мечтал увидеть на маленькой бумажной полоске две красных черточки. А когда эта самая несчастная полосочка — вначале почти невидимая, бледная, начинает проявляться все ярче, у Игоря подкашиваются колени. Он бы сполз по стеночке на полном серьезе, потому что ноги не держат, и это не какая-то образная шутка, а абсолютно реальный факт, но внезапно появляющиеся буквально из ниоткуда руки обхватывают судорожно расширяющиеся в попытках схватить больше кислорода ребра и прижимают спиной к широкой, но слишком узнаваемо мягкой груди. Видимо, у него звенит в ушах настолько сильно, что он просто не слышит, как в ванной оказывается кто-то еще. Точнее не кто-то, а накрывающий его теперь уже не образно, а совершенно реально по-родительски теплыми руками Алекси, помогающий сделать несколько шагов и не осесть на холодный кафель, а мягко приземлиться на краешек ванны. - Тише. Дыши глубже. Удивительно, но Алекси даже не задает никаких вопросов. Это до Игоря доходит не сразу — минимум через пару минут, которые уходят на то, чтобы хотя бы попытаться восстановить дыхание, срывающееся на предательские хрипы. Он не спрашивает, что происходит, даже взгляд не бросает на лежащий возле раковины тест, но при этом по одному взгляду в голубые глаза очевидно — он не откладывает все это на потом. Он просто... все понимает. Или даже знает?.. Алекси — вообще удивительный человек, который за своей немногословностью всегда понимает и держит в своих чертогах разума гораздо больше, чем многие, треплющие языком без умолку. Где-то, конечно, это аукается в негативную сторону, когда из него буквально не вытрясти что-то, что он надумал в своей светлой во всех смыслах голове, как было и когда они все втроем только притирались друг к другу внутри этих максимально нестандартных отношений, и когда он проходил через все свои этапы депрессивных загонов на протяжении своей беременности. Но зато ему почти никогда не нужно ничего объяснять. Он все понимает без слов — на уровне взглядов, ощущений, интуиции, черт его знает, чего еще. И догадывается обо всем, судя по всему, тоже первый. И сейчас, если Игорь все правильно понимает, две безапелляционные полоски на тесте для него... вообще не являются новостью? - Ты... Всё знал? Губы снова невольно начинают дрожать. На секунду где-то под ложечкой вибрирует чувство характерной омежьей обиды, но всё ещё что-то соображающий мозг тормозит, пытается осадить - а на что? Неужели это вот так работает изменяющийся гормональный фон? По Алекси этого всего было почти не заметно, с учётом, что тот умел молчаливо загоняться и до беременности, поэтому чего-то особенного, тем более сиюминутно-ситуативного, вроде истерик о мороженом в три часа ночи, не выдавал вовсе. Ответ можно даже не слушать, но Алекси и не говорит вслух - только улыбается уголком губ, и этого более чем достаточно, чтобы укусить себя за щеку изнутри в попытках сдержать вновь поднимающуюся волну эмоций. - Но почему... Как... - У тебя изменился запах. На себе сложнее почувствовать. Как будто добавили кленовый сироп, и это было точно не от Олли. Я сильнее всё чувствую, так задумано природой, чтобы мать чувствовала, когда с малышом что-то не так. А ещё ты отказывался от завтраков и дважды обижался на Юсти за то, что он не хочет смотреть с тобой Сумерки. А вот этого за собой Игорь совершенно искренне не замечал. И ведь действительно, черт с ним, что его вообще с какого-то хрена потянуло на эту сопливую муть, но такого слова как обида в их отношениях - ни на двоих с Юсти, ни втроём с Алекси - не фигурировало, как ни странно, вообще никогда. До этих нескольких вечеров, когда его внезапно буквально за живое задели насмешки о слишком слащавых ванильных сказках, с которыми альфа без всяких попыток обидеть отмазывался от внезапного просмотра. Всё сказанное Алекси начинает плавно, будто паззл из крупных деталей, складываться в одну картинку, в которой Игорь ощущает себя... каким-то наивным слепым придурком. Слишком наивным и слишком слепым, чтобы становиться родителем живого существа... Всё, пиздец, приехали. В этот раз начинают дрожать не только губы, но и ресницы, а белок вокруг тёмно-зелёных радужек - стремительно краснеть и влажнеть. - Эй. Мягкие тёплые руки накрывают тонко вибрирующие запястья и крепко сжимают, совсем легонько встряхивая, чтобы обратить на себя внимание, заставить вернуться в реальность из стремительно накатывающих гормональных загонов. - Ну куда... Сейчас... Рано... Олли еще слишком маленький, и я... Я... Не справлюсь? Я... - Боишься. Это нормально. Тёплые руки скользят выше, обхватывают за плечи и финн сам устраивается рядом на краю ванны, прижимая хрупкого мальчишку к не по-омежьи широкому плечу. - Все боятся. И я боялся. И до сих пор боюсь. Что не пойму вовремя, что с ним что-то не так. Что дам недостаточно внимания, когда турниры будут один за другим, и может не получиться взять его с собой. Но. Тёплые руки накрывают острые скулы, согревают, вытирают большими пальцами проступающую в уголках глаз влагу. - У меня есть вы. Поэтому я понимаю, что на самом деле нам с ним ничто не страшно. А у тебя есть мы. И у него... Или у неё тоже будем мы. И мы втроём сделаем так, чтобы у него... У них было самое счастливое будущее. Игоря прорывает. Нещадно прорывает, до практически брызжущих из глаз слез, до надрывных всхлипов, тонущих в широкой ночной футболке прижимающего его к себе Алекси. Это уже не страх, не чистое счастье, как было с самим финном, когда узист ткнул пальцем в чёрное пятнышко на мониторе. Это просто выход подкатившего к горлу кома эмоций, выросшего из одной крупицы до размеров огромного шара благодаря стремительно раздувающим его гормонам, обращать внимание на которые до этого просто не было времени. - Расскажи ему. Ты не представляешь, насколько он будет счастлив. Игорь кивает. Судорожно, вытирая сопли и мокрые глаза о пахнущее молоком, сосной и какао плечо кивает, где-то глубоко внутри, в бессознательном благодаря Алекси за то, что тот не пытается успокаивать типично, так как это делают все, с кучей лишних вопросов и бесполезных слов. Он всегда говорит мало, но настолько по делу, что каждое слово попадает прямо в точку. И сейчас — не исключение. Это — то, что ему сейчас нужнее всего. Увидеть до боли в ребрах любимые глаза светящимися от счастья и окончательно, наглядно убедиться в том, о чем говорит его не менее любимый омега. В том, что пока у него есть два этих посланных ему откуда-то свыше человека — ему не страшно вообще ничто.