Духота, взгляды, руки и другие непристойности Туссента.

— Я думал, тебе дорога в Туссент закрыта. — А я думал, что хотя бы раз в жизни ты не будешь напоминать мне сварливого деда, но, видимо, не судьба. Где Цири? — Ты начинаешь напоминать мне Йеннифер, когда задаешь такие вопросы буквально с порога. Уехала в Зерриканию, познавать новые земли, новые виды монстров и виды зерриканских мужчин. — Ты серьёзно отпустил её туда одну? Геральт, ты, конечно, только что смертельно оскорбил меня, сравнив с Йеннифер, но иногда ты действительно нуждаешься в том, чтобы тебя как следует откостерили и если нашей знакомой ведьмы нет рядом для этого, я с удовольствием займу её роль ненадолго. Цирилла же буквально девочка, где были твои мозги, когда ты отпускал её туда? Геральт тяжело вздохнул и отпил из кружки свежего, холодного вина, бочонок которого буквально только что ему принесли из подвала, чтобы освежиться. И то ли нюх у Лютика был действительно прекрасно настроен на хорошее пойло, то ли Судьба — опять! — внесла свои коррективы, но факт фактом, что неугомонный бард объявился на пороге «Хмельной лисицы» буквально через десять минут после того, как ведьмак пригубил первые глотки заветного, знаменитого вина. Лютик не здоровался, не приветствовал нормально, просто плюхнулся напротив, расслабленно растёкшись по скамье из тёплого, светлого дерева. И, по-хозяйски, не спрашивая разрешения, нацедил и себе кружку, кою с наслаждением прикончил буквально спустя пару минут. Да, сегодня и без того вечно пьяный, весёлый и душный Туссент умудрился стать пьяннее, душнее и веселее обычного в несколько раз. Было жарко, настолько, что Геральт расхаживал в рубашке вместо брони, снял тяжёлые мечи и бездельничал весь день, проседая штаны в пропахшей потом, капустными пирогами и вином «Лисице». — Тебе ли не без разницы? Она выжила одна в детстве, во время войны, в бегах и с далеко не самыми нелицеприятными личностями под боком и на хвосте. Не думаю, что теперь уж ей нужна моя защита. — хмыкнул ведьмак в свою кружку, вскоре её прикончив. — И всё же, что ты тут забыл? Не помню, чтобы ты хотел появляться тут после истории… — Как хотел, так и перехотел. — вздохнул поэт, снимая берет и бросая его на стол. Перо на эгретке поникло, видимо, тоже неспособное терпеть сегодняшнее пекло. — Здесь всегда нужен бард, здесь всегда можно заработать лишние деньги, а для меня они лишними никогда не бывают. И, предупреждая твой вопрос, после войны даже в Туссенте всем наплевать на барда, который когда-то насолил графине. Даже самой графине. Фонтан красноречия, видимо, на сегодня иссяк и Лютик замолчал, откинувшись на скамью и приложившись к холодному вину. Геральт не задавал вопросов — он, в целом, не задавал их никогда — и молча пил, глядя своими жёлтыми глазами куда-то далеко. Жадно разглядывая Лютика, что строил вид, будто до ведьмака ему не было никакого дела. Сегодня даже неугомонный, помешанный на моде бард изменил своим привычкам, видно, жара доконала и его, раз на нём не было вышитых дублетов, курточек, новомодных плащей. Расстегнутая, белая, накрахмаленная рубашка менестреля с широкими рукавами манила жёлтый взгляд — в то место, что открывала, а не сама по себе. Геральт молча цедил вино, наблюдая за тем, как струйка пота течёт по жемчужной, почти фарфоровой коже и, внезапно, ловил себя на мысли, что хотел бы этот пот слизать. Геральт эту мысль не выгнал, всё же, она была не первой подобной при встрече с давним попутчиком. Всё тот же взгляд зацепился за светлые волосы, что спускались теперь почти ниже лопаток — кажется, среди певцов стало модно отращивать волосы, ведьмак не вдавался в подробности. Но не может не признать, что эти длинные волосы идут Лютику, да. Светлые локоны после вчерашней завивки ещё не до конца выпрямились и это не те крупные кудри, которые бард накручивает перед выступлением и не те, которые никогда особо не нравились Геральту. Это светло-медовые локоны, густые, которые подкрашивает яркий солнечный свет, что пробивается в корчму сквозь грязные, пыльные окна, делая их золотистыми. Эти волосы хочется потрогать, сжать в крепком кулаке, задрать, чтобы голова барда запрокинулась — и эту мысль ведьмак из головы тоже не гонит, больно уж она приятная. Вместо этого он опускает глаза на руки менестреля, что сжимают крепко кружку и стучат пальцами по столешнице в ожидании чего-то. Ох, эти чёртовы бардовы руки, побрала бы их кикимора… Ни у кого Геральт не видел таких рук, ни у баб, что регулярно трахал, ни у Трисс, ни даже у Йеннифер, с которой, в итоге, ничего не получилось. Аристократически-тонкие, с белыми, длинными, гибкими пальцами, с широкой пластиной всегда аккуратных ногтей… С запястьями, тонкими, но красивыми до слюновыделения, завораживающими, зараза. Геральт знал, каковы на ощупь эти руки и пальцы — не смотря на свою внешнюю хрупкость, с до дрожи крепкой хваткой, намазоленные лютней до твёрдой кожи, всегда прохладные, но с мягкими, плавными движениями. Ни у кого таких рук Геральт не видел. У Трисс были коротковатые пальцы, маленькие, нередко потные ладошки, что двигались всегда быстро, горячо, но им всегда не доставало той самой плавности, той самой прохлады. И ногти у неё были узкие, всегда коротко остриженные, пластина была ребристая, некрасивая, несмотря на то, что красота, как таковая, почти никогда не волновала Геральта. Не те это были руки, в общем. У Йеннифер были длинные, чёрные ногти, которые подчёркивали её хлесткие, цепкие пальцы, ладони были по-женски мягкие, но не широкие, всегда холодные. Но Йен своими ногтями царапала спину, сильно била по лицу, вцеплялась до боли и это тоже были не те руки, которые Геральту были бы приятны полностью. Неоспоримо красивые, подходящие ведьме, но — не те. Ни у кого, кроме Лютика, таких рук Геральт не видел. Ни о чьих, кроме как о Лютиковых, ладонях, Геральт так долго не думал. И только натыкаясь на Лютиковый взгляд, хотел засунуть эти длинные пальцы в свой рот. Прямо как сейчас. — Ну, что? — нагло спросил чёртов бард, допивая четвертую кружку туссентского вина. Призмы его голубых глаз всегда казались Геральту наполненными чистым, первородным Хаосом, настолько густым и концентрированным, что туда было опасно глядеть — провалишься. Такой густой тьмы ведьмак не видел даже у Йеннифер, пусть, её-то тёмные провалы действительно были наполнены и пропитаны чистым, не разбавленным Хаосом. У Лютика этот Хаос был просто… ну, другим. Там, помимо магии — Геральт был уверен, что она там, всё же, была — крутилась изысканная похоть, плавящий жар, тугая уверенность и вязкое, тянущее знание чего-то, что Геральту открыто не было. Эти голубые провалы каждый раз ведьмака тащили в самую бездну и сейчас, когда с Йеннифер, даже после Цири и войны, не получилось ничего, ведьмак не собирался им сопротивляться. Не хотел. — Идёшь или нет? Поэт всегда знал, как Геральта довести, уколоть, позабавить, как вить из него верёвки, вытрясти из него душу. Лютик знал о Геральте всё, абсолютно, до каждого волоска, шрама, родинки, именно поэтому вёл себя так, словно ему всё на свете было дозволено — а ему дозволено было, о чём обоим было известно. Менестрель ведёт плавно рукой в воздухе, неопределённо и туманно указывая на лестницу наверх, к комнатам — чарует, колдует, травит, зовёт. Геральт следит за этими тонкими пальцами жадно, до животного дико, едва сдерживается, чтобы не хрипнуть задушенно. Ведьмак знает, что, если откажется, не пойдёт за ним, Лютик огреет его своей лютней со всей своей недюжинной силы, запинает его тяжёлыми сапогами, выльет на голову остатки вина и опозорит на весь Континент какой-нибудь песней. Взгляд Лютика, тугой, палящий Хаос в его глазах, рычит Ривии — я ждал. Я больше двадцати лет тебя ждал, ждал, пока ты отпустишь Йеннифер, пока ты примешь, когда ты будешь готов. Я вырастил с тобой Цири, я прислушался к тебе, я был другом, хотя хотел большего, я вытерпел, я готов. Но больше я ждать не хочу — говорили Геральту голубые глаза. Не буду, рычали они. Надоело. Либо сегодня, либо никогда. Геральт встаёт из-за стола, позабыв про вино, про еду, про потраченные деньги. И уже не помнит, как и когда добирается наверх. *** От Лютика страхом не пахло никогда. Геральт, наполовину волк, прошедший испытания травами, не совсем человек, мог чуять, какой эмоцией, состоянием, чувством пахло от человека. Он хорошо знал железный запах боли, наверное, лучше всех остальных запахов. Прогорклого, пустого ужаса, горькой паники, сухой ненависти и, конечно же, кислого, чуть гнилого, топкого и илистого страха. Им часто пахло от Цири в первый год знакомства. В большей степени, именно поэтому он так сильно этот запах и ненавидел. От Лютика ни паникой, ни ужасом, ни, тем более, страхом, никогда не пахло. От него ярко, ослепляюще, за версту несло первородной, жгучей яростью, дрожащим, раскалённым гневом, чёрной, мускусной, потной ненавистью — именно ими Лютик всю жизнь заменял страх. Лютик терпко пах игривостью, колючим раздражением, пряным счастьем, душной, сладкой похотью, дурноватой, но лёгкой и солёной эйфорией, всепоглощающей, не помещающийся в груди любовью — не страхом. Лютик никогда не боялся и именно поэтому от него всегда так одуряюще пахло. Геральт, задыхаясь, захлебываясь, сцеловывал его запах вместе с потом с горячей, воздымающейся груди, с соленого кадыка, с крепких плеч. Он сцеловывал, пил перечно-сладкий, пьянящий, жаркий, пропитанный похотью, мускусом, пряностью аромат, от которого крышу сносило, выворачивало, ломало. Лютик очень густо пах ещё кое-чем — маслами, лосьонами и мылом с черничными, ежевичными, мятными вкусами. Воском для струн, намазоленными и кровящими пальцами, деревом лютни, бумагой, чернилами. Лютик пах песней, балладой, стихами. От горячей кожи веяло сухими и мокрыми трактами, кострами, мясом, потом, пропитанными кровью портянками, заношенной одеждой, кормом для лошадей. Лютик пах дорогой. Вином, элем, похлебкой, толпой, водой для пола, сбитыми в кашу ладонями после оваций и аплодисментов. Лютик пах таверной, городом, деревней, людьми. Лютик пах, как менестрель. И эти долгие двадцать пять лет он великим менестрелем был. Геральт, в окончательно пьяном, хрипящем экстазе, в адреналиново-бурлящей крови, в поспешности, подгоняемой похотью, с животным, полудиким рычанием кусал крепкие плечи, влажно зализывал укусы эти, дёргал за волосы, прижимал к кровати своим пропотевшим, пылающим желанием телом. Лютик крепкий, кто бы что там про него не говорил и не думал, Лютик сильный и выносливый, потому-то, вместо того, чтобы задушенно дёргаться, болезненно выть, пытаться вырваться, отворачиваться, Лютик принимает — и просит больше. Он вдохновленно, восторженно, так громко, что слышат, наверное, все три этажа, стонет — открывая широко мягкие, влажные губы, не жалея мощных глотки и горла певца. Он вцепляется этими своими невозможными, липкими, раскалёнными длинными пальцами в ведьмачьи плечи, тянет Геральта за затылок ближе, прижимает к груди, подставляет кадык и ключицы, просит ещё, просит жадно, манит, требует. И не принимает отказов в ответ. Лютик переворачивается, запыхаясь, чуть хрипя, подминает уже Геральта под себя сам, властно садится сверху, прижимая ладонь к бледной, раскалённой груди и ведьмак протяжно, утробно, глухо стонет, не выдерживая этот вид. В комнате жарко, душно, нечем дышать, в сальные окна бьёт ослепляющий, палящий, выжигающий солнечный свет и в этом свете, чёрт возьми, Лютик кажется самым яростным, раскалённым добела существом, которого Геральт в своей жизни видел. Его растрёпанные, светлые, густые волосы разметались по плечам и лбу, пот течёт с него ручьём, в пьяных, дурных глазах пляшет Хаос, желание, вожделение и Геральт протяжно стонет снова — потому что нельзя быть таким, чёрт возьми. А когда Лютик начинает на ведьмаке прыгать, с опаляющим дыханием, с хрипом, с влажным хлюпаньем мятного масла, Геральт начинает утробно реветь. Он сильно, дико, не отдавая себе отчёта ни в чём, до синяков сжимает крепкую, бледноватую кожу, насаживает Лютика на себя, двигается в одном с ним ритме, ловит каждое движение, каждый взгляд. Хватает за потные ладони, скользит по гибкому телу, вжимает в себя, отдаёт себя выпить Лютику и пьёт барда досуха сам. Когда они сливаются в диком, необузданном, долгожданном чувстве вспоглощающей, дрожащей неги, их слышит, наверное, весь Континент — потому что невозможно не услышать, как два самых сильных голоса мира сливаются в один. Лютик, пьяный, дышащий через силу, несмотря на животно-яростное, долгое соитие, какого и у Геральта-то никогда не было, смотрит всё также ждуще, всё также черно́, глубоко, прожигает в жёлтых глазах зияющие провалы. Он медленно, аккуратно, плавно-тягуче тянет руку к животу ведьмака, собирает немного своего же семени оттуда, марает пальцы в липкой жидкости — и также, не отводя ни на секунду взгляда, тянет пальцы в собственный рот. Геральт давится спёртым воздухом, задушенно хрипит, жёлтые глаза, кажется, вылезают их орбит — и он порывисто, всё-таки, заталкивает пальцы в свой рот, вылизывая до основания, неотрывно глядя в глаза. *** Пьяный Туссент, кажется, слышал сегодня достаточно для того, чтобы ближе к полуночи, несвойственно, ошеломленно, дрожаще замолчать. В дрожащем свете одинокой масляной лампы, в скудно обставленной комнате, в коридорах, внизу — всё было тихо, ни криков, ни голосов, ни драк, ни иных звуков, не было ничего, что нарушило бы эту сладкую, тёплую, пропитанную негой и спокойным дыханием тишину. — Куда ты теперь? — спросил, наконец, Геральт, глядя в деревянный потолок, рассматривая паутину и трещины. Тело, впервые за годы, расслабилось полностью, его тянуло приятной пустотой, а голос был неосознанно тих, словно подстраиваясь под проветренную, тёплую комнату. — Как и всегда — за тобой. — скучающе дёрнул плечом Лютик, слабо теребя теперь уже чистые волосы ведьмака левой рукой. — Мог бы догадаться. — Ты хочешь? Дальше, со мной? — повернул голову Ривия, созерцая профиль поэта в жёлтом свете лампы. — Всё ещё? — Тебе никогда не шло быть тупым. — фыркнул менестрель, закатывая глаза. — Раз тебя пустили в Туссент, ты бы хотел отправиться в Оксенфурт, Вызиму, на балы, приёмы. Так всегда было, ты не любишь деревни и сёла. — Говоришь так, будто всё обо мне знаешь. — Разве это не так? — И близко нет. Геральт смотрит в голубые, тёмные глаза барда и, действительно, знает, что о Лютике ему мало что известно. Двадцать пять лет тесной связи и ощущение, будто он не ведает и десятой части об этом человеке. Весело, что уж сказать. — У тебя уже не тот возраст, чтобы шляться во Континету без гроша, да с одной рубашкой. Сколько тебе лет, Лютик? — Больше, чем ты думаешь, ведьмак. Эльфийская кровь, все такое. — заметив удивлённый взгляд, бард цыкнул. — По-твоему, стал бы я рисковать задницей ради эльфов, если бы не имел к ним прямого отношения? — Да. — Перестань говорить обо мне так, будто знаешь меня вдоль и поперек, Ривия, а то прокляну. — шикнул бард. — В любом случае, если идти, то с тобой, как мы уже выяснили. — И куда ты хочешь? — Не суть важно. Хотя, конечно, я уже много лет хочу повидать этот ваш таинственный Каэр Морхен, Мелителе, Геральт, я жду приглашения добрые двадцать лет, знакомства с твоими братьями и отцом тем более. — он весело, издевательски хмыкнул. — А до зимы в Зерриканию хочется. Раз уж ты не хочешь выполнять свои отцовские обязанности, то этим буду заниматься я, в конце концов, теперь у меня есть на это право. — Ты для Цири в крайнем случае отчим, уж точно не отец. — закатил глаза Геральт, за что получил чувствительный тычок в ребро. — Но, если хочешь, поедем. Повидаемся с Борхом, к тому же, Цири по тебе скучает. — Естественно скучает, иначе быть не может. — бард самодовольно хмыкнул, быстро, однако, сдуваясь и мечтательно, с ноткой тоски, вздыхая. — Как и я по ней. Девочка выросла, а отделаться от мысли о том, что за ней нужно приглядывать, я не могу. Скорее бы увидеться… Геральт легко перевернулся и обнял Лютика, прижимая тело, пахнущее ежевикой к груди и думая о маршруте, который им нужно преодолеть, держа путь в Зерриканию. Несмотря на то, что будет потрачено ужасающее количество денег, на то, что ноги будут стёрты, Плотва стопроцентно лягнет его за переплаву на корабле, что Геральт, вообще-то, всегда ненавидел жару, что братья и Весемир сожрут его с дерьмом, когда он будет, чёрт возьми, знакомить их со своим бардом, а Цири, на пару с ним же, будет профессионально вить из него веревки… …несмотря на всё это, теперь путешествие не казалость такой уж муторной перспективой. Ну, потому что теперь рядом будет Лютик, да не переменчиво, не уезжая, так сказать, полноправно перманентно, почасово, поминутно, не уходя и не ускользая из рук. А от Лютика страхом не пахло никогда. Так зачем же бояться и сомневаться теперь самому Геральту?