Gotta Work

      Хонджун работал. Точнее, пытался работать. Он сидел на нижнем ярусе кровати с горячим ноутбуком на коленях уже второй час и никак не мог усесться с комфортом. То из-за сбившейся комком простыни под задницей, то из-за края подушки, щекочущего ему голый локоть. Он ощущал себя взвинченным и раздражённым, дёргался на всякий хлопок двери где-то за стеной и каждый шорох за окном, а когда Сонхва вернулся после ужина и принялся за свою обычную вечернюю уборку, Хонджун почувствовал, что вот-вот взорвётся. — Ты можешь перестать делать это вот всё? — пробурчал он неразборчиво, делая вид, что ужасно занят написанием музыки, а не разглядыванием стандартной заставки рабочего стола своего компьютера. — Здесь и так достаточно чисто. Сонхва бросил на него равнодушный взгляд, и принялся тереть пол своей супершваброй только активнее. Его одержимость чистотой сегодня тоже выводила из себя, хотя обычно Хонджун вообще не обращал на это внимание. Он сам не отличался особой чистоплотностью, его вещи могли валяться на всех горизонтальных поверхностях так долго, сколько хватало терпения у Сонхва на них смотреть, и Хонджун позволял ему их убирать почти без мук совести со своей стороны. Но в этот день всё было не так. Что-то зудело у него прямо под кожей, кололось, а на языке вертелись гадости, которые не всегда удавалось поймать раньше, чем они обрушивались на головы слишком громко дышащих соседей. — Вот и до меня очередь дошла… — проговорил Сонхва, невозмутимо домыв кусок пола прямо у порога. Он убрал сильно уже отросшую челку с глаз и опёрся локтем о швабру, выставив вперёд бедро. — Ты в курсе, что ты — самая сварливая Омега в мире? — Обычно мне говорят, что я лучше всех, — Хонджун вздохнул и потянулся, насколько хватало места. Ойкнул, потом скривился. Мышцы болели после последней танцевальной практики, и это тоже не делало его настроение лучше. — Но сегодня явно не мой день. И вчера тоже было так себе. Он спихнул ноутбук на постель, а сам растёкся с ним рядом, уложив горящую щёку на прохладный бок подушки. — Кажется, у меня скоро новый цикл, — обречённо признался он и Сонхва и себе заодно. Его эструс наступал примерно раз в четыре месяца, но каждый раз всё равно становился для Хонджуна большой неожиданностью. — Скорее всего, снова придётся пропустить. Слишком много работы. — Опять? Ты не можешь откладывать вечно. Хонджун капризно наморщил нос и хныкнул. Откладывать вечно было нельзя, такие регулярные “переносы” подрывали здоровье, и он знал об этом лучше зануды-Сонхва, потому что ежегодные медицинские осмотры Омег в их компании всегда проходили куда дотошнее, чем у Бет. Последний свой эструс Хонджун пережил вскоре после дебюта, запертым в четырёх стенах случайного отеля и сгорающим от желания, а потом природа напоминала о себе в самое неподходящее для этого время: в первом мировом туре, перед самым камбэком, перед японским релизом… И он пристрастился просто “отключать” себя таблетками. Такой вариант был проще для всех: и для него, и для их Альф, всегда чувствующих приближение эструса их единственной Омеги и тоже немного сходящих с ума. — У нас завтра съёмка и интервью для журнала, а потом до конца следующей недели только индивидуальные занятия, — давил бульдозером Сонхва. Его семья принадлежала клану с тотемом кролика, но и он, вопреки всем предрассудкам, мог быть достаточно настойчивым. — Ты вполне можешь взять перерыв на несколько дней. Ты должен взять перерыв. Хонджун хныкнул снова. Само слово «перерыв» влекло его обещанием праздности и долгожданного отдыха. Он заслуживал его как никто другой, но его цикл… Омерзительная ложка дёгтя в этой манящей его бочке мёда. Ему придётся провести сутки в горячечном бреду, истекающим потом и собственной смазкой. В одиночестве, если не считать кого-то из их Бет, остающихся обычно в дорме. Он не считал эти моменты постыдными, лишь неудобными, требующими терпения и определённой подготовки не только для него, но и для остальных. — Я напишу сейчас менеджеру, что в этот раз мне всё-таки понадобится немного приватности, — сдался Хонджун и потёрся носом о нагревшуюся уже наволочку. Хлопковая ткань ощущалась чуть шершавой, и пахла знакомо. Кое-кто бессовестно валялся на кровати в его отсутствие. Сонхва тонко улыбнулся. — Я передам Уёну, чтобы собирал вещи. Будет лучше, если после завтрашних съёмок он сразу же поедет домой. — Не надо! — Хонджун сказал это так поспешно и громко, что сам немного смутился. — Пусть остаётся ещё на пару дней, его присутствие ускорит процесс. — Он замялся и добавил, — ну, ты понимаешь. Уён был единственным среди них Альфой с кошачьими предками. Он являлся леопардом по крови, и это обстоятельство порой доставляло Хонджуну немало хлопот. Всем им доставляло немало хлопот с самого начала, и многие даже в их в компании до сих пор считали, что брать его в состав группы, где уже была Омега-кошка, — огромная ошибка. По мнению всей индустрии развлечений схема их группы изначально была нерабочей, попирающей давно принятые нормы, но спустя два года они всё ещё неплохо справлялись, превращая видимые недостатки в маркетинговые кампании, приносящие львиную долю дохода их маленькому, но смелому агентству. — О, — у Сонхва чуть покраснели кончики ушей, но больше ничего не выдало его смущения, — я могу на время поменяться с ним комнатами. Если хочешь. — Не стоит, — Хонджун покачал головой, — если у него опять из-за меня начнётся гон, менеджер придушит нас обоих. В гостиной удивлённо взвизгнули, а потом почти сразу раздался звон бьющегося стекла, и сперва перепугавшийся из-за громкого звука Сонхва тут же закричал «Эй! Я только что всё помыл!». Прежде чем уйти устранять нанесенный общежитию урон, он бросил на Хонджуна чуть обеспокоенный взгляд и задал риторический вопрос: — И почему у нас всегда всё так сложно?.. *** Их не часто приглашали на журнальные съёмки и интервью, и аура неуверенности и нервной дрожи висела вокруг них плотной стеной. Минги не мог решить, сколько пуговиц он хочет расстегнуть на своём пиджаке, Ёсан очевидно стеснялся полупрозрачной белой блузы, Чонхо с Юнхо тренировали позы перед зеркалом, Уён с тревожным изо всего сразу Сонхва заботливо обдували ручными вентиляторами Сана, проснувшегося утром с температурой, которую ничем не получалось сбить уже третий час. Быстрый тест на грипп официально признал его незаразным, но потел Сан так активно, что стилистке пришлось сменить ему рубашку и накинуть на плечи пиджак, чтобы скрыть тёмные пятна пота на спине и под мышками. Хонджун пах уже достаточно сильно, чтобы отвлекать всех Альф на съёмочной площадке, и как заведённый просил прощения за беспокойство. По правилам стафф для съёмок должен был подбираться с учётом второго пола участников группы, но состав Ateez был смешанным, и из-за этого обычно за всех отдувался Хонджун, скрывая свой запах таблетками или лёгкими косметическими лосьонами. Но ничто не могло забить его горький цитрусовый запах перед самым началом цикла. — В группе есть как Омеги, так и Альфы, верно? — читал с чуть дрожащего листа их интервьюер. Сегодня им был совсем молодой Альфа, старающийся не вдыхать слишком глубоко, хотя Хонджун и так нарочно отошёл во второй ряд, заслонившись от него как щитом голыми плечами Уёна. — Расскажите, как вам удаётся поддерживать здоровую рабочую атмосферу? Между вами совсем не чувствуется напряжения. Этот вопрос им задавали на каждом шоу, на каждом интервью с самого дебюта, и Хонджуну казалось временами, что, разбуди их ночью, они ответят на него без запинки и лишних размышлений. — У нас гармоничный состав, — проговорил Сонхва, улыбнувшись в красный глазок камеры своей самой сладкой улыбкой. — Наши Альфы принадлежат к разным родам и поэтому не конкурируют между собой. А у Хонджуна один из самых сильных семейных тотемов… — К тому же он ужасный тиран, — вставил свои пять копеек Уён и подмигнул. — Будьте уверены, он всех нас держит на коротком поводке! И Альф, и Бет. Все привычно засмеялись. Смех длился отмеренные семь секунд, а потом прозвучал следующий вопрос. Такой же банальный и скучный. — Не могли бы вы поделиться с нашими читателями и зрителями, к каким кланам принадлежит каждый из участников? Это всегда так интересно! — В моём роду были тигры, — представился Хонджун и отработанным у зеркала движением коснулся языком своих чуть заострённых клыков. — Благодаря своим сильным предкам я, будучи единственной Омегой в группе, могу держать всех в ежовых рукавицах. А ещё в особо сложные моменты меня выручает Сонхва. Принявший эстафету Сонхва коротко поклонился. — Я Бета и самый старший участник. Мы с Хонджуном делим комнату в общежитии. Тотем моего клана — кролик, так что, как вы можете догадаться, я единственный в группе, кто может сдержать этого капризного тигра, если он не в духе. — А не в духе он постоянно, — пропел елейным тоном Уён, за что сразу же получил от Хонджуна карающий подзатыльник. — Вот, смотрите, я же гово… — А это моя персональная головная боль, — Хонджун ловко прикрыл слишком болтливый рот ладонью. — Чон Уён. — Уён, вы ведь из рода больших кошек, как и Хонджун? — постарался направить беседу в нужное русло краснеющий всё больше и больше интервьюер. — Я слышал, что ваше участие в проекте долго оставалось под вопросом. Уён перехватил руки Хонджуна за запястья и намекающе сжал, одним жестом устанавливая границы. Он сделал это бессознательно, на уровне инстинктов, и Хонджун, зависящий от его желаний сейчас больше обычного, так же безотчётно ему подчинился. — Из-за того, что я Альфа и отношусь к клану леопардов, директор некоторое время раздумывал над моей кандидатурой, это правда, — подтвердил Уён давно известный “слух”. Его выпустили за стены агентства специально, чтобы добавить истории Уёна немного драматичности, и это шикарно работало вот уже два года. — Но мои талант и харизма перевесили чашу весов! Нам с хёном пришлось немного привыкнуть друг к другу, но сейчас у нас всё хорошо. — Он выдержал паузу и хихикнул. — Даже лучше, чем у наших собак! — Остальные участники группы — собаки? Поразительно, что вы все так хорошо ладите! — Только трое, — откликнулся Юнхо, подняв скромно руку. Он всегда робел на интервью и напрочь забывал сценарий из-за волнения. — Мы с Ёсаном домашние, а предки Минги были волками. Но Альфа только я один. К тому же, я старше по возрасту… — Вас ведь ещё называют «Стажёр №2», — услужливо подсказал интервьюер скрипт. — Получается, вы пришли в компанию, когда в составе был только Омега. Не боялись нырять в неизвестность? Смешанные группы до сих пор являются предметом споров и пересудов. Юнхо скованно пожал плечами, убивая этим жестом всю искренность. — Я просто хотел дебютировать. И моя старшая школа тоже была смешанной, я привык к Омегам. Это не так сложно, как все думают… Это было непросто. Первые полгода после подписания контракта на стажировку стали для Юнхо испытанием на прочность. Он семнадцатилетний только-только вошёл в полную силу, и постоянное присутствие недоступной Омеги — пусть даже и не его крови — определённо не могло не приносить ему неудобства. По правилам Хонджун должен был запирать дверь своей спальни не только на ночь, но и днём, если они вдвоём оставались без присмотра старших. За те шесть месяцев Юнхо пережил три гона, и это — слишком много даже для молодого Альфы. Но это, конечно, не та история, которой им позволено было делиться. — Ваши упорство и дисциплинированность несомненно окупились, благодаря им мы сейчас можем наслаждаться вашей уникальной динамикой, — интервьюер загадочно улыбнулся. — Кстати об уникальности. Насколько я знаю, Чхве Сан тоже очень необычный. Хонджун едва удержался от того, чтобы закатить глаза. Эти прощелыги всегда говорили об их Сани как о какой-то природной аномалии, абсолютно игнорируя рекомендации от персонала их агентства не заострять на этом внимание. Но подобного хамства не становилось меньше, а броня Сани не становилась толще. И сейчас, когда его дико лихорадило, он и вовсе раскис. — Да, у меня есть особенность, — застенчиво тот улыбнулся. На его сильно напудренных щеках образовались его очаровательные ямочки, сражавшие фанаток обычно насмерть. — Мои родители из разных кланов. Так что я родился наполовину лисом, наполовину домашним котом. Но благодаря этому у меня получается ладить абсолютно со всеми участниками в группе. После отмены запрета на браки между разными кланами, подобных полукровок становилось всё больше, но они по-прежнему вызывали ненормальный интерес общественности. И Сан страдал от этого интереса каждые съёмки. — Наш Сани отвечает за хорошее настроение! — Уён кокетливо послал ему воздушный поцелуйчик. — Он Бета, и с ним приятно обниматься. Сани — моя самая настоящая родственная душа. И Хонджуни-хён его тоже любит обнимать, а он, между прочим, ненавидит скиншип. — А у меня есть информация, что у вас есть ещё один участник, который не жалует обнимашки даже больше Хонджуна. Все как по команде указали на спокойно ожидающего своей очереди Чонхо. Он был самым юным в их команде, и им пришлось отложить дебют почти на год, чтобы он мог закончить школу. Чонхо стал первым Альфой после Юнхо, которого добавили в состав без опасений внутренней конкуренции. Его род брал своё начало от медведей, так что он быстро занял своё место в иерархии, уступив лишь Хонджуну из-за разницы в возрасте. Чонхо все обожали и по-своему баловали, и он этим с удовольствием пользовался. — Да, я не люблю, когда меня тискают как плюшевого мишку, — широко улыбнулся Чонхо, напрочь убивая эффект от сурового факта. Его лицо было по-детски мягким, с округлыми чертами. Представители рода медведей всегда взрослели медленнее, чем остальные, а жили дольше. — Но, если честно, это никого не останавливает. Все снова засмеялись, а интервьюер показал жестом, что ему нужен перерыв. Его лицо окрасилось в равномерный розовый цвет, а взгляд масляно блестел, когда натыкался на Хонджуна. Парня было откровенно жаль, но их работа не предполагала жалости, и через пять минут передышки съёмки всё равно возобновятся. Шоу должно было продолжаться. *** Они вернулись в общежитие ещё до ужина, но к полуночи Хонджун так и не удосужился смыть с себя макияж. Он то ли сидел, то ли лежал в кресле-мешке в их с Сонхва спальне и чувствовал, как перестраивается его тело. За полтора года он почти забыл, как это ощущается, и теперь с некоторым удивлением отслеживал изменения. Температура ещё в машине поднялась до 38°, на лбу под чёлкой сразу выступила испарина, тепло медленно расползалось от груди на юг, а запах раскрылся с новой силой. Ужасно хотелось обниматься, зарыться носом в чью-нибудь горячую шею и провести так пару особо тяжёлых ночей. В отличие от других групп, их контракты не включали в себя запрет на отношения — спасибо директору, и Беты с Альфами (под прикрытием менеджеров, конечно) с завидной регулярностью бегали на свидания, но Омеги впитывали чужие запахи как губка, и не оставалось ни единого шанса остаться нераскрытым. Примерно раз в квартал обязательно разгорался большой скандал из-за какого-нибудь беспечного айдола-Омеги, вышедшего в люди до того, как запах чужого Альфы сошёл с кожи, и Хонджун не хотел оказаться в ближайшем выпуске новостей. Он услышал случайно, что Юнхо просит менеджера отвезти его домой нынешним же вечером, а не завтра утром, и ко всему прочему почувствовал себя ещё и виноватым. По-хорошему, это ему следовало уехать в какой-нибудь отель на окраине города, но одна лишь мысль о том, чтобы провести первый за долгое время эструс в стерильном, лишенном привычных запахов помещении, вгоняла его в уныние. Ему необходимо было ощущение дома и безопасности, чтобы прожить этот непростой период с максимальным комфортом. Дверь скрипнула, приоткрывшись ровно настолько, чтобы Уён смог проскользнуть внутрь комнаты. Сидящий с закрытыми глазами Хонджун узнал его по пикантному запаху кардамона, за последние сутки ставшему ощутимо ярче, и чисто для вида скорчил недовольную мину. — Не уверен, что тебе можно здесь находиться, — протянул он и лениво приоткрыл один глаз. — Ты уже сильно пахнешь. — Завтра же, да? — проигнорировал его Уён и беспардонно влез к нему на колени. Потом тронул ладонью его шею, потёр пальцем уголок густо проведённого глаза. — Ты очень горячий, и не ел с утра. Даже не умылся после съёмки. Своими длинными руками он легко дотянулся до заваленного косметикой столика и выгреб оттуда упаковку салфеток для снятия макияжа, которыми Хонджун пользовался только в моменты особой немощности. Уён быстро расправился с упаковкой и принялся аккуратно стирать ему карандаш с бровей и жирную подводку с глаз, потом дважды прошёлся салфетками там, где мастерица по макияжу сегодня не пожалела тона и румян, чтобы замаскировать недосып и усталость. Его забота была чуть навязчивой, но всё же приятной, и Хонджун принял её со смиренной благодарностью. — Этот Альфа сегодня так пялился на тебя, — проворчал Уён, шурша опустевшей наполовину пачкой. — Никакой профессиональной этики. — Он старался как мог, — выдохнул Хонджун, чуть поморщившись. Уён не мог сидеть спокойно ни секунды, и это доставляло определённые сложности, особенно сейчас, когда тело сходило с ума. — Бедняга. — Тупое животное, а не бедняга, — он без спросу ткнулся тёплым носом в шею, прямо туда, где от Хонджуна пахло сильнее всего, и потёрся им, как трутся кошки, требующие ласку. — Хочешь обниматься? — Кто-нибудь знает, что ты здесь? Уён приподнялся и сверкнул своей клыкастой улыбкой. — Боишься меня? Хонджун фыркнул надменно и отвесил ему отрезвляющую оплеуху. Они оба знали, что Уёна выволокут из квартиры лишь по одному щелчку его пальцев, но это никогда не мешало ему хорохориться. Хонджун считал это забавным. И очаровательным. И порой очень горячим. Как сегодня. О да, сегодня он считал Уёна очень горячим во всех смыслах, и после своей пощёчины всё же потянулся за предложенными ему так щедро объятиями. Перед началом нового цикла Хонджун, как и все Омеги, становился прилипчивым и насколько умел — ласковым, что давало абсолютно всем поводы для раздражающих шуточек. — Не зазнавайся, — проговорил он, зарывшись пальцами Уёну в волосы. От них пахло кондиционером, но даже он не перебивал сейчас его природный аромат. — Я всё ещё тебя старше. Уён замурчал — низко, утробно. Знакомое с детства проявление привязанности успокаивало, и Хонджун смог наконец немного расслабиться и перестать фокусироваться на не сильном пока что возбуждении, которое уже к следующему вечеру станет невыносимым. В голове неотвратимо собирался дурман, и с этим можно было только смириться. — Ещё немного и будет три года, как мы дебютировали, — сказал Уён так осторожно, будто пробовал носком ботинка зыбкую почву. — И что? — не проникнулся этим фактом Хонджун. Считать он умел гораздо лучше и точно знал, что до их третьей годовщины оставалось ещё целых восемь месяцев, а не размытое во времени «немного». — Мы станем официально взрослыми! — с непонятным восторгом выпалил Уён. — Тебе и так уже разрешают растёгивать больше двух пуговиц на рубашке, — не смог не съязвить Хонджун. Он всё ещё не понимал, почему это так важно. — Планируешь начать раздеваться на сцене полностью? — Нет же! Я имею в виду, что нам наконец можно будет встречаться. — Вам и так можно встречаться. Ты разве не читал контракт, когда подписывал? Уён засопел раздражённо и, о чёрт, куснул Хонджуна в изгиб шеи. Реакция от легкомысленного укуса была такой сильной, что перед глазами на секунду потемнело, а потом под плотно смеженными веками вспыхнули фейерверки. Хонджун предупреждающе толкнул Уёна в грудь. Уёновы скулы алели, а взгляд “плыл”, он очевидно хотел его, но Хонджун всё равно не боялся. — Следи за зубами, — ткнул он его предупреждающе пальцем в подбородок. — Иначе я позову менеджера или Чонхо, и они вышвырнут тебя отсюда за шкирку как котёнка. Уён извернулся и потёрся мягко щекой о его запястье и ладонь. — Не позовёшь. Я нравлюсь тебе. Ты даже попросил менеджера оставить меня дома подольше. И Чонхо, кстати, уехал вместе с Юнхо. Уён ему нравился. Знакомыми повадками, наглостью и недюжинной смелостью, одуряюще приятным запахом. Они имели близкого предка, и это не только бесконечно доставляло проблемы, но и помогало сглаживать углы: к “своим” Хонджун с детства проявлял невероятную терпимость. Уён был удивительно мягким Альфой, он признал авторитет Хонджуна почти сразу и перечил скорее из природной вредности, а не от необходимости доказать своё над ним превосходство. Хонджун в шутку называл его угрозой, но, по правде, никогда не воспринимал его как реальный источник опасности. — Это со мной ты хочешь встречаться? Давно, когда кандидатура Юнхо — их первого Альфы — ещё только рассматривалась, директор обсуждал с Хонджуном с глазу на глаз все последствия такого сотрудничества. Их контракт планировался на семь лет, не считая времени подготовки к дебюту, и это долгая жизнь, которую он мог бы прожить совсем иначе в другой команде, собранной из таких же как он Омег. Но не было больше никого на него похожего, такого же яркого и сильного, такого же упёртого, и построить группу вокруг него из правильных людей казалось проще, чем следовать законам индустрии. Хонджун стал центром маленькой разношёрстной стаи вопреки всем давно установленным правилам, но даже ему, заранее готовому ко всем последствиям своего выбора, с каждым годом было бы всё тяжелее игнорировать желания зверя. Вторая сильная кошка в составе облегчила бы его тоску без лишнего шума и скандалов, и Хонджун никогда не думал, что Уён мог быть в курсе истории этой, а не только той, которой они с готовностью делились на каждом интервью. — Если мы станем официально парой, то много проблем решится само собой. Как минимум, Юнхо сможет нормально функционировать, потому что ты будешь занят. И ни один придурок на съёмках не станет больше трахать тебя глазами, — Уён нахмурился. — Но директор говорил, что раньше третьей годовщины всё равно нельзя. Если мы и тут сломаем систему, нас разнесут. Казалось, Уён долго обдумывал это предложение, взвешивал все «за» и «против», может даже ждал от Хонджуна хоть какого-то заметного движения навстречу. Несмотря на внешнюю импульсивность, он всё же по крови был хищником, умеющим терпеливо выжидать перед длинным прыжком вперёд. — Ты пришёл рановато, — Хонджун задумчиво хлопнул Уёна по бедру и издевательски улыбнулся. — Так не терпится заявить на меня права? — Я пришёл вовремя, — не поддался тот на явную провокацию. — Восьми месяцев как раз достаточно для кампании «Завоевать сердце великого и ужасного Ким Хонджуна». Всё должно выглядеть естественно. — Так ты просишь разрешения на ухаживания? В старомодность и правильность Уёна иногда сложно было поверить, но они давно уже работали и жили вместе, так что, пожалуй, Хонджун не удивился бы, узнай, что тот звонил его отцу испросить благословения. — Я ничего не сделаю без твоего согласия. — Уён был серьёзен ровно три секунды. — Твой отказ, конечно, разобьёт мне сердце. И я, наверное, тут же умру от горя… Хонджун закатил глаза и спихнул его всё-таки с колен на пол, а Уён захихикал. — Это значит — «нет»? Лицо горело, внизу живота разгорался самый настоящий пожар, и время для принятия важных решений было откровенно неподходящим. Или, может, наоборот? Хонджун хотел его, хотел Уёна прямо сейчас, не дожидаясь конца октября, и он не согласился бы на кого-то другого, если бы ему предложили выбрать. Он привык к нему, Уён по-настоящему ему нравился, и ни с кем другим он не смог бы сыграть новую роль до самого конца. В отличие от моногамных волков большие кошки не заключали союзы навсегда, их метки были временными, и с этим вполне можно было работать. — Должны ли мы закрепить соглашение поцелуем? Уён победно взвизгнул и тут же сбежал. *** Они уехали в обед. Сквозь неглубокий сон Хонджун услышал, как за ними закрылась входная дверь, а потом на телефон пришло сообщение от Сонхва — «С тобой остался Сан. Запри дверь в комнату, он стесняется». Пусть Сан и был Бетой, он всегда покидал общежитие самым первым, потому что не выносил всех этих звуков, сопровождавших период охоты Альф и Омег, но в этот раз всё пошло наперекосяк из-за лихорадки, мучающей его третьи сутки, и ему пришлось остаться болеть дома. Хонджун провёл в душе полтора часа, сидя голой задницей прямо на кафеле под прохладной водой, тело горело и требовало внимания, каждая клетка кожи просила прикосновений и избавления от напряжения, чуть набухшая грудь ощущалась чем-то чужеродным, между ягодиц уже всё было липко от пахнущей лимонной цедрой смазки. Трогая себя в третий или четвёртый раз за сорок минут, Хонджун с каким-то облегчением подумал, что это, скорее всего, его последний эструс, проведённый в беспомощном одиночестве. Его накрыло после заката, возбуждение стало таким сильным, что он стонал скорее от боли, чем от нереализованного желания — закономерная расплата за бесконечное откладывание неизбежного, которым он грешил полтора года. Простыня под ним стала влажной от пота, и менять её до утра не имело смысла, Хонджун елозил по ней беспокойно и глубоко вдыхал оставшийся на ткани кардамоновый запах. В ведьмин час его, измученного и опустошённого, совсем ненадолго отключило, он спал тревожно и какими-то рывками; вроде из открытого окна тянуло невыносимо сладким запахом чужого Альфы, и Хонджуна качало на волнах то сладостного трепета, то животного ужаса из-за близости чужака. Его разум был затуманен, он не слышал ничего, кроме звука своего тяжелого дыхания, вырывающегося из лёгких с низкими хрипами, которые иногда принимали за рычание, и когда по ошибке незапертая дверь в комнату рывком открылась, Хонджун даже не разобрал её всегда раздражающего скрипа верхних петель. Он уловил лишь запах, тот самый, сладкий до тошноты, мешающий ему заснуть всю ночь. Хонджун с трудом вынырнул из охватившего его жара и увидел подсвеченный светом из коридора точно вырезанный из бумаги тёмный силуэт. Хонджун лежат перед ним обнажённым и бесстыдно раскрытым, мокрым, призывно пахнущим, дрожащим и ждущим. Силуэт издал странный звук — что-то между всхлипом и мучительным стоном, — за секунду преодолел расстояние до разворошенной постели… В эту ночь Хонджун утратил уверенность в том, что в мире есть безопасное место, где можно ничего не бояться. *** Погода стояла не по-мартовски погожая. Сквозь незашторенное с вечера окно в комнату попадали тёплые лучи солнца, и Хонджун проснулся от того, что было слишком светло и жарко. Он всё ещё чувствовал себя дизориентированным и разбитым со сна, и не сразу сообразил, что ему сложно дышать из-за потного тела, придавившего его собой к самой стене, а не по причине стоящей в комнате духоты. Хонджун узнал Сана по веснушкам на шее. Он всегда считал их милыми, но теперь от одного их вида его захлестнуло волной страха. Сан лежал почти на нём, абсолютно голый и пахнущий сладко молодым, только-только расцветшим Альфой. Он крепко удерживал Хонджуна даже во сне, не позволяя ему сбежать, и зашипел недовольно, лишь почувствовав, как он пытается ускользнуть. Оцепенев, Хонджун с трудом сглотнул ледяной комок паники. На нём не было живого места, всё болело и саднило, кожу на животе омерзительно стягивало подсохшими уже следами ночного преступления. Он был сплошным беспорядком и снаружи и внутри, а всё ещё неважно работающая голова блокировала воспоминания о случившемся, и Хонджун не думал, что захочет однажды к ним вернуться. Звук замка входной двери напугал его до остановки сердца, он лихорадочно пытался придумать, что же ему сделать, чтобы никто никогда его таким не увидел, чтобы никто их такими не увидел, и в отчаянии начал вытаскивать из-под Сана край измятой простыни, чтобы хотя бы прикрыться. — Сани? — позвал Сонхва. В его голосе сквозило искреннее беспокойство. — Почему не берёшь трубку? Сонхва приехал не один, Хонджун слышал шаги кого-то ещё, но не мог узнать их, потому что все его мысли были заняты тем, что кружились по одной и той же траектории, зацикленные, как вагончики на американских горках. Все узнают. Он учуял специфичный полынный запах их старшего менеджера совсем близко и внутри всё перевернулось. Дверь в комнату так и была распахнута, кровать стояла прямо напротив входа, специально, чтобы менеджеры по утрам видели, что они с Сонхва поднялись, а не дрыхнули без задних ног после звонка будильника. — Хонджуни? Ты в ванной? Я могу?.. Он не хотел видеть лицо менеджера, когда тот поймёт, что случилось, и малодушно зажмурился. Сан так и спал, недвижимый как гора и такой же тяжёлый. Последние полгода он набирал массу, готовясь к новому камбэку, и значительно преуспел, увеличившись в размерах раза в полтора. Но их менеджер — взрослый Альфа с волчьими предками (давно и надёжно женатый и поэтому безопасный) — всё равно стащил его с кровати так, будто тот ничего не весил. Проснувшийся моментально Сан оскалился на него и угрожающе заворчал, как делают только маленькие кошки, и менеджер рявкнул: — А ну перестань шипеть! Он выволок его из спальни и под аккомпанемент встревоженных криков Сонхва затолкал в ванную. Щёлкнул замок. Словно сквозь толщу воды Хонджун слышал, как их всегда спокойный менеджер безобразно ругался, носясь по квартире и делая звонки один за другим. — Не ходи туда! — перехватил тот Сонхва на половине пути. — Спустись вниз и не позволяй Уёну с Юнхо подниматься, иначе они разорвут Сана на части. Я вызвал второго менеджера, как только он доберётся, уезжайте сейчас же, понял? — Хён, что случилось? — голос Сонхва надломился, и вместе с ним внутри Хонджуна тоже что-то сломалось. Он не хотел, чтобы кто-то из-за него беспокоился. — Оглох? Вон отсюда! Менеджер вернулся в спальню, лишь убедившись, что входная дверь заперта, и они остались одни. Он шагал осторожно и медленно, как приближаются обычно к израненному зверю. Хонджун слышал быстрый стук чужого сердца, и всё, чего хотел, — его успокоить. И остаться одному. — Всё в порядке, хён, — просипел он почти ровным тоном и даже заставил себя улыбнуться. Он сидел, завёрнутый по самую шею в простыню и покрывало. — Я в норме. Сам виноват, забыл запереть дверь. Сонхва написал мне, а я забыл. Так глупо получилось… — Можно мне до тебя дотронуться? — спросил менеджер, присев на край кровати. — Хонджун? — Всё в порядке, — повторил Хонджун и безотчетно вжался спиной в прохладную стену. Простыня сползла с его левого плеча, и он нервно натянул её обратно. — Правда. Менеджер побледнел. С тяжёлым выдохом он спрятал лицо в ладонях и сидел так долгую минуту. То ли молился, то ли сыпал проклятиями. — Ничего не в порядке, — произнёс он наконец в полной тишине. — Он тебя пометил. *** Это был бесконечно тяжелый день, плавно перетёкший в тяжёлую ночь и не менее тяжёлое следующее утро. Они провели сутки в частной клинике на обследованиях, в белых больничных коридорах Хонджун временами слышал новый запах Сана, но с ним самим будто нарочно так ни разу и не пересёкся, даже обратно домой их везли в разных машинах, что казалось ему совсем уж бестолковым. Они жили вместе, и будут жить вместе и дальше, будут есть за одним столом и работать, какой смысл делить их сейчас? Сан не смотрел никому в глаза. Он поднялся в квартиру на три минуты позже и сразу же убежал в комнату, которую последние два года делил с Юнхо, а потом запер дверь на три полных оборота, лишая Хонджуна возможности сделать то же самое. Все наверняка извелись от беспокойства и ждали новостей. Хороших или плохих. Любых. И ему придётся их рассказать самому. Сделав пару глубоких вдохов и натянув рукава толстовки пониже, чтобы скрыть проступившие синяки, Хонджун решительно переступил порог их общей гостиной. Он старался держать спину ровно, а взгляд — твёрдым, но всё равно чуть стушевался, очутившись в центре всеобщего внимания, которого обычно жаждал, а теперь изо всех сил хотел избежать. — Ну, в общем… Не уверен, если честно, что я должен это вам рассказывать, — он поморщился от своего так некстати проснувшегося косноязычия, а потом широко улыбнулся. — У нас теперь на одного Альфу в команде больше. Прикиньте, наш Сани наконец стал совсем взрослым. Сан наконец стал совсем взрослым. Он вырос и раскрылся по-настоящему, набрался достаточно сил, чтобы преодолеть рубеж. Его кошачьи гены взяли верх, разбуженные Хонджуном, и запустили процесс трансформации. Дебют произошёл слишком поздно по кошачьим меркам, но вполне вовремя для лисиц, созревающих чуть медленнее. Ситуация была нестандартной, но, как и говорил Сонхва, ничего никогда у них не бывало легко. — Сан ведь больше кошка, чем лиса, да? — спросил сразу о главном Чонхо. Он всегда любил во всём конкретику. — И твой запах… Он изменился, я чувствую. Хонджун, не видя смысла прятать очевидное, немного приспустил ворот толстовки и продемонстрировал всем кусок пластыря, которым медсестра заклеила неаккуратный и очень глубокий укус. Раздался шумный выдох с кресла, в котором, подобрав под себя ноги, сидел Ёсан. — А как же Уён? — спросил он и тут же под суровым взглядом менеджера втянул голову в плечи. Менеджер не спал больше суток и вид имел действительно грозный. Ни Уёна, ни Юнхо в гостиной не было, Хонджун даже не чувствовал их запахов дома, они, должно быть, всё ещё не вернулись и ничего не знали. От предвкушения будущей бури засосало под ложечкой. — И что мы будем делать? — прервал молчание Минги. Он нервно крутил в руках телефон. Скорее всего, он напишет или позвонит Юнхо сразу, как только они закончат их стихийное собрание. — В смысле, у нас через четыре дня мероприятие. Мы не сможем прийти на него не полным составом. Нам нужно будет работать всем вместе, а такое не скроешь. Вы же теперь грёбанные женатики! Хонджун скривился от подобной формулировки. Он хотел напомнить Минги, что кошки — не волки, и вообще-то не женятся, но вместо этого только сказал: — Завтра с утра совет директоров. Вы не приглашены. И ушёл в спальню. *** Ему не спалось. Он ворочался с боку на бок в кровати и никак не мог найти положение, в котором бы у него ничего не болело. Кто-то, должно быть Сонхва, сменил бельё и подушки, сменил одеяло и даже матрас — продавленное у самого края местечко, в которое Хонджуну нравилось проваливаться, пропало. Сильно пахло новым цитрусовым диффузором, а ещё чистящими средствами, будто ими натирали этот угол комнаты трижды. Чувствительный к запахам нос из-за этого жгло изнутри, а глаза слезились. У Сонхва тоже глаза слезились весь вечер. Хонджун ловил на себе его просвечивающие рентгеном взгляды и старался улыбаться только шире. Он не хотел считаться больным и несчастным, поэтому спокойно поужинал со всеми, а потом как обычно немного поработал в гостиной. Работа хорошо прочищала мозги и отвлекала, но с приходом ночи мысли снова побежали по кругу, который никак не получалось разорвать. — Не можешь заснуть? — спросил Сонхва с верхнего яруса их кровати, когда Хонджун внизу в сотый раз перевернулся. — Может хочешь тёплого молока? Или… — он запнулся. — Или у тебя что-то болит? В аптечке ещё оставались обезболивающие… — Ничего не нужно. Со мной всё в порядке. Всё в порядке. Он повторял эти слова раз за разом и, если честно, устал. С ним всё было нормально, и он хотел, чтобы все вокруг в это тоже поверили и оставили его в покое. Всё уже произошло, и точно ничего нельзя было исправить назойливым любопытством. От пристального внимания некуда было деться, все глядели на него как на вот-вот готовую рвануть бомбу, и Хонджуну хотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы заснуть на несколько часов. — Эй, Хонджун, — позвал его Сонхва снова. — Сани ведь ничего с тобой не сделал непоправимого? Каждая клетка истерзанного тела ныла, грубо оставленная метка на шее адски болела, когда Хонджун поворачивался или шевелил плечами, но совсем скоро она заживёт, а через несколько месяцев и вовсе пропадёт вместе с запахом Сана, покрывающим сейчас Хонджуна плотной вуалью. Не будь они на людях большую часть времени, об этом инциденте мог бы никто никогда не узнать, но у них не было возможности просто переждать. У них плотный график на полгода вперёд, и отсутствие Хонджуна породило бы странные слухи, похожие на правду больше, чем хотелось бы. — Всё обошлось. Мне не пришлось даже принимать таблетки. — Он поморщился. — Ну, знаешь, я планировал провести время только наедине с собой и не пил контрацептивы. Сонхва выдохнул, и слышалось в этом выдохе тонна смущения и что-то вроде облегчения. Наверное, все они думали об этом, когда пришло осознание произошедшего, и теперь он сможет принести хоть какие-то благие вести остальным без участия Хонджуна. И это было хорошо. — Как ты себя чувству… — начал было Сонхва, но Хонджун перебил его. Перебил специально, потому что не чувствовал на самом деле ничего особенного. Внутри всё застыло, замёрзло. Кусок льда лежал на дне желудка и изредка задевал его стенки, вызывая неясную дрожь. Не страх, не тревога. Это было похоже на азарт от новой сложной задачи, который он часто испытывал, когда начинал писать музыку к следующей песне — справится или нет? но даже он сам понимал, что это чувство сейчас было крайне неуместным. — Сонхва, ты говорил с Саном? Сан не выходил из комнаты с самого момента, как они вдвоём, но порознь вернулись, и Хонджун думал, что уж Сонхва не смог бы оставить его киснуть в одиночестве. — Нет, — голос из темноты прозвучал виновато. — Мне показалось, он хотел бы немного побыть наедине с собой. Хонджун вздохнул и в очередной раз перевернулся на другой бок. Он бы тоже хотел. *** Менеджер разбудил их в половину седьмого утра. Его и Сана. Несмотря на ранний подъём, они всё равно собирались в безумной спешке, Хонджун едва успел смыть сон с лица и найти чистый свитер с высоким горлом, как его буквально вытолкали из квартиры и запихнули в машину. Не в их привычный минивэн, а в личный джип менеджера, на котором тот ездил в свои редкие выходные на рыбалку и в горы. Сан сидел рядом. Бледный и с красными от слёз глазами. Он и теперь вроде плакал, уткнувшись мокрым взглядом в свои зажатые между колен ладони. Хонджуну почему-то хотелось его за это ударить. Желание яркой вспышкой осветило его мысли и тут же погасло, потушенное благоразумием: Сана точно не за что было наказывать. Им управляли инстинкты, проснувшиеся с первым гоном, и он, живущий столько лет в неизвестности, не смог бы с ними справиться. Машина на десять минут тормознула у Старбакса, и после менеджер вручил им по огромному стакану кофе, сэндвичу и жутко сладкой булке, которую никогда не позволялось есть перед камбэком и важными съёмками. — День будет долгим, — обронил он сухо, закрывая за собой дверь. Менеджер привёз их в салон на макияж, где знакомая нуна, тактично промолчав, сняла заживляющий пластырь с шеи Хонджуна. Укус выглядел чуть лучше, но синяк сильно расползся по шее, и его пришлось немного замазать консилером по краям. Метка осталась видна, горела бесстыдно на коже, и Хонджун смотрел на неё через отражение, всё ещё ничего не испытывая, кроме некоторого неудобства из-за обрушившихся на него сочувствующих взглядов. — Больно, хён? — спросил Сан хрипло. Он глядел на него впервые за двое суток открыто, пялился на его расцветшие ещё больше синяки на запястьях, на свою безобразную метку и поедал губы заживо. Сан был одним сплошным чувством вины, и Хонджун не знал чем ему помочь. — О, нет, — он улыбнулся и дёрнул вниз беспечно закатанные рукава. — Выглядит страшнее, чем есть на самом деле. — Он стащил со столика свой пакет с сэндвичем и перекинул Сану в неловко подставленные в последний момент руки. — Вот, съешь. Мне не хочется, а ты ведь совсем ничего не ел вчера. По приезде в агенство, менеджер не спустился на подземную парковку, а загасил мотор прямо у главного входа в здание. Они давно уже так не делали, потому что там вечно кто-то теперь тусовался и снимал их без разрешения. Хонджун даже не сразу понял, зачем они вдруг остановились, а не завернули за угол как обычно. — Выходите, — сказал менеджер, обернувшись. Он показался немного смущённым. — И… Ну, не знаю, возьмитесь за руки?.. Особенно не торопитесь, дайте людям шанс вас заметить. — Чего? — Сан не сразу отстегнул ремень безопасности и подался вперёд. Тёмные круги под его глазами были тщательно перекрыты косметикой, так что выглядел он гораздо свежее, чем часом ранее. И искренне недоумевающе. — Это ещё зачем? Хонджун насупился и прикрыл на пару секунд веки, лишь бы не видеть чужую бестолковость. А ещё голова у него всё-таки немного болела. Может от выпитого кофе на голодный желудок, а может потому, что он не выспался из-за попыток Сонхва с ним поговорить по душам, длящихся почти до рассвета. С Хонджуном, в отличие от всех вокруг, абсолютно точно было всё нормально; он натянул самую нежную свою улыбку и, открыв дверь машины, проговорил: — Идём, Сани. Пора работать. *** День был долгим. Они вернулись в общежитие только вечером, когда закончили работать: письма для фанатов в соцсетях, звонки родителям, парные селфи, сделанные прямо в переговорке под присмотром (прижмитесь щека к щеке и улыбнитесь), “свидание” в небольшом японском ресторане не очень далеко от центра города и прогулка в парке под прицелом нескольких камер, не очень умело прячущихся за деревьями. Переведенный в беззвучный режим телефон дрожал в кармане не переставая, но Хонджун был слишком занят тем, что удерживал такую же дрожащую и неприятно влажную ладонь Сана в своей, и ни разу никому не ответил. Скандал в интернете разгорелся за считанные часы, и, если верить менеджеру, группе отменили уже несколько мероприятий в ближайшие пару недель, но вместо них посыпались предложения об участии в других — только для них двоих. Хонджун слушал новости по дороге в общежитие во все уши и переживал, что парни останутся не при деле, пока они с Саном будут играть в свою фальшивую любовь. Это было просто нечестно. В квартире везде горел свет, Хонджун ещё с улицы заметил оранжевые квадраты их окон на восьмом этаже тёмного здания. Часы показывали половину десятого вечера, так что он даже не подумал, что что-то может быть неладно: они редко гасили светильники в спальнях до полуночи. Сан, понурый и измотанный, открыл входную дверь первым, но почему-то так и не зашёл внутрь — наоборот, начал пятиться назад и отдавил Хонджуну ноги. Из-за его широкой спины ничего не было видно, и он раздражённо пихнул его куда между лопатками, мол, смотри куда идёшь!.. А потом услышал рычание и крепкий запах кардамона. Сердце моментально ухнуло на дно желудка, туда, где всё ещё лежала льдина, и тоже замёрзло. — Не трогай его! Но было уже поздно, Уён втянул Сана сквозь дверной проём за рукав хрустнувшей трагично куртки и, едва за ними захлопнулась дверь, крикнул ему прямо в побледневшее лицо: — Я никогда тебе этого не прощу! Его крик разнёсся по всей неестественно тихой квартире (они жили вдевятером, если считать менеджеров, периодически по очереди ночующих с ними вместе, и никогда дома не бывало так тихо). Хонджун вдруг испугался, что Уён сейчас Сана ударит, и тот правда поднял на него руку — впервые с тех пор, как они с ним познакомились. Уён злился так сильно, что, казалось, вибрировал с ног до макушки от бурлящей в его крови ярости. Он был оскорблён и разочарован, и до смерти обижен, и всё равно смог лишь ткнуть плохо сжатым кулаком Сана в грудь. А потом ещё раз и ещё, пока Хонджун не перехватил его за запястье. — Достаточно. Он не понимал, почему никто до сих пор не вышел на шум, почему никто не спешил со своими помощью и сочувствием сейчас, когда они действительно были так нужны. Кусок льда начал плавиться внутри его желудка, кровь разогрелась за секунды и побежала от сердца вверх и вниз по венам. Хонджун дёрнул Уёна в сторону гостиной, он волок его за руку как на буксире, игнорируя ругань и недовольное сопение Сана позади, а потом, стоя ровно по центру, рявкнул: — Общий сбор! И, чтобы Сан не услышал, шепнул Уёну: — А с тобой я поговорю в своей комнате позже. И сегодня это не было угрозой выволочки, просто обещанием приватной беседы, но Уён всё равно обозлился только сильнее. Он рывком освободил запястье и с рыком «Да пошёл ты!» унёсся к себе, едва не сбив с ног вышедшего из-за угла сонного Ёсана. Они все потихоньку потянулись из своих нор к их обычному месту переговоров, рассаживались полукругом на полу рядом с диваном. Сан так и торчал растерянно в дверном проёме, точно не понимая куда ему садиться — подле Хонджуна, потому что он теперь его, или вместе со всеми в круге (обычно он сидел между Уёном и Сонхва, не давая им переругиваться). Его нерешительность тоже раздражала, и Хонджун, зыркнув сердито, кивнул на место рядом с собой. — Слушайте, — хрипло сказал он и сразу же умолк, растеряв всю свою браваду. Никто не поднял на него взгляд, предпочтя рассматривать собственные колени или узор досок ламината, и это выбило из колеи. — Всё в порядке, понятно? То, что произошло, планировалось немного позже, — тут Юнхо возмущённо втянул носом воздух, и Хонджун внёс уточнение немедля, пока не разыгралась новая драма, — планировалось не совсем так, ты прав, но всё уже случилось как случилось. И нам придётся с этим дальше работать. Он говорил и говорил, не позволяя своему голосу хоть сколько-нибудь дрожать. Слепленный компанией “на коленке” новый план не было времени хорошо обдумать, и принятое впопыхах решение сейчас вызывало странное чувство, будто Хонджуна обманули, но он не мог никому показать, что колеблется. Ему должны поверить и пойти за ним дальше, давным давно он стал сердцем и движущей силой их группы, и нельзя теперь было давать повод в себе усомниться. — То есть вы официально — публичная пара? — с тонной недоверия в голосе переспросил Минги. — И это не пранк? Нет, вы серьёзно собираетесь ходить за ручку и выпускать парный мерч? — А как же Уён? — упрямо повторил Ёсан. Он больше не прятал взгляд, но смотрел почему-то на Сана, будто требуя ответа на самом деле от него. — Что будет с Уёном? Сан рядом заёрзал. Он наверняка испытывал ещё большее давление из-за всего произошедшего, чем даже Хонджун. И тревогу. И стыд. Очень много стыда. Его тело предало его так неожиданно и подло, и ему теперь придётся научиться жить заново со всеми своими новыми инстинктами и желаниями, которые сложно контролировать поначалу, и фейковые свидания — лишь вершина его личного айсберга навалившихся проблем. — С Уёном я поговорю, когда он остынет. Наедине. — Хонджун помолчал немного и с огромным неудовольствием добавил то, что от несвободных Омег требовал этикет. — Если Сан мне позволит. *** Уён не явился. Хонджун специально отправил Сонхва спать в другую спальню, освободив место для переговоров, но Уён так и не пришёл. Он ждал его до полуночи, борясь со сном и разыгравшимися нервами, опять пытался работать, сгрыз запрятанные сто лет назад в ящик стола шоколадные вафли… Зашкаливающий последние несколько дней адреналин к ночи спал, боль и усталость навалились бетонной плитой, а Хонджун удивлённо замер под нею. Он редко болел, и новые ощущения ошеломляли едва ли не больше его на них реакции. Все дома уже спали, когда Хонджун вышел из спальни и, едва перебирая ногами, дошёл до комнаты, которую Уён делил с Ёсаном. Внутри всегда было прибрано, но сегодня на полу высились какие-то тёмные горы разбросанных вещей, сквозь которые он осторожно пробрался к стоящей в углу кровати. Ёсан дрых, раскинувшись звёздочкой поверх одеяла, и даже не проснулся, когда Хонджун неуклюже влез по скрипучей лестнице на второй ярус лишь для того, чтобы найти пустую постель. Холодное на ощупь бельё сильно пахло Уёном, и очень хотелось остаться здесь до утра, свернувшись под простынёй, чтобы один запах забил другой — сладкий, напоминающий о душной ночи и унижении, — от которого, теперь Хонджун ясно это чувствовал, его немного тошнило. Сан удушливо пах лилиями, и не было в мире аромата хуже. Под дверью душевой виднелась полоска света. Даже странно, что Хонджун не обратил на неё внимание, когда проходил по коридору мимо. Ручка поддалась с деликатным щелчком, и он неслышно шагнул в горячий туман. Уён всегда купался почти в кипятке, после него в ванной все зеркала запотевали, а кафель под ногами ещё долго оставался горячим. Хонджуну нравилось занимать за ним очередь. — Тебе нельзя здесь быть, — проговорил Уён, даже не оборачиваясь. Он стоял под душем спиной ко входу, уткнувшись лбом в скрещенные на стенке руки. Повергнутый и сдавшийся. — Ты пропахнешь мной. — И кто мне запретит? Сан? — раздражённо спросил Хонджун и, как был, в длинной кофте и шортах, ступил под воду. — Поцелуй меня. Уён развернулся резко, его искаженное гримасой удивления лицо облепили мокрые волосы, и он нервно убрал их пятернёй. Вода лилась ему теперь на плечи и разбивалась горячими брызгами во все стороны. Хонджун смотрел на него с вызовом, не стесняясь его наготы, но чувствовал, как заалели уши, под взглядом его. Белая кофта промокла насквозь и ничего больше не скрывала: ни очертания его тела, ни пятна синяков, которые удавалось ото всех прятать днём. Постыдная правда, которую больше было не скрыть. — Но Сан… — начал было Уён растерянно, но Хонджун подошёл к нему вплотную и сжал его щёки пальцами, не давая и дальше нести чушь. — Что — Сан? Боишься его? Боишься большого страшного Альфу? — Хонджун намеренно издевался, говорил с ним как с малышом, чтобы напомнить, кем он являлся на самом деле. — Ну! Ты же хотел со мной встречаться! Поцелуй меня! Уён оттолкнул его от себя и рявкнул: — Это не по правилам! Он пометил тебя, и все в мире теперь об этом знают! Они стояли друг от друга на расстоянии шага. Разочарованные друг другом и абсолютно несчастные. Внутри груди всё жгло огнём от злости и несправедливости, Хонджун вдохнул влажный воздух и вдруг позорно всхлипнул на выдохе. — Не по правилам оттрахать меня и повязать без согласия! Все боль и обида, которые он запер внутри себя, выплеснулись наконец наружу, чтобы смешаться с водой и утечь в сток под ногами. Хонджун чувствовал жар от стыда и холод ужаса, отвращение к каждому отпечатку чужих пальцев на теле, которые не получилось стереть даже самой жесткой мочалкой вчера, чувствовал вселенскую бессердечность, огромный ком в горле и разъедающую глаза соль под веками. Он чувствовал сладкий запах, вес чужого тела на себе и животный укус в шею. Хонджун чувствовал. Объятия и поцелуи в висок, тихий успокаивающий шепот, ещё поцелуи, иррациональный страх, когда остался без одежды, и мягкость большого полотенца, снятого с сушилки у двери. Уён обтирал его бережно, стараясь не касаться слишком сильно, держал в своих руках и молча ждал, пока его злые слёзы закончатся. — Никто тебя больше не коснётся, — сказал он угрюмо, расставаясь с ним у двери спальни. — Никто, — заторможено кивнул Хонджун. И они оба знали, что это неправда. *** Хонджун чертил синим маркером по белому листу извилистую линию. Дешёвый маркер мерзко скрипел и вонял смесью спирта и пигмента, и нос из-за этого зудел. Но этот запах всё равно был лучше сладкого аромата лилий, преследовавшего его по пятам почти два года, и к которому он так и не смог привыкнуть. Он вёл неровную линию сверху вниз, проходя прихотливо изогнутый лабиринт, нарисованный кем-то из сотрудников вчера вечером специально для съёмок последнего эпизода их реалити-шоу «My house». Хонджун помнил сценарий наизусть и знал, чьё имя ждёт его внизу листа, но всё равно почему-то нервничал. Ладони потели, а под кожей бился пульс в такт весело тарабанящих по столу рук Юнхо и Ёсана. Они уже прошли свои пути в лабиринте и были в курсе, что в новую квартиру в самое ближайшее время переедут вместе. По правде, все они знали результаты игры. Уже заказали нужную мебель и даже перевезли часть вещей. Но Хонджун всё равно ждал подвоха. Нелепую случайность, которая снова перевернёт всё с ног на голову. Маркер преодолел последние сантиметры по бумаге, сердце остановилось на секунду, а потом заколотилось как ненормальное… И с разочарованным стоном Хонджун обвёл имя своего нового соседа в кривой овальчик. За спиной все засмеялись из-за его стрёмной актёрской игры, а Уён издал радостный вопль и дважды обежал всю небольшую съёмочную площадку. Такой счастливый, будто не знал об этом ещё месяц назад. Хонджун посокрушался ещё немного, (ровно столько, чтобы три камеры запечатлели его несчастную физиономию со всех сторон), и драматично швырнул маркер в сторону Минги, катающегося от неестественного смеха по полу. Пора было уступить место на сцене другому паршивому актёру, а самому стать обычным статистом где-нибудь в тени. — Эй, лицо попроще сделай, — шепнул Уён, крепко приобняв. Его горячая рука легла слишком низко, и Хонджун настойчиво передвинул её под рёбра. — Не то все решат, что мы и правда не ладим. — Так только интереснее, — отозвался он и нарочно толкнул его локтем ровно в момент, когда загорелся «глазок» одной из направленных в их угол камер. — Все любят, когда мы ругаемся. Уён придвинул его к себе ближе и вроде случайно провёл носом по шее, там, где давно уже зажила метка. Очень собственнический, почти неприличный жест, который обязательно разлетится по всему интернету после выпуска эпизода, если производственная команда при монтаже не вырежет этот кусок. Под белым светом ламп Минги боролся с лабиринтом, сидевший на полу Чонхо откровенно скучал и под шумок развязывал Ёсану шнурки на кроссовках, Юнхо зевал… Сан, ещё больше повзрослевший за прошедшее время, демонстративно доставал Сонхва, а на Хонджуна совсем не смотрел: куда угодно, но не на него. Его взгляд, по правде, никогда не был направлен в его сторону, кроме как во время работы, и только спустя несколько месяцев их «отношений» Хонджун признал, что его это действительно задевало. — Почему ты смотришь на него, когда тебя обнимаю я? — Безусловный рефлекс, — Хонджун моргнул, вернувшись в реальность, в которой все шумели, чествуя только что определившихся ещё одних соседей. Ладонь Уёна успела скользнуть обратно, и он не стал её опять поправлять. Как минимум, это было приятно. — Ревнуешь? Он сказал это игриво, на мгновение прижавшись к Уёну крепче и тут же отпрянув. Необходимость дразнить его давно смешалась с кровью Хонджуна, и с этим абсолютно ничего нельзя было поделать. — Нет, — Уён удержал его за край футболки и дёрнул обратно, впечатывая себе в грудь. — Не сейчас, когда ты с каждой секундой пахнешь сильнее. Хонджун пах. Наконец только собой — лимонной цедрой, слегка прикрытой мужским горьким парфюмом, и все вокруг уже знали. Знали, что они с Саном “расстались” спустя два года неловких почти отношений. Девятнадцать месяцев прожитой под прицелом камер чужой жизни, в течение которой Хонджун изо всех сил старался сохранить себя настоящего, а не стать персонажем, написанным кем-то на бесконечных листах сценариев шоу и интервью. И он не мог точно сказать — получилось у него или нет. — Скоро уже, да? — спросил Уён и снова вдохнул запах его кожи за ухом. — Как думаешь, нам успеют привезти хоть одну кровать? Скоро. Хонджун тоже это чувствовал: постоянную сонливость, будто тело копило силы про запас, лёгкие пока что волны жара и физическую потребность в объятиях и нежности. Первый за девятнадцать месяцев эструс пугал его до онемения, и никто не знал, что Хонджун вчера съездил в больницу за новым рецептом на таблетки, которые ему, по-хорошему, уже полгода нельзя было принимать. Он опасался оказаться во время начала цикла одному, но ещё больше боялся разделить его с кем-то. Воспоминания о наполненной болью и вонью лилий ночи всё ещё преследовали его во снах временами. — Не уверен, — заставил он себя сказать хоть что-нибудь. — Мы ведь протянули до последнего… Режиссер шоу поднял табличку «Концовка», и Хонджун с радостью воспользовался возможностью сбежать от неудобного разговора. Он быстро нацепил на себя своё рабочее лицо (сияющие глаза, широкая улыбка, показная доброжелательность) и вышел под свет ламп. Пора было отыграть последний акт этой пьесы. *** — Ты же не собираешься в этот раз пить таблетки? — задал вопрос Сонхва, стоило им только оказаться наедине в их комнате, похожей сейчас больше на склад, чем на спальню. Они готовились к переезду третий день, выкраивая по несколько часов между важными пунктами в расписании, и большая часть их вещей уже стояла вдоль стен в серых транспортных коробках. — Не уверен, — повторил сказанное Уёну днём Хонджун и сделал вид, что очень занят перекладыванием стопки старых футболок для спортзала с одного места на другое. Бесполезное занятие: куда ни впихни, он всё равно ни за что их не найдёт потом. — Ты не хочешь делать это с Уёном? — Это он тебя надоумил спросить? Сонхва вздрогнул от его грубого тона, и Хонджун, не глядя бросив футболки в коробку с кепками, глубоко вдохнул. Длинно выдохнул ртом, чтобы успокоиться. Он нервничал из-за всего вокруг, и никто в этом не был виноват. Последний эструс прошёл слишком давно, и тело теперь подавало сигналы бедствия как умело: раздражением, усталостью, беспричинной тревогой. — Извини. Я немного устал, — Хонджун изобразил что-то непонятное руками, пытаясь, наверное, хоть как-то обрисовать границы своей безграничной усталости, — и проблема не в Уёне. — Уён любит тебя по-настоящему. Он уже доказал это тысячу раз за столько лет. — Сказал же, что проблема не в нём! — В Сане? Ты к нему всё-таки привязался? Переживаешь из-за разрыва? — Господи, Сонхва, что за ересь ты несёшь? — Хонджун заныл и рухнул на незаправленную с утра кровать. Он вёл себя как ребёнок, но это, пожалуй, был единственный известный ему безопасный способ добиться своего. В детстве Хонджуну всегда удавалось выпросить всё на свете, стоило только насупить брови, но ему давно уже не десять, а Сонхва — не его мать, так что тот не купился ни на поверженную позу, ни на нарочно трагичные вздохи. Он сел на пол у кровати и сдёрнул с Хонджуновой ступни приспущенный носок. Хитрый кролик и глупый тигр снова сошлись в неравной схватке, и Хонджун поймал себя на мысли, что нечто подобное они с ним уже проходили. — Ты боишься? Хонджун съёжился как мог, надеясь исчезнуть совсем. Меткость Сонхва тоже пугала. — Просто не хочу. — Уёна? Сонхва не мог видеть его лицо, но Хонджун всё равно закатил глаза. Вечно ничего не понимающие Беты… — Уён — близкий мне Альфа. Думаешь, так легко его не хотеть? — Вы состояли с Саном в отношениях много месяцев, ты даже носил его метку, но всё равно едва терпел его рядом. Из-за тебя ему пришлось пережить три гона в одиночестве, а сейчас говоришь, что тяжело игнорировать влечение? Брось это лукавство. В чём истинная причина? — Отвали, — буркнул Хонджун в подушку. Он чувствовал себя жалким. И вывернутым наизнанку. И беззащитным. И очень тупым. Глупый-глупый тигр, однажды обжегший лапы. — Какая тебе разница?.. Он слышал, как Сонхва раз за разом набирал в лёгкие побольше воздуха, чтобы что-то ему сказать — может, хотел дать какой-то совет или прочитать нудную лекцию, на которые бывал щедр в сварливом настроении — но так и не нарушил воцарившейся в спальне напряжённой тишины. И от этого Хонджун почувствовал себя ещё больше несчастным, чем был минутой ранее. — Ладно, отваливаю, — немного суховато обронил Сонхва, прежде чем подняться на ноги. Хонджун узнал его тон: стерильный, безучастный как у врача, сообщающего смертельный диагноз. Он всегда появлялся в моменты, когда эмоции Сонхва достигали пика, и он не мог дать им волю. — Я давно перестал понимать, что у тебя в голове происходит. Но просто хотел тебе напомнить: Уён скорее отгрызёт себе руку, чем тебя ранит. *** Хонджун провёл в душе сто лет, наверняка побив даже рекорд Сонхва, имеющего привычку плескаться часами. Тело понемногу разогревалось, становилось мягче и просило прикосновений. У Хонджуна никогда не было с этим проблем — он ещё в детстве принял свою природу смиренно, с пониманием и уважением, но теперь, стоя перед зеркалом, испытывал что-то вроде унижения и детской обиды. Уже завтра все проходящие мимо Альфы будут головы сворачивать, лишь учуяв его запах, и он ничего не сможет с этим сделать до тех пор, пока новое клеймо не появится на его коже. И Хонджун не понимал, почему это должно было произойти именно с ним. Что он натворил в прошлой жизни, раз в этой заслужил быть беспомощным объектом чужого желания? Таблетки-подавители лежали не в общем шкафчике с лекарствами, а между ним и стенкой, запрятанные туда Хонджуном, чтобы его принятое импульсивно решение никому не мозолило глаза. Врач в клинике выписывал их ему с большим нежеланием, предупреждая о последствиях, которые и так напоминали о себе всё чаще. Головные боли мучили уже почти каждый вечер, фокусироваться на работе становилось всё сложнее, а вспышки гнева и вовсе не получалось контролировать. Хонджун был оголённым нервом, и все вокруг от этого страдали. Он забрал блистер на три огромных таблетки, которые следовало глотать разом, и отпер дверь. Привычка запираться выработалась сама собой сразу после появления на горизонте Юнхо и всегда жутко раздражала остальных, вечно что-то забывающих в душевой и в четырёх случаях из пяти бьющихся лбом о закрытую дверь. Вот и сегодня, переступив порог, Хонджун почти столкнулся нос к носу с Саном, летящим на всех парах сквозь темноту и тишину коридора. Они замерли одновременно в шаге друг от друга и вроде не дышали. Хонджун точно не мог вдохнуть из-за того, что перепугался, а Сан, возможно, просто не хотел вдыхать его усилившийся запах лишний раз. — О, хён, — проговорил Сан и отвёл взгляд от его виднеющихся в вороте пижамной рубашки обнажённых ключиц. — Я думал, в душе Сонхва. — Он смутился ещё больше. — Так долго было занято… Хотел его напугать. — А напугал меня, — выговорил Хонджун, протолкнув застрявший в горле комок паники дальше. — Сонхва давно спит. — Извини. Сан не знал, куда себя деть. Он сперва двинулся в душевую, но потом резко поменял направление и стукнулся локтем о косяк. Само воплощение неуклюжести и неловкости, его было почти жалко. Хонджун удержал его на месте за окаменевшее моментально плечо и обошёл аккуратно справа, чтобы ненароком с ним не столкнуться. Он ощутил, как Сан втянул носом воздух, наполненный после душа исключительно запахом его тела, и сделал ещё два быстрых шага, увеличивая дистанцию. Они не были в квартире одни, но Хонджун всё равно испытал иррациональное беспокойство, его пробрало мурашками с ног до макушки и всего передёрнуло. — Извини, — ещё раз сказал Сан, хотя ничего и не сделал. На него по касательной попадал белый свет из душевой, и из-за этого он выглядел контрастным чернильным рисунком на фоне светлой стены. Очень драматично. — Не сообразил, что в душе можешь быть ты. Они вместе провели под прицелами камер тысячи часов, журналисты и фанаты разбирали их взаимодействие на кадры, микро жесты, полувзгляды, но Хонджун с Саном так и не стали друг другу кем-то действительно близкими. Они даже не дружили, если определять дружбу словами «привязанность» и «взаимное доверие». Хонджун не доверял Сану, пусть и знал всегда, что это говорит в нём голос его воспоминаний, и поэтому так и не смог к нему привязаться. В конце коридора распахнулась дверь и наружу вырвались навязчивая мелодия заставки Mortal Kombat, синий неоновый свет от диодной подсветки, которую Юнхо натянул в прошлом году по периметру потолка их с Саном спальни, и, неожиданно, Ёсан. — Сана, — позвал тот шепотом, — где ты застрял? Миска под чипсы стояла на столе у раковины. Сан вздрогнул и бросил на него растерянный взгляд. В руках, только сейчас заметил Хонджун, он действительно держал глубокую стеклянную миску. В неё Уён обычно насыпал солёный попкорн, когда они собирались на домашние киносеансы. — Спокойной ночи, хён, — Сан скованно махнул свободной от миски рукой. — Спокойной, — сказал Хонджун его широкой спине, быстро растворяющейся в темноте. Мягко хлопнула дверь, отрезая от внешнего мира приватную вечеринку, и снова стало тихо. Хонджун потянулся выключить свет в душевой и только теперь понял, что сжимал блистер таблеток так сильно, что на ладони остались глубокие красные полосы. Машинально он спрятал таблетки обратно за шкафчик, щёлкнул выключателем и ослеп на долгую минуту. Их с Сонхва спальня находилась дальше всех отсюда, первая комната от гостиной, и идти до неё — десять коротких шагов, которые Хонджун мог пройти и с закрытыми глазами, но этой ночью — заблудился и толкнул совсем другую дверь. Из открытого настежь окна дуло, и пол холодом обжёг Хонджуну голые ступни, когда он быстро пересёк чужую спальню от входа до стоящей в углу двухъярусной кровати. Он буквально взлетел по лесенке наверх и неуклюже влез на свободное место. Уён лежал, трогательно подложив под щёку ладони, его спина мерно поднималась и опускалась, и он даже не пошевелился из-за шумной возни. Он сонно приоткрыл один глаз, лишь когда Хонджун попытался отвоевать для себя кусок его одеяла. — Не хочу будить Сонхва, — оправдался он перед Уёном дрогнувшим голосом. — Подвинься, я лягу. — Ты уже лёг, — прохрипел тот, переворачиваясь на бок, чтобы дать больше места. На короткое мгновение они коснулись друг друга ногами, и Уён недовольно цыкнул. — Чего такой ледяной?.. — Обнимешь меня? Без лишних вопросов руки Уёна быстро нашли нужный путь, обхватили крепко, но бережно, горячие ладони устроились с комфортом под тканью рубашки. Понемногу согреваясь, Хонджун засыпал под умиротворяющий звук чужого дыхания и старался не думать о другой причине, по которой Сан мог оказаться перед дверью душевой. *** Все вещи вывезли уже к обеду. Хонджун, словно оглушённый, ходил из одной комнаты в другую и старался запомнить это место ещё и таким. Пустым и тихим, наполненным лишь воспоминаниями. Он надеялся оставить здесь всё плохое и увезти в новый дом только хорошее, хотя уже знал — куда бы ни переехал, всё равно с собой берёшь себя. Кое-где на полу остались следы от мебели, и Хонджун с удивлением обнаружил, что всего спустя пару часов не все квадраты и круги может уже угадать. Тяжёлый пуфик от дивана или массажное кресло вечно пылилось у окна? У стены стоял белый комод Сонхва или старый письменный стол Хонджуна, за которым он никогда не сидел, предпочитая работать где угодно, но только не там? Их кровать… Которой он тоже почти не пользовался последние пару лет, но понял это только теперь, когда её разобрали и увезли на свалку за городом. Ещё одно напоминание о его бесчестии сгинуло наконец под тоннами мусора, и Хонджун не будет больше замирать, натыкаясь на неё каждый раз входя в спальню. Он сделал несколько фотографий следов скотча от плакатов и полароидов на стене бывшей уже спальни Уёна, подобрал у запертой балконной двери то ли оброненную в спешке, то ли оставленную нарочно потрепанную мягкую игрушку Сана (Хонджун ещё отдаст её ему обязательно) и завернул в душевую, к шкафчику, за стенкой которого так и прятались таблетки. Хонджун совсем забыл про них в утренней суете и поэтому вернулся сейчас, упросив менеджера развернуть машину. Он выцарапал таблетки из блистера и долго держал их на раскрытой ладони. По-хорошему, подавители следовало принять ещё вчера до обеда, чтобы снизить ущерб, но Хонджун протянул до последнего, не понятно на что надеясь. Это он, конечно, зря. — Джуни-хён, если ты и дальше будешь так тормозить, мне придётся выучиться на права и ездить везде самому, — услышал он знакомое ворчание где-то в глубине квартиры. Это Уён, уставший ждать в машине, поднялся за ним на этаж. — И лучше бы тебе сейчас не ходить одному. — Я сам выучусь. Дороги Сеула, боюсь, не переживут тебя за рулём, — крикнул Хонджун и, пока Уён не заметил таблетки, ссыпал их с ладони в сток раковины, где они тут же исчезли. Очередное принятое второпях решение, определившее его жизнь как минимум на ближайшую неделю. В конце концов, всё плохое должно было остаться здесь. А всё хорошее следовало забрать с собой. — Всё в порядке? — Уён заглянул в дверной проём. — Нашёл, что забыл? Ничего не было в порядке. Его мысли, его вещи, упакованные кое-как в коробки, его жизнь — всё было полнейшим хаосом, в котором Хонджуну предстояло ещё долго разбираться. Он бросил последний взгляд в зеркало, которое не поехало с ними в новую квартиру, и сказал своему невыспавшемуся отражению: — Нет, ничего не в порядке. А потом, обернувшись к Уену: — Поехали домой.