877.

Миша чуть нервно заламывал пальцы, беспокойно переминался на диване, но явно пытался казаться невозмутимым: зачем-то запускал ладонь в Сашины волосы, перебирая пряди на висках, вроде нежно, а вроде зачем-то иной раз их оттягивал. В общем, как бы он ни старался, Питер его напряжение буквально кожей чувствовал. — Что в этот раз? — задал он вопрос с такой серьëзной интонацией, будто Саша его огорчил пятый раз за день, а не единственный за двадцать лет. Саша на это закатил глаза с широкими зрачками, и Мишу, кажется, ещë сильнее вся ситуация раздражать начала. — Миш, я просто покурил. Он правда просто покурил. И это правда была просто трава. Всë тяжелее неë Саша зарëкся ещë в конце девяностых впредь никогда не употреблять. Но так как бывших наркоманов не бывает — пакетик с косяком оставил в глубине высокой полки на чëрный день. Вот такой, видимо, чëрный день: солнечная суббота, в которую Миша сюрпризом приехал к своему ненаглядному соблюдать традицию отмечать свой день города вместе. А тут Саша. Обкуренный. Но, вообще-то, если бы Миша опустил взгляд и вник в Сашины глаза, то увидел бы, какие они вразумительные и серьёзные, пусть и слегка покрасневшие. Однако он, кажется, по старой памяти запаниковал, и сейчас не просто блуждает взглядом по комнате, а высматривает свой телефон, через который будет вызывать скорую. — Тогда что у тебя случилось? — вновь как-то рассерженно спросил он. Вот если бы у Питера правда что-то случилось, он бы после такой интонации с Москвой наотрез отказался бы дальше разговаривать. Взгляд Саши тоже невольно поплыл в сторону. Миша перестал ёрзать — на его коленях стало удобнее лежать. И все нервные окончания сконцентрировались на том, как приятно пальцы Москвы зарывались в мягкие кудри. Что случилось, чего не случилось — уже и неважно. Саша прикрыл глаза. Может, у него закончился сахар, а настроения выходить в магазин не оказалось. Может, восемьдесят три года назад был последний день его спокойной и сытой жизни, до взрыва Бадаевских. Может, у него даже ничего и не случилось, он просто проверял, как хорошо за столько лет научился подбирать себе граммовку. Раньше не умел и потому постоянно умирал у Миши на руках. А теперь, видимо, умеет, и поэтому в Мишиных руках ему нормально, хорошо. Этого только сам Миша осознать не может. Не нужно быть трезвым или экстрасенсом, чтобы заметить, как он переживает. Он небось в памяти перебирает невольно выученные инструкции, как правильно ставить капельницу с физраствором. Интересно, Саша бы пережил девяностые, если бы его физически и морально не откачивали каждый раз? И ведь не абы кто — ни фельдшерам, ни Косте не удавалось так влиять на разум и тело Саши, как Мише. Да, без Миши многое бы было совсем по-другому. — Представляешь, что было бы, если бы ты сгорел в 1812? — спросил Питер, абсолютно позабыв о том, что он сам ещё Мише не ответил. Москва фыркнул. Это вряд ли входит в список откровений, которые он хотел бы слышать, особенно в свой формальный день рождения. — С чего бы я должен это представлять? Саша с ответом не нашëлся. Иногда ему кажется, что Миша думать и размышлять совершенно не любит. Не сказать, что Питер каждый день задумывается о чëм-то связанном с жизнью и смертью, но на регулярной основе точно. А Мишу вывести на философские разговоры, конечно, не нереально, но мягко говоря сложновато. — Я просто… — Саша ищет мысль среди затуманенного потока. — Я очень боялся, что ты после пожара не очнëшься, понимаешь? Выражение лица Москвы становится будто мягче, и Саша смотрит прям в голубые глаза, хотя до этого взгляд отводил; не очень приятно поддерживать зрительный контакт с ощущением, что на тебя вот-вот сорвутся. Теперь Миша глядит не серьëзно — заинтересованно скорее. — Я боялся, что в один из тех дней, когда всë совсем не спокойно, приедет карета с твоим телом и…

1812.

И в комнату вошли бы двое мужчин, лицами весьма опечаленные. Александр смотрел на них с небывалым беспокойством — они боялись его гнева. Столице ещё не сказали ни слова, но странная тревога уже залегла на душе. Ожидание чего-то плохого преследовало Александра всю осень, с того самого собрания в Филях, после которого ни одного письма от наставника больше не приходило. Да и, впрочем, в своём последнем Михаил Юрьевич попросил отныне не считать его наставником. Он сложил свои полномочия и дежурно, как и в конце каждого письма, пожелал Петербургу здравия. В конце концов один из гонцов не выдержал. «Ваша Светлость… — он чуть запнулся. — Михаилу Юрьевичу констатировали смерть. Москва слишком сильно пострадала — отстроить и восстановить невозможно. Нам очень жаль.» Саша выслушал приговор молча. И потом он тоже молчал, не находя таких слов, которые были бы хоть немного уместны. В груди что-то больно ёкнуло — видно, сердце раскололось, разбилось. Вместе с тем, из головы исчезли все мысли. Это было так странно, как липкий дневной сон. «Где он сейчас?» — пробормотал, а по-другому не получилось, Петербург. Его отвели в дальнюю комнату, тёмную, холодную. По центру, на низкой кушетке, безвольно лежало тело, сероватое — то ли от пепла, то ли от смерти. Саша, упав на колени перед кушеткой, со страхом и волнением коснулся щеки. Если осторожно очертить большим пальцем линию скулы, то тонкий слой сажи сойдет, и под ним кожа окажется по-прежнему нежной, светлой. Словно Москва ещё жив. От нежного прикосновения к щеке у него не задрожали ресницы, не проступил румянец, не дрогнули уголки губ. И до Александра очень тяжело доходило осознание, что этого больше никогда и не случится. Когда Москва обещал, что Петербург переживет всех своих правителей, он не уточнял, что ему придется пережить и своего учителя. Похоронить было принято в Петропавловском соборе, вместе с Романовыми. Александр хотел предложить Архангельский собор: там же хоронили всех московских князей, там вся история Москвы, но вовремя вспомнил, что собора больше нет. Истории Москвы больше нет. К этому было сложно привыкнуть. Было сложно не смотреть с тупой и бессмысленной надеждой на пустой стул за столом переговоров, ожидая, что вот-вот Михаил Юрьевич его займет. Было сложно не оглядываться, прогуливаясь по саду, представляя, что Михаил Юрьевич идёт следом. Всё было сложным. У Саши разрушился весь мир. Вместо сердца — выжженное поле. Выжженная Москва.        — …И я не успел в тебя влюбиться, как потерял, — произнёс Саша в заключение, трагично прикрыв глаза. Под наркотой мозг вообще всë как-то живее представляет, что аж веки жжëт от поступающих слëз. Однако он быстро открывает их снова, чтобы оценить реакцию Миши. И ему явно не понравилось слушать о своей смерти. Смерть с Москвой в течение его истории часто шла бок о бок, тонкой ниточкой тянулась округлëнное тысячелетие. Пожары, войны, эпидемии — всë прошло, и не сказать, что легко. Конечно, Миша сейчас всë воспринимает многим спокойнее, время лечит. Но возвращаться в печальный опыт — зачем? Миша в двенадцатом году говорил сам себе, засыпая: «Это последний раз, когда я сгораю.» Видимо, стоило сказать «крайний», чтобы Саша о таком не рассуждал. Миша не знает, как ему реагировать. — Что было, то прошло? Ты же успел. Москва улыбается и чуть меняет положение руки — ближе к Сашиному лбу. Чуть теплее обычного. Он уже не может на Сашу злиться, да и отчасти понимает, что это ни к чему. Смотрит только в серые глаза с заплывшими зрачками, они — на него, и на душе будто котëнок маленькими коготками скребëт. Предположить, что такое случится, нельзя было, но это едва ли было не оправдано. Нет, конечно, Саша мог несколько иначе выразить своë беспокойство, но Миша знал, с кем ведëтся. Москва Сашу не оправдывает, но понимает. Он знает, что ему тяжело даются годовщины болезненных для него событий, а справляться со стрессом в одиночестве он плохо умеет. Да и Москва последние несколько недель сам не свой — понимает. Саша не единожды пытался вывести на адекватный разговор, вот только безуспешно. Миша знает, что он триггерит Сашу своими «приступами». Пытается с собой что-нибудь сделать. Получается не всегда. Годовщина блокады в этом году совпала аккурат с Мишиным днём города, и он до последнего думал, что не сможет приехать к Саше. Оставил его один на один с воспоминаниями и одиночеством. И ещё удивляется, почему он потянулся к веществам, мда. Саша за Мишу (да и за себя, чего греха таить) просто, банально беспокоится. Он всë чаще не приезжает на выходные, становится более раздражëнным, менее эмоциональным. Они оба знают, к чему это всë ведëт, и едва ли хоть один из них может с этим как-то справиться. Вот и мирятся, как могут. Всë время, что Саша себя помнит, Миша был хотя бы отчасти рядом с ним. В империю, в революцию, в гражданку, в девяностые… даже в СССР, пусть и не всегда, пусть и обезумевшим, но был. А был ли кто-то с Мишей? — Если бы я умер в блокаде… — Я бы этого не пережил. — Я тоже, — как-то не задумываясь кинул Саша. А потом задумался. Но задуматься именно про блокаду у него не совсем получилось. В его голове всё ещё был свеж образ бездыханного тела на кушетке в одной из комнат Зимнего. Миша невесело усмехнулся: то ли в ответ на последние слова Саши, то ли мысли его прочитал. Демонстрируя свои неутраченные навыки воображения и рефлексии, Москва произнёс: — Я бы даже не запомнил нашу последнюю встречу перед блокадой.

1994.

Потому что он бы, очевидно, позорно потерял память. И, долго стоя перед зеркалом, пытался узнать в отражении самого себя и построить хотя бы примерный план действий. Это далось бы ему гораздо легче, если бы он мог рассказать о себе сейчас больше, чем собственное имя — и то не факт, что оно осталось прежним. Всякое же бывает. Сперва он оглядел квартиру: всё пыльное, грязное, пепельницы переполнены, на столах и тумбочке, на полках и лавочке в прихожей — на каждой горизонтальной поверхности находится минимум одна пустая бутылка из-под чего-то спиртного (преимущественно из-под водки). Аж от такого голова трещит по швам. Миша пусть и был любителем выпить (в империи, в СССР он, судя по всему, стал алкоголиком), но чтобы настолько… Он вышел на улицу и испугался предательской действительности: всë, вроде бы, то же, но совершенно другое. Миша пошëл на работу, доверяя мышечной памяти, и ничего не понял. Незнакомые виды стройки, незнакомые лица, незнакомые машины. Ничего знакомого нет, и это холодом и гусиной кожей отдавалось по спине. Еле как разобравшись, где его кабинет, Москва начал раскапывать всë то, что могло бы хоть как-то помочь. Номера, адреса, информацию. На самом верху одной из стопок в выдвижном ящике обнаружилась странная папка, на которой небрежно, но очень-очень крупно было написано «Ленинград». Открыв еë, Миша зацепился глазом за одно-единственное предложение почти в самом конце, гласящее: «Ленинград пал под натиском блокады.» И не поверил своим глазам. Дочитав до конца, он не обнаружил ничего, что ему бы намекнуло на какой-то хороший исход. В конце было несчастное: «Город было принято не восстанавливать», и у Миши сердце ёкнуло. Снова и снова, снова и снова Москва перечитывал это предложение, перебирал все папки, чтобы в конечном итоге всë вело именно к тому, что Ленинграда больше нет. И Саши больше нет. И руки затряслись. И ком в горле встал. И глаза защипали, а капли падали на все те уже архивированные бумаги. Миша не умер, а жаль. Ведь последнее, что он видел в Саше перед тем, как поехать головой окончательно, были не его серые глубокие глаза, не его тëплые нежные руки, не его очаровательная улыбка, сопровождающаяся томным голосом в исступлении, а поникшее лицо и огромные стеклянные линзы, из-за отблесков которых радужку не было видно. Осознание того, что ничего не вернуть, ничего не вспомнить, било сильными оплеухами в нему всему. Он не знал, как начать жить снова.        Такие представления Мишу вообще не радовали, скорее даже наоборот. Все свои мысли Саше озвучивать он не стал, но Питер, гиперэмпатичный, скорее всего понял, какие именно картинки были у него в голове. В частности, из-за чуть сильнее обычного отблеснувших глаз. Чтобы Москву из печальных мыслей вынуть, Саша чуть двигается на одном месте, обращая на себя внимание. И это срабатывает: Миша отвлекается, смаргивает и смотрит на нежащегося, подобно Неве на соседнем с диваном кресле, Сашу. Миша улыбается, гладит Питер по голове, каждым пальцем чуть сильнее надавливая, создавая дополнительный массажный эффект, а тот закрывает глаза и действительно будто бы ластится, переплетая ноги. Ну кот. Бросив взгляд в окно, Миша констатирует: — Темнеет уже… — Саша невнятно угукает, и даже кажется, будто начинает сопеть. Чуть погодя, Москва добавляет: — Саш, ложись-ка спать. С тяжëлой после дозы головой Саша соглашается. В душ идëт первый, не засиживаясь, хотя в удовольствии погреться под горячим потоком воды себе не отказывает. Ловит себя на мысли, что надо было заказать торт для Миши — лучше два торта — и сразу забывает об этом. Выходит, завернувшись в халат — Миша украдкой оставляет ему на щеке поцелуй и идëт следом. Недолго думая, Санкт-Петербург падает на мягкую кровать. В его голове как-то вяло, устало, под стать ему же, крутились какие-то обрывки мыслей и впечатлений. Вообще-то, обычно, когда он накуривается, его не тянет подумать о том, как кто-то не выжил; более того, зачастую, он курит, чтобы как раз избежать назойливых мыслей о смерти. Причëм они у Саши, как у того, кому ещё нужно сильно постараться, чтобы умереть, какие-то токсичные, нездоровые. У Петербурга, наверное, была слишком хорошая по меркам городов жизнь, раз он так любит порассуждать о смерти. Вот у Миши из хорошего — проскочил пробку по пути в аэропорт, и всё. И его совершенно не заботят идеи о тленности бытия и бесконечности несуществования, он и так слишком часто оказывался на грани. Во многом, Саша понимает, что Москве пришлось пережить, даже не с его рассказов, а с исторических статей. Наверное, если бы Миша открыл рот и начал словами говорить о своём опыте, они бы оба уже к середине разговора разрыдались, а к концу набухались (даже Миша). Он ведь даже не знает, каково это — спать без кошмаров бóльшую часть ночей в году. Про жизнь без панических атак от неосторожного прикосновения к заднице и упоминать не стоит — ему такое неведомо. Когда он появился на пороге спальни, Саша уже был готов кинуться ему на грудь и расплакаться от жалости, но нетрезвую интенцию сдержал. Москва был такой милый с неуложенными волосами и в липнувшей к телу от влаги футболке. Зачем Бог вообще даёт таким красивым такие тяжёлые испытания? — Ты чего взгрустнул? — мягко улыбнулся Миша, плюхнувшись на кровать рядом. Он обнял руками подушку, очаровательно притираясь щекой к наволочке. Саша повернулся к нему и как-то неосознанно запустил руку под его футболку, оглаживая рубцы шрамов, словно хотел себе ещё раз напомнить, как больно было его маленькому (большому) Мише Московскому. — Я… — робко начал Саша. — Знаешь, если бы, в теории, мне предложили в обмен на мою жизнь гарантировать тебе счастливую и мирную историю, я бы согласился. Москва, кажется, осознал, что ему сейчас сказали, только через несколько секунд. — Это входит в список самых неожиданных откровений, которые мне доводилось слышать. — Это был бы мой подарок тебе на день рождения. Мишины губы едва трогает улыбка, которую он быстро убирает, поскольку вполне понимает, что Саша сейчас говорит если не серьëзно, то без шутки точно. Они смотрят друг другу в глаза секунд с десять, а потом Москва, совершенно не думая, говорит: — А я бы не смог жить без тебя. Ни за какие шиши. Саша на это чуть улыбается и собирается откинуться на подушку головой, как мозг трогает ещë одна неоднозначная мысль: — Но ты ведь не знаешь. То, как Миша нахмурился, Саша видит, даже не глядя. И он, было, хочет что-то ответить, но Романов спешно продолжает, не теряя мысли. — Ты ведь не знаешь, потому что… и не вспомнил бы. Представь: в тот январский день, когда тебя со всех сторон окружили монголы, ты просто проснулся…

1238.

И увидел деревянный потолок избы. Печь под боком уже подостыла, и ногам становилось зябко. И всë как-то… обычно? Только на душе кошки скребли. Миша проморгался пару раз, зевнул и неохотно сел, осматриваясь по сторонам. Всë было как всегда: из-за ставен проблëскивало солнце, отражаясь от снега, с улицы слышались чьи-то взрослые голоса. А на глазах назрели слëзы, почти сразу обжигающе стекая по щекам на рубаху. Он не понимал, почему плакал; будто что-то забыл, что-то очень важное и ценное, что стоило больше всего его и так небольшого города. А что именно — так и не понял. И остановиться — никак. В избу зашëл Митя: он приехал на пару дней. Оставил у двери охапку наколотых для печи дров, чтобы в сенях их влага не испортила; стряхнул с шапки снег на деревянный пол. — Проснулся? — окликнул Мишу, опершись плечом о стену, стягивая с ног заснеженные валенки. Миша высунул голову с печной лежанки. Из окна ему в глаза били лучи восходящего солнца, и отчего-то было так волнительно вглядываться туда, вдаль. Взяв пару брёвен из кучи, Митя быстро прошёл вглубь, подходя к печке. — Всю ночь храпел, мне спать не давал! Спрыгивай давай, дел невпроворот, сейчас топить буду. Миша одёрнулся, насупился и чуть поалел от злости. — Это…! — он сразу быстро спрыгнул с печи. — Это ты всё храпел, это я не спал из-за тебя! Москва замахнулся и своим маленьким кулачком стукнул Митю в бок. Он едва ли почувствовал этот удар за тёплыми одеждами. — Совсем распустился, — с напускной угрозой хехнул Киев. — Мал ещё кулаками махать. — Я вот! Да я вообще самым большим городом вырасту! Столицей! Митя снова лишь посмеялся, покачав головой. — Рассказывай. Ты сначала перерасти соседку свою, Тверь. А то она тебя шпынять не перестанет. Миша надул пухлые щёки. Митя потрепал его по отросшим волосам и ушёл в сени. Закинутые им дрова в печке потрескивали. Зимний ветер трепал крышу и стучал о стены. Кошка Москва под столом сопела и по обыкновению сама себе что-то мурлыкала. Миша плюхнулся на стул, и тот под его небольшим весом скрипнул. Огонь в печи своим танцем притягивал взгляд, обнимал дрова, покрывал их чëрным-чëрным мраком. Миша шмыгнул носом. Кошка Москва мяукнула. Митя зашуршал чем-то в сенях. И ничего боле не происходило: солнце светило, дерево таяло в огне, чистый-чистый покров снега блестел на солнце. Мишины глазки щипали от непонятного желания заплакать, хотя ничего плохого не произошло. Просто все-все звуки для него зазвучали, как одна единая, ласковая и любящая фраза «С днём рождения, Миша» — и наваждение спало. И снова трещали дрова, мурлыкала Москва, дул ветер.