Пелена Разочарования

Всё началось с сухих ладоней на моих коленях. Я хорошо помню тот день. Я — маленький мальчик, что подрался в школе, сидел на холодном асфальте со сдертыми в кровь коленями и небольшим синяком у щеки. Я плакал, уткнувшись лбом в колени, потирал ссадины — первые заработанные "мужские заслуги" и ждал отца. Ждал его похвалы, утешения. И он пришел. Сел на колени, нагнулся надо мной, положив грубые ладони прямо на колени с засохшей пылью и кровью. Даже тогда его руки не выветривались от стойкого аромата табака. Его дыхание опалило мое ухо и шею. Тогда мои губы растянулись в усмешке. Было щекотно и тепло. Отец одарил мою шею быстрым поцелуем и поднял на ноги. С того дня мне казалось, что мой отец вовсе и не айсберг, застывший в одном потоке времени. Проводя вечера за ужином с семьёй, он старался уделять внимание всем. Элизабет радовалась каждый раз, как обнаруживала за изящной спиной отца новую куклу в роскошном платье. Эван питал страсть к шоколаду. Отец часто приносил шоколад брату, предварительно договариваясь о количестве с мамой. А я любил рисовать с ним. Он никогда не отказывал мне. Я считал, что мне достался самый лучший подарок от папы — его внимание, он. По вечерам мы поднимались в мою комнату, я устраивался удобнее на кровати и рисовал мерзких животных из проклятой пиццерии. Я увлеченно раскрашивал фигуры яркими мелками, находясь в объятиях отца. Его руки крепко сжимали мою талию. Даже через пижаму я чувствовал холод его ладоней, от этого часто проступали мурашки на моей коже, которые он замечал и уже прижимался ближе сам, вдыхая запах моих тёмных кудрей. Его всегда были темнее моих. Он знал, что мне щекотно и продолжал водить носом к шее и груди. Мой смех вырывался из легких. Я начинал отталкивать его, в попытках не разреветься от смеха. Живот скручивало приятным спазмом, когда руки щекотали бока, а острый нос застывал у моего подбородка. Тогда отец мне рассказал о неком чувстве, как "бабочки в животе" и пообещал мне приносить это чувство как можно чаще, если я того захочу. И я захотел. С тех пор он приходил в мою комнату чаще, и мы рисовали вместе. Он продолжал меня смешить, щекотать, иногда задерживался подольше. Однажды у меня разболелся живот во время рисования, и я без стеснения сказал об этом отцу. Он просил говорить ему о том, что меня тревожит. Тогда он мигом убрал листы бумаги и карандаши с постели. С его шеи слетел галстук на пол, словно тёмная птица, падшая с неба. Пуговицы его рубашки одна за другой вылетали из хваток ткани, и вскоре его бледный торс в темных шрамах красовался уже перед моими глазами, обнаженный. — Снимай кофту и ложись в кровать, у тебя жар. И маме ни слова, если не хочешь пить противный травяной чай и сироп, — приказал тогда мне отец, ухмыляясь. Такой хитрый расклад меня маленького раззадорил и я выпрыгнул из своей пижамы, вваливаясь в кровать под бок отца. Веки мои гильонтиной упали, когда ладонь отца легла на мой живот, поглаживая его. Дыхание щекотало ухо, я улыбался. Боль словно уверенными шагами уходила куда-нибудь подальше. Потом ладонь отца скользнула вниз под моё бельё и стянула его ниже. — Так не будет давить в живот, Майки, — шепнул он мне прямо в шею. Я немного смутился, но его голос и руки успокоили. Они придали больше сонливости. Помню, в тот день мне снилось что-то хорошее, но странное. Отец старался помогать мне во всём, но сложнее справляться с моими проблемами стало тогда, когда я стал подростком. Родителей много раз вызывали в школу. Я часто отказывался от еды, не возвращался домой вовремя, пару раз осмелился с друзьями прогулять занятия. Быть честным, в моей семье всё было хорошо и настолько глобальных проблем не было, чтобы сбегать со школы и запираться в комнате на несколько часов. Я просто хотел равняться на ту компанию, в которую попал лет в тринадцать. Компания та была действительно не той, в которой я нуждался. Она сильно повлияла на меня. В один из таких вечеров я пустил отца к себе. Отчетливо помню, как он старался разговорить меня, выпытать с кем я общаюсь, кто мои друзья, не бьют ли меня в школе. Я просто мотал головой, не роняя и слова. Тогда с его губ слетел выдох. Рукава его рубашки оголили предплечье почти к самому локтю. Он надавил на мои плечи, и я свалился на кровать. Одним юрким движением я оказался на животе. Кровать скрипнула под тяжестью веса отца, когда он сел чуть ниже моих бёдер. Его руки ходили вдоль моей спины, надавливая на мышцы. Рёбра его ладоней то сходились, то расходились в середине моего позвоночника. Массаж от отца был действительно превосходным, он качественно расслаблял не только напряженные участки тела, но и мысли. Сладкие нашептывания бархатным голосом мёдом разливались по ушам. Тембр голоса отца с детства убаюкивал. Я часто любил ложиться на его грудь, водить пальцем по шрамам и слышать его голос. Я никогда не слушал о чем он говорит, мне нравилась эта мурчащая вибрация в его груди. Тепло разливалось по моему телу с интенсивностью цунами, и сон приходил мгновенно. Отцу в те моменты, кажется, тоже было приятно, раз мурашки бегали по его рукам и груди. Он продолжил делать массаж, пусть я и молчал. Он перестал задавать вопросы, перестал заглядывать в мои глаза. И я расслабился. Отец лег рядом, похлопывая по своей груди в приглашающем жесте. На губах моих всплыла хитрая усмешка и я мигом устроился на его груди. Его рука обхватила мою талию и живот, подобравшись под одежду. Прохладные концы его пальцев гуляли по моей коже от груди к самому тазу. Отец всегда знал, что я был тактильным. Я считал, что выиграл эту жизнь. Только со мной папа проводил так много времени! Мы продолжали лежать, поглаживая тела друг друга. Его голос опустился до хрипоты, а дыхание сбилось. Я подумал, что ему нехорошо, хотел открыть окно, но отец резко остановил меня и продолжил утешать, проговаривая что-то о доверии и тревогах. Прошло немного времени, друзья отвернулись от меня, сказали, что для их компании я "простенький". Я никогда не хотел быть обычным. Их слова и поступок стали целой сотней ударов в спину. Тот период жизни стал переломным. Капризы выливались из меня с новой силой. Отец старался уделять мне больше внимания. Я действительно нуждался в нём, но усердно играл роль трудного подростка, который в состоянии справиться со всем сам. Я по-прежнему оставлял ужин, приготовленный мамой, запирался в комнате и ждал отца. Он приходил, старался утешить. Задавал меньше вопросов и просто крепко обнимал, дыша в ухо. Отец снова решил сделать мне массаж. Тогда я скучал по нему. Его руки, его присутствие расслабляло меня. Грубые ладони с силой надавливали на мою нагую спину, скользя к бокам и рёбрам. Я радовался каждый раз, как первый. Отец никому не уделял столько внимания, сколько мне. Потом его рука оказалась подо мной, на моем животе. Холодная ладонь метнулась под резинку моих пижамных штанов, оставив за собой фантомную дорожку мурашек. Я смущенно глянул на отца из-за своего плеча и в ответ получил груду утешительных слов. Он сказал, что так надо, так правильно сбрасывать напряжение. Так делают все взрослые... Дальше происходило то, чего я не понимал. Одна рука моего отца упиралась меж моих лопаток, а вторая в ускоренном темпе двигалась под моим бельём. Мне стало жарко в зимний вечер до багрового румянца на щеках, а ноги странным спазмом сводило вместе. Этот массаж показался мне странным, но отец вторил о том, что я могу доверять ему. И всё же, после того вечера я немного отстранился от отца. Время близилось к зимним каникулам. В школе требовали хорошие оценки по тестам, я старался уделить урокам больше времени, нежели обычно. Искал много книг в школьной библиотеке. Тогда нашел первый роман. Книга была слишком толстой, читать её все рождественские каникулы не хотелось. Я взял её домой на недельку и листал в поисках чего-нибудь интересного. Тогда я наткнулся на отношения между женщиной и мужчиной, как у отца и матери. Слог писателя был тяжеловат для меня в те годы, но любопытство тянуло за собой и я дочитал те мучительные строки до последней. Суть книги я не понял, но кое-что меня задело. Отношение отца ко мне напоминало отношение мужчины к главной героине в книге. Я посчитал, что мне показалось и спрятал книгу куда-то в самый дальний угол комнаты. Мне исполнилось четырнадцать. Я так же продолжал отстраняться от отца. Может быть, меня напугал тот массаж, а может, я просто влился в фазу "подросткового периода", как говорила мне мама. До конца от отца спрятаться не получалось, поэтому пару вечеров в неделю он приходил в мою комнату, дабы проверить домашнее задание. В особо напряженные дни я сам просил помассировать мою спину. Он никогда не отказывался. Когда его ладони оказывались у моего паха, я говорил, что хочу в туалет. Отец не сразу отпускал меня, но я говорил, что не могу терпеть. По возвращению в свою комнату, я просил отца уйти, жалуясь на головную боль и сонливость. В скором времени я активно начал избегать отца и он, словно заметив это, стал проявлять внимание ко мне более напористо. Каждый вечер, как я возвращался из душа, он ждал меня в моей комнате, сидя на краю кровати. Отец старался расспросить, как мои дела в школе, какие у меня планы на неделю, но я прогонял его. Его присутствие начало приносить мне тревогу и смущение. Так продолжалось на протяжении полугода. Я стал больше времени проводить в школе, на улице с друзьями. Я расспрашивал у них об отношениях с родителями и понял, что ни у кого из них не было того, что было у меня. Я старался выкинуть это из головы, но его руки, томный взгляд блуждали по моему телу каждую ночь. Вскоре отец заметил, что я нахожусь дома реже, и я стал гулять только два раза в неделю на выходных. Со школы меня забирала мама, как Эвана и Элизабет. Было горько от такого расклада, хотелось свободы, ярких красок в днях и веселья. В комнате стены давили на голову. Эта ежедневная тусклая картина раздирала душу. Детская обида уверенно кралась в сердце, обвивая его клешнями. В голову крались мысли о детстве, об отце, о разговорах с друзьями, о той дурацкой книге на рождество, что подшатнула мои уверенность и доверие к отцу. Грудь хотелось разодрать когтями. Я понял, что всё было обманом. Отец не имел ангельские крылья, что способны укрыть от бед и жестокости. Его руки не стремились меня обнять, а его глаза не сверкали отцовской гордостью. Крылья его запятнаны грязью, руки обоженны развратом, а глаза лишь горят похотью. Я отчетливо помню, как в тот вечер мой крик заглушила подушка. По щекам текли струи соленых слёз и я побежал в ванную, заперев дверь на замок. Я долго смотрел в свои красные от слёз глаза в отражении и пытался переубедить себя. Старался думать о том, что я ещё маленький и глупый, ничего не смыслящий в жизни мальчик. Но ненависть скребла изнутри вилами и я понял, что всю жизнь за моей спиной ходил обман. Ноги подкосились, я ухватился за раковину и продолжил смотреть в свои глаза. В них все расплывалось, а вместо вздохов я жалко хрипел. Тошнота, смешанная с паникой и тревогой, подступила к моему горлу. Тело крупно затрясло, а из глотки вместо крика вышли все бабочки из живота, что порхали ранее, все нежные прикосновения отцовских рук, все добрые слова, сказанные низким тембром голоса. Этот монстр ввёл меня во тьму сомнений. Я уже и сам не понимаю, мне нравилось это, или я не понимал.