Башни и самолёты.

      Любое утро самого обычного и непримечательного вторника по обыкновению всегда остаётся точно таким же обычным и непримечательным. Один из семи дней недели, отличающийся от остальных лишь названием. Подъём на работу или учёбу, сонные глаза, домашнее животное, которое ждёт своего часа и свежий кофе под программу новостей, где всем обязательно пожелают доброго утра и расскажут о погоде, а на каком-нибудь канале покажут рецепт сырного фондю. Именно таким стандартный вторник был, есть и будет.       США знает лишь одно исключение. Исключение из железных правил, что заставляет его каждый год брать несколько дней «внепланового отпуска», запираться в Нью-Йоркской квартире и очень.. очень много думать. Не просто думать, а вспоминать и с кем-то постоянно разговаривать. Люди, чьих имён Америка не помнит, даже не уверен, что знает. Но губы почему-то сами тихо, неразборчиво шепчут какие-то глупости и пожелания, которые мешаются со слезами и глубоким страхом. 

***

      — The cockpit is not answering, somebody’s stabbed in business class and i think there’s Mace, that we can’t breathe. I don’t know, i think we’re getting hijacked (Кабина не отвечает, кого-то в бизнес классе зарезали, и я думаю, что они использовали перцовый баллончик, мы не можем дышать. Я не знаю, но думаю, что наш самолёт угоняют), — самое раннее и свежее воспоминание. США узнавал, кому принадлежали эти слова. Перерыл всю базу данных и звукозаписи в диспетчерских, опрашивал, платил специальным людям, только чтобы узнать, что этой информацией поделилась Бэтти Онг, стюардесса рейса АА 11. В тот момент наверняка попытались выяснить что-то, дозвониться, прошерстить список мест убитых на борту. Америка может делать такой вывод, основываясь на следующих воспоминаниях:       — This is Amy Sweeney. I’m in the back of the aircraft sitting next to Betty Ong. They have a bomb (Это Эми Суини, я в задней части самолёта сижу рядом с Бэтти Онг. У них бомба), — эту девушку США тоже знает достаточно хорошо. Конечно, лишь по воспоминаниям одного дня, но в контексте ситуации это явно лучше, чем ничего. Эми Суини была такой же обычной девушкой, как и Бэтти Онг, и единственное, что отличило её в то утро от Бэтти, было прямое и чёткое заявление о бомбе на борту.       — How do you know it’s a bomb? (Откуда вы знаете, что у них бомба?) — Америка вновь слышит знакомый голос операционного менеджера American Airlines. И всё тот же вопрос, который за двадцать три года можно было выучить наизусть.        — Because the hijackers showed me a bomb (Потому что угонщики показали бомбу).

***

      Америка опять чувствует странный холод по всему телу и старается контролировать дыхание, лишь бы опять не запаниковать. Нельзя. Не в этот год. И точно не сегодня. Раньше было можно, ведь на него смотрели только домашние животные, успокаивающие своим теплом да мягкой шерстью. Сейчас рядом мирно лежит ещё одно воплощение, что просто отказалось уходить.        — Даже если что-то случиться, я никуда не убегу, слышишь? Отказы в этом плане не принимаются, — сказал тогда Россия, несмотря на весьма убедительные доводы со стороны США.        Почему-то сейчас Америка уверен, что РФ спокойно может забрать свои слова назад, как только увидит его стабильное состояние, навещающее США каждое одиннадцатое сентября. Начало воспоминаний на то и начало, что ничего особо ужасающего пока не наблюдается, однако даже с таким медленным темпом развития событий Америка успевает заметно напрячься, чувствуя скорый приход неизбежного. Он тихо встаёт с кровати, дабы не разбудить очень чутко спящего (как и практически все воплощения) Россию. Проходит на балкон, вглядываясь в ночное сияние Нью-Йорка под шум машин и редкие звуки спокойной мелодии, коей какой-нибудь человек старается заработать. Из своего маленького мягкого домика вылезает Констанция, белая и нежная кошка, которую Америке подарила Италия. Животное достаточно быстро смекает, что хозяину нужно побыть вдали от злополучной квартиры, успевшей повидать много слёз и страданий. На балконе весьма удобно стоят два шезлонга, поэтому США и Констанция садятся рядом, прикрывая глаза и оставляя себя усиливающемуся ветру. 

***

      — We have some planes. Just stay quiet, and you’ll be okay. We are returning to the airport (У нас несколько самолётов. Просто сидите тихо, и всё будет в порядке. Мы возвращаемся в аэропорт), — пожалуй, отправную точку Америка только что пересёк, никак даже не пытаясь сопротивляться очередным заученным наизусть воспоминаниям.        — Who’s trying to call me here? American 11 are you trying to call? (Кто пытается со мной связаться? Американ 11, это вы пытаетесь выйти на связь?), — бостонский диспетчер старался установить хотя бы какой-то контакт, ещё не понимая, что все слова говорящего от лица Американ 11 будут полным враньём.       — Nobody move! Everything will be okay. If you try to make any moves, you’ll endanger yourself and the airplane. Just stay quiet (Никому не двигаться! Всё будет в порядке. Если вы попытаетесь сделать что-либо, вы подвергните опасности себя и самолёт. Просто сидите тихо), — раздаётся чёткий голос террориста. Оттренированный английский Мухаммеда Атты, присутствовавшем в то время на рейсе АА 11, до сих пор не даёт США спать спокойно.

***

      Констанция ощутимо напрягается и на несколько секунд замирает, чувствуя шорохи со стороны второго шезлонга. Шерсть кошки уже готова встать дыбом, а само животное зашипеть, стараясь защитить хозяина и уберечь от всевозможных опасностей.       Однако Констанция и не подозревает, что главную опасность на данный момент США несёт у себя в голове. Ей бы стоило привыкнуть за столько-то лет вместе. Вот уж пятый год тут сидит.        Америка старается сильно не шуметь, а то, не дай Кеннеди, разбудит РФ, который последние несколько месяцев день и ночь на ногах. Ему еле как и не без помощи Греции удалось выбить себе три дня работы из дома, дабы остаться в такое непростое (а ещё и предвыборное) время рядом с США. Становится даже немного стыдно, что он вот так просто скрывает свои переживания, пусть и Россия сам грешит этим. Их отношениям нет и трёх лет, а Америка уже боится, что всё это распадётся и развалится, как Советский Союз, который, между прочим, даже старался помочь. Конечно, работа в лаборатории не простая, и США не ждёт каких-либо изменений в ближайшем будущем, но заверения о том, что странам больше не нужно будет страдать, иногда радуют. Человеческие таблетки Америке не помогут, а таблеток для воплощений пока не изобрели. Остаётся лишь пытаться взять под контроль дыхание, понимая, что очередной провал близок.        Америке уже изрядно поднадоело слышать каких-то людей у себя в голове, думать, что он тихо, но уверенно сходит с ума. Ему осточертело сжимать кулаки до хорошо заметных следов на ладони и слабого покалывания. Ему ничего не нужно, только бы все эти голоса отпустили его, не мучали. США всегда готов слушать свой народ, но каждое одиннадцатое сентября Америка желает, чтобы весь мир замолчал. Просто заткнулся, позволяя услышать своё учащённое дыхание, сбитый к чёрту пульс и даже текущую по венам кровь. А также быстро-быстро стучащее сердце, которое почему-то продолжает работать и поддерживать организм, хоть смогло пережить слишком многое. 

***

      — Something is wrong. We are in a rapid descent. I see the water. I see the buildings. We are flying low. We are flying very, very low. We are flying way too low! Oh my God, we are way too low! (Что-то не так. Мы снижаемся очень быстро. Я вижу воду. Я вижу здания. Мы летим низко. Мы очень, очень низко! Мы летим слишком низко! Боже мой, мы слишком низко!) — Эми начала говорить ещё весьма спокойно для сложившейся ситуации, но Америка ведь знает, что вот-вот, и её голос сорвётся на панический крик, когда стюардесса поймёт, что сейчас произойдёт. Поймёт, что она даже не попрощалась ни с кем, не успела сказать ничего стоящего, важного для её близких. Лишь истеричное «мы летим слишком низко». США кажется, что она не заслуживала таких последних слов. Никто не заслуживал, ничего не подозревая, внезапно осознать, что конец уже предрешён и, с вероятностью в сто процентов, неизбежен. 

***

      Крики Суини резко обрывает новое воспоминание, но на этот раз не от кого-то из людей, а от самого США. В то время, как первый самолёт врезался в северную башню Всемирного Торгового Центра, Америка с лёгкой тревожностью сидел и работал в здании, которое находилось на расстоянии нескольких кварталов от места происшествия. Словно волшебством приведённый к окну с видом на башни, США не то проклинал судьбу, не то благодарил. И если с первым всё вполне ясно, то сказать слабое «спасибо» он мог за хотя бы малейшую возможность взглянуть. Не узнать, как президент, по телефону, со слов других людей и сухими фактами, а именно увидеть собственными глазами. Наблюдать, как в башне вспыхивает огонь, а люди на улицах кричат от кошмара, случайно ставшего явью.  В глазах опять начинает темнеть, но Америка старается держаться и просто перебить плохие воспоминания хорошими.       Однако, как всем известно, если целенаправленно не хочешь о чём-то думать, то и других мыслей в голове не останется. Не помогает и представить обычный чёрный экран перед собой, густой серый дым из северной башни заполняет разум, а сам США резко вскакивает с шезлонга и хватается за голову, умоляя прекратить это всё. Руки метаются от висков к поручням в безуспешной попытке успокоиться, пока дыхание становится всё сбивчивее. Констанция, вспомнившая прошлые годы её жизни с хозяином, просто тихо лежит и не встаёт. Не поможет.

***

      — Kennedy Tower reports.. you serious? Kennedy Tower reports that there was a fire at the World Trade Center (Диспетчерская Вышка Кеннеди сообщает.. вы серьёзно? Вышка Кеннеди сообщает, что во Всемирном Торговом Центре произошёл пожар), — США не поверил бы, что этот человек смог всё так спокойно произнести, если бы не услышал сам. В голосе читалось только удивление, а заданный вопрос всё больше выбивал из колеи. Его людям действительно было тяжело это принять, — And that’s the area where we lost the airplane (И это в том районе, где мы потеряли самолёт).

***

      Возможно, просьба Америки заткнуть весь этот мир хотя бы на минуту была услышана, ведь он может уловить первую слезу, что упала на чёрную кофту. Скорее всего, США её просто почувствовал, но в таком состоянии он часто метается от «не распознаю даже сирену» до «в момент озарения расскажу, как и где плавает утренний омлет в желудке».        Ветер начинает дуть всё сильнее и сильнее, а Америка уже не сдерживает слёз. Он знает, что такими темпами простые рыдания быстро перерастут в настоящую истерику, сопровождаемую панической атакой, но что-либо сделать сил не хватает. Только прислониться лбом к прозрачным стеклянным перегородкам и укусить запястье руки, дабы ненадолго заглушить подступающие крики.       Перед ним мелькают картинки новостей в телевизоре, где все каналы разом выходили в прямой эфир, запечатляя ужас на камеру, рассказывая поверхностные версии происходящего и строя до того невообразимые теории, что хотелось больше никогда не включать так манящую к себе говорливую коробку. США помнит те самые приписки «Live» в углу экрана и самой сильной болью отзывающиеся в сердце кадры горящих башен с подписью «Breaking news» на CNN. США помнит и уже никогда не забудет.        — Аме? — на балкон забегает сонный, но не менее встревоженный Россия, — Аме, ты можешь со мной говорить? — он осматривает США очень бегло, можно сказать, что совсем не осматривает. Теряется и не знает даже, как сейчас Америку успокоить, выяснить, что произошло. Впрочем, много мозгов и величайшего интеллекта в мире не нужно, дабы понять, что в такую ночь волнует как всю страну, так и её воплощение.        США ничего не отвечает, ведь его план «никого не разбудить» провалился, от чего становится ещё хуже: слёзы наступают новыми потоками, а ногти всё продолжают царапать белую кожу, оставляя на ней красные полоски, словно на лице.       — Ame, I’m here (Аме, я здесь), — РФ догадывается, что Америке сейчас крайне сложно включить функцию автоматического перевода, а спокойно воспринимать русский - ещё сложнее.        — Это я. Только я. Я виноват в том, что тогда произошло. Господи, прошу, хватит! — США не выдерживает и срывается на крик после очередного страшного воспоминания. Второй самолёт проносится перед глазами, и с грохотом и масштабным взрывом врезается в южную башню, — Боже, они там, все там. Прошу, умоляю, хватит! Я не могу больше, прошу! — Америка закрывает глаза, начинает бить себя по щекам и голове, вертеться из стороны в сторону, лишь бы просто устать и провалиться в сон, что могло помочь более не видеть всех тех людей, что прыгали из башен, зная, что разобьются о твёрдую поверхность. Они выбирали быструю смерть с ощущением свободного полёта. Они не имели выбора.       — Ame... United States of America, can you hear me? I’m Natalie Brown (Аме… Соединённые Штаты Америки, вы меня слышите? Меня зовут Натали Браун), — Россия сейчас думает, что он самая тупая страна в мире, раз действительно считает, что такая идиотская уловка подействует на Америку, но других выходов не видит, ведь никакие слова поддержки не помогут, даже больше - США их не услышит, — Please calm down, I can't thank you (Прошу, успокойтесь, я не могу вас поблагодарить).       Америка вообще ничего не понимает, всё ещё загнанно дышит, но прислушивается к незнакомому имени, стараясь перерыть весь мозг, лишь бы вспомнить, кто эта девушка, и играет ли она какую-то роль в его жизни.       — Why are you crying? You saved us. And me, and my mother, and my cousin. Everyone. Everyone was rescued. And you helped us. The country was helped. Please don't cry, or I'll cry too. We are very proud of you, you should be proud of yourself too. You are a brave country that will always come to the aid of its citizens, do you hear me? (Почему вы плачете? Вы же нас спасли. И меня, и мою маму, и моего кузена. Всех. Всех спасли. И помогли нам. Стране помогли. Прошу вас, не плачьте, а то я тоже заплачу. Мы вами очень гордимся, вы тоже должны собой гордиться. Вы смелая страна, которая всегда прийдёт на помощь своим гражданам, слышите меня?) — РФ кажется, что он несёт столь бессвязный бред, что Америка не хочет слушать ничего из этих выдуманных сказок под не менее выдуманным именем. Но мягкие объятия, поглаживания волос и спины производят если не положительный, то пока не отрицательный эффект. США всё ещё ужасно дурно, и воспоминания не уходят, но так как он перестаёт биться в припадках и мольбах, Россия решает, что прорыв есть.       — Не нужно, пожалуйста, я не хочу ничего слышать. Я не могу, — быстрым прыжком Констанция оказывается прямо на коленках Америки, заставляя его ненадолго прийти в себя и понять, в каком незавидном положении он находится. США выглядит всё ещё плохо, но потихоньку прекращает кричать и что-либо говорить, а старается закрыть глаза и уснуть, что получается сделать без особых проблем.       Америка весьма удобно устраивается на полу, пока Россия никак не может осознать, что сейчас произошло. Он всё поглаживает голову США и знатно растрепавшиеся волосы, заправляя выбившиеся пряди назад. 

***

      — Я не знаю. Чёткое и ясное ни-ху-я. Он ничего мне не говорил, — раздражённо, но чтобы не разбудить уснувшего Америку, говорит Россия, глядя на личный телефон, где высвечивается звонок и имя «Греция».        — Вы же несколько лет вместе, как ты даже не спросил? То есть, я знаю, Союз, чтоб он второй раз развалился, знает, — на этом моменте из динамика слышаться недовольные возгласы, как РФ понял, СССР, которому явно не понравился нелестный комментарий, — И даже Рейху известно! А тебе нет? — пока очередь возмущаться отходит Третьему, Греция начинает смеяться.       — Догадываюсь, кто вам рассказал. И что вы там делаете вместе?       — Пьём, конечно, — РФ улавливает звук хлопка двери. Наверное, собеседница вышла на улицу, — Пусть хорошо проспится, а потом просто поддержи его, как сможешь. Он будет благодарен, поверь. Ты же не уйдёшь? — несвойственное Греции в обычное время переживание проскальзывает в голосе, поэтому РФ как можно быстрее заявляет:        — Нет. Спасибо, я так напугался, не знал, кому звонить, а ты как-то упомянула, что Америку нельзя оставлять одного в этот день, вот я и подумал..       — Поняла, можешь не продолжать, а то меня ждёт охрана. Может, я не так часто, ладно, никогда такого не говорила, но очень переживаю за вас.       — Спасибо ещё раз. И удачи, а то этого я тоже тебе никогда не говорил, — Россия улыбается. Впервые за этот день. Он действительно рад, что за время своего существования как государства смог найти в ком-то помощь. Может, Греция и не эталон святой дружбы, но зато РФ знает, что его звонок в любое время суток будет принят.

***

      — Констанция? Ты здесь, эй? — США просыпается очень даже бодро и, что самое главное, выспавшимся. Впервые за несколько десятилетий после ночи на одиннадцатое сентября он чувствует себя полным сил. А ещё не подскакивает от очередного кошмара в попытке дойти до ванной и умыться. Его сейчас вообще практически ничего не тревожит, лишь отсутствие под боком пушистого комочка.        — I fed her, she helped me yesterday (Я накормил её, она вчера мне помогала), — в комнату быстро забегает Россия, услышавший вопросительные возгласы, — How are you? It's only eight a.m. maybe you can get some more sleep? (Ты как? Сейчас только восемь утра, может, ещё поспишь?)       — Всё хорошо, можешь говорить на русском, я в состоянии включить перевод, — вспоминая вчерашнюю ночь, США понимает, что хорошенько так испугал РФ, который ещё и просидел рядом всю ночь, — Извини за вчерашнее, пожалуйста, думал, что смогу контролировать это, но…       Не успевает Америка договорить, как его прерывает тихий голос:       — Я тебя ни в чём не виню, Аме. Просто ты настолько сильно кричал, что мне стало страшно. Не хочу навязываться, но почему ты мне не рассказал? Что-нибудь бы придумали, — РФ осторожно садится рядом на мягкую кровать и приобнимает США за плечи, что уже успели опуститься.       — Ты тоже не спешил звонить в марте, — Америка просто не может признать, что ему хотя бы за что-то в этой жизни стыдно.       — Сравнил пару месяцев и десятилетия. Аме, прошу, мы же договорились.        — Это началось в две тысячи втором. Спустя год после падения башен. Во снах ко мне приходили люди, которые принимали участие во всех событиях, там были и террористы, и обычные граждане, все вперемешку. Год за годом воспоминания становятся чётче и повторяют одни и те же сцены. Постепенно я узнаю новые имена и хожу в хранилище, дабы найти информацию. Мне кажется, скоро в меня будут вселяться духи, — под конец Америка уже нервно смеётся, начиная заламывать пальцы рук, — Я очень серьёзно отношусь к этому и не хотел напрягать своими догадками и явно огромными проблемами. У тебя своих хватает.        — Мы всегда на равных, Аме, запомни. Никто никого не напрягает. Я хочу тебе помочь и сделаю это, даже если ты откажешь и выставишь меня за дверь, слышишь? Я заставлю Союза с Рейхом работать в лаборатории дольше, чтобы найти рецепт успокоительного для воплощений, я допрошу всех, кто ещё жив, если тебе так будет спокойнее, я обзвоню каждую страну и обыщу все тайные хранилища Аль-Каиды. Только умоляю, не нужно от меня ничего скрывать, — налетая на Америку с нежными объятиями, Россия чувствует, как по его лицу начинают быстро течь мелкие слёзы.        Сам США тоже не сдерживается, крепко обнимая в ответ.        Они оба думали, что плакать в унисон - это привилегия героев абсолютно неинтересных турецких драм по типу «Ветреный» или «Постучись в мою дверь». Оказалось, не так уж и плохо порой посидеть рядом и рассказать о проблемах эмоционально, а не со сдержанной отстранённой физиономией.       — Спасибо. Забываю иногда, какими должны быть здоровые отношения, — наконец-то улыбается Америка, попутно расцеловывая такое родное и не менее счастливое лицо.        — Пошли приготовим что-нибудь. Если хочешь, можем потом пройтись к мемориалу и положить цветы, — шепчет Россия, оставляя нежные и трепетные поцелуи на американских глазах.        — Давай потом зайдём в мои личные архивы? Хочу тебе показать, что смог собрать, — с доверием отвечает США.       — Конечно. И, Аме, — РФ на пару секунд замирает, дабы точно удостовериться, что США, оторвавшийся от его лица, всё внимательно слушает, — Я тебя люблю. Помни это, прошу.        Америка начинает весело улыбаться, но, видя серьёзное лицо напротив, строго, словно секретно, отвечает:       — Я тебя тоже, Росси. Можешь представить?       В следующую секунду из Нью-Йоркских апартаментов США доносится громкий и счастливый смех.