Лань и Лис.

       Так грешно, так пошло. Все, но все в пределах стен, выложенных дорогим кирпичом.       Соитие это и прекрасно, и ужасно. Процесс нескончаемого доверия к партнеру, ведь тело — самое важное, чем обладает человеческое сущестов. Вверяя свою плоть в руки Руи, Цукаса совершал добровольный контракт по передаче своей души. Процесс грязного удовольствия, нарекаемого грехом. Любопытно, что равносильно связи поставлена, например, алчность... А может какая-то связь есть с ревностью?... Наверняка, с жадностью.. Нет. Похоть — нечто отдельное.       Все в движениях молодого господина, второго в очереди на престол после принца, выдавало искреннюю неловкость, и, какой-то по-праздному неудовольствию глупый дискомфорт. Сегодня, занимать позицию партнера с верхней позицией суждено было не ему. Цукаса был отдалено похож на косулю. Ах, каково же это благородное животное! Чего стоит один только вид ее тонких, величественных копыт, ступающих по сосновому пружинистому ковру сосновых иголок и смятой осенней листвы. Она аккуратно передвигается, словно плывет в сантиметрах над землей, испуганно оглядывается по сторонам и от малейшего шороха готова бежать.       Робея, он медленно оголял плечи. Кожа у него белоснежная, нежного, оттенка мякоти яблок, самых кислых на свете, каких только поискать. Ну, или сравнивать этот оттенок можно было с топленым молоком, только на тон еще приятнее. Плечи у Тенмы старшего ровные, годы выдержанного этикета не покидали осанку. Все в нем выдавало человека, незнающего голод и остальные пороки бедной жизни.       Он — выходец дворца, все, что касается улицы, дальше садовых чертогов спокойствия и бесконечной красоты ему не знакомо. Дико. И до мерзости отвратительно.       Но сейчас его тошнит от самого себя. От того, что он делает, сраженный самим дьяволом.       Руи это лис в личине павлина. Хитрая рыжая морда маячит в сантиметре над землей, смакуя редкие запахи добычи и ища заискавшихся в лесной гуще кроликов. Косулю лисица не съест. Но, кто знает, может станет присматриваться, хитрыми глазами цвета зеленой и самой свежей на свете травы. Замаячит в кустах черный кончик рыжего, пушистого хвоста, и, спокойно поедающее побеги животное тут же вскинет голову. Глядь, а малинник уже пуст.       Цукаса сам часто наблюдал за белыми павлинами, которые глупо гуляли во дворе. Эти птицы тоже графской породы. Им тоже неизвестна жизнь по ту сторону, потому они и имеют за собой роскошь называться обозначением почета, величия и власти. Глаза радуются, глядя на богато осыпанный белыми перьями хвост, что изящно волочиться за самой птахой, пока она вальяжно проходит в одну сторону, прежде чем зашагать в другую. Раскрывая свое божественное опахало, в вечно напуганных птичьих глазах виден отнюдь не страх, а самолюбие. Редкое обожание себя, гордость. Никогда нельзя сказать, что павлин это застенчивая зверюшка. Вот и герцог Камиширо не застенчив, от слова более чем совсем.       Атласная лента вплетенная в волосы играется в чужих пальцах, ручейком стекая по фалангам и опадая на кисть. Он медленно целовал чужие, теплые щеки, уделяя внимания скулам и проходясь по кончику носа. Он любит это щеки, скулы и нос. Он любил это лицо.       Грубо дернув за голубой символ благородства, коим благословляли царских детей, он лишал Цукасу чести и достоинства. Он давно лишен, но скрывается, под напущенной маской собственного достоинства.       Холодные, длинные пальцы ложаться на острые, аккуратно вычерченные плечи. Про себя Руи подмечал, что Тенму там, в раю, наверняка рисовал какой-нибудь прославленный художник, прежде чем спустить сюда, на землю. Ведь сейчас он и правда выглядит выходцем дорогой картины. По локти у него опущен плюшевый халат, который прикрывал юношеские неровности красивой, пропорциональной груди. Прекрасное личико, цвета мрамора с примесью пунцового цвета спелого персика, чуть опущено, пока, он, Камиширо, не вторгнется на личную территорию царственного лица, коснувшись пальцем острого подбородка и чуть его приподняв. Глаза горят и говорят, доходчивее, чем Цукаса в смущении своих бурных чувств смог бы сейчас сказать. Он уже полностью готов для беззвучного договора душ, готов к соитию, ведь его глупой и ребяческой особенностью было то, что к ночам с Руи он готовился еще в купельной, расстягивая себя самостоятельно.       Конечно, это было до ужаса постыдно, и, ему всегда казалось, будто у стен есть глаза, что стены все видят и, вот-вот, побегут рассказывать все отцу. Не за себя страшно. За Руи.       Их глаза играют в достаточно хитрую игру. Цукаса себя не выдает. На нем вуаль хрупкого и нежного юноши, чьи дерственные чресла еще не тронуты не одной чужой рукой. Только герцог знал, что это не так, что это лишь благородная маска. Тенма совсем не хрупок, совсем не нежен.       Это он чувстовал на собственной шкуре, когда к его шее припадали белоснежные ровные зубы. У него был шанс отыграться, когда теперь он оставлял аккуратные пометки, чуть ниже ключиц. Негласное правило делать это ниже уровня одежных нужд.       Руки, истинно кошачьи крадуться ниже, отодвигая вульгарно развязанный халат и инстинктивно нащупывая ложбинку меж промежностью. Взгляд не врет, и правда дел меньше.       Соитие — апогей грешного мира, отвратность всего мира, выложенная во всем своем существовании. Но почему же так? Что плохого в переполненном страстью танце двух тел, возлюбленных и привозносимых в подсознаниях друг друга.       Уже полностью оголенным Цукаса припадает губами к солноватой на вкус головке. Неприятно, но только сначала. Конечно, для других людей это звучит дикостью, но столько слов Тенма мог бы сказать о том, каково это орально сношаться. Он имел опыт с Камиширо, ни один раз, и точно знал, куда надо метить, чтобы смазывание и его тоже проходило приятно. Он не перебарщивает, не скачет вперед, а лишь медленно и размеренно касается языком нужных мест, которые могли бы ему самому причинять неприятный дискомфорт.       В сумраках вечер, лис игрался с ланью, шепча ему на ухо заветные слова любви и лениво подергивая бедрами, словно в вальсе. Хотелось ли ему двигаться на шаг быстрее? Конечно, хотелось, но разве мог он не потерпеть, ради жутко раскрасневшегося личика, утыкающегося в подушку, с белой наволочкой и тихо в нее же прискуливающего?       Этот аккуратный и медленный мазок одних бедер по другим, плавное движение, гонимое репродуктивный орган в чужой канал, все это — грешное соитие, омрачающее глупые, чистые и непорочные души. Капля в море набожности, грязь в роскоши.       Руи меняет позу, теперь он снизу, отрезая Тенме возможность прятать свое притягательное личико в недрах пуховой обители. Он так глупо улыбается, проводя двумя пальцами по щеке Цукасы, и легко давя ему на спину, нежно укладывая себе под подбородок и совсем немного ускоряя темп.       Надолго его никогда не хватало, сегодня тоже не хватит. Но имеет ли это значение, когда Тенме так хорошо?       Хорошо потом будет видеть любимое лицо, с приятным выражением блаженной истомы на лице, хорошо будет знать, что это не в послдений раз. Хорошо, что кавалер еще не раз принесет белесые благородные цветки лилии, знак королевского богатства и почетания правящей семьи.       Лань никогда не остается на просторе. Поиграв изящным и пушистым хвостиком пом-поном, она ускочит в лесную тишь и лис побежит за ней, преследуемый неудерживаемым желанием и дальше продолжать мечтать о ее поимке.