Ничего не хочу забывать

      Всё кружилось, завинчивалось воронкой. В ошарашенном мозгу, эхом гонга, отзывались звуки — галдеж, смешки, гиканье. Неоновыми слепящими пятнами вспыхивало под веками плотно завязанных глаз. Пол — футбол, потолок — уголок.       Пол под ногами плыл, раскачивался, словно в шторм. Ладно, именно на нем сейчас и закручивали Сяо Чжаня, в желании еще больше дезориентировать, придать неуверенности и так неустойчивым ногам. Уголок, тоже — кто-то уже пытался затащить, а потолок причем, а футбол?       Сяо Чжаня раскрутили, сопровождая свои действия обидным, насмешливым хохотом, опять пихнули, почти пнули — он легким мячиком пролетел в противоположный конец круга, сталкиваясь плечами с такими же как он неудачниками, парнем из соседнего потока и незнакомой девушкой, по глупости и дури попавшими в этот водоворот. Если футбол, то не по правилам. Почему мячей на поле три?       Одурманенный мозг отказывался соображать, был не в состоянии давать хоть какие-то ответы. Сяо Чжань с безропотным смирением перелетал от одного человека к другому, иногда поддерживаемый, иногда наоборот, чувствуя щипок на заднице или шлепок по спине. Но во всем, что сейчас происходило, виноват был исключительно он сам. Множество раз он обещал себе не ходить на сомнительные вечеринки, а уж если пришел, то ни в коем случае не пить на них, но снова и снова обещания эти нарушал — то соседи по комнате чуть не силком тянули повеселиться, то он сам, устав бороться с урчанием в животе (уж больно натюрморты малых голландцев были аппетитно написаны), сбегал из корпуса чтобы на жалкие крохи, оставшиеся до следующей родительской подачки, купить нехитрый перекус, но бывало, что ноги отказывались идти в сторону дешевой лапшичной, где тетушка Лю всегда накладывала побольше, да еще и сдабривала порцию хорошей ложкой красного острого соуса, говоря, что за такие глаза и душу отдать не жалко, что там какой-то соус, да лишний половник лапши. Сяо Чжань удивлялся, глаза как глаза, но миску брал и благодарно улыбался тетушке, а она почему-то заворачивала с собой еще и пару баоцзы.       Вот и сегодня Сяо Чжань оказался совсем не там, где планировал — в планах был горячий ужин в лапшичной тетушки Лю — после утреннего кофе и, наверное, десятка стаканов теплой воды, во рту не было ни рисинки, потом непременно нужно хорошенько засесть за голландский натюрморт и уже научиться находить разницу в стилях Виллема Калфа, Балтасара ван дер Аста и Яна ван Хёйсума (Небо! Кто вообще так называет людей? Разве можно запомнить эти имена, где из знакомого была только выговариваемая приставка «ван»).       Сяо Чжань оттягивал момент полного погружения в Европейскую живопись XVII века, как только мог, поэтому вполне очевидно, что все пошло наперекосяк. Вернее, ноги Сяо Чжаня пошли наперекосяк здравому смыслу, и не пошли, а почти побежали, унося все дальше и от еды, и от блистательных малых голландцев с адскими именами и их аппетитными полупрозрачными виноградными гроздями, поблескивающими стальными боками кованными кубками, большими рыбинами, с раззявленными ртами и мутными глазами, грустно заглядывающими прямо в душу. Они, ноги, каким-то мистическим образом чувствовали, где сегодня весело. Сяо Чжань, конечно, не мог их остановить, ни усилием воли, ни доводами разума. Ноги были длинными и сильными, и бегали очень даже быстро — ну не привязывать же себя к кровати?       Только вот сейчас ноги бегать не могли, они стояли-то с трудом, пытаясь найти равновесие на качающемся полу, особенно после того, как Сяо Чжаню завязали глаза, да еще и раскрутили. И толкнули, весело гогоча, наблюдая, как трое людей, вытянувших несчастливый жребий, покачиваясь идут к кому-то в руки. Вообще, наверное, веселая игра, что-то типа жмурок и бутылочки, соединенных вместе, особенно когда тебе не выпадает стоять внутри круга с завязанными глазами. А им выпало, и теперь они считались пленниками круга.        Остальные, человек двадцать, а может и больше, образуют этот самый круг, и пока звучит музыка, перекидывают, переталкивают друг другу этих троих несчастных. Стоит музыке прерваться — броуновское движение заканчивается, и каждый из пленников оказывается у кого-то в объятиях, народ весело кричит, громко визжит, возбужденно стонет, требуя поцелуй. Ну, такое себе. Когда нет выбора, когда тебя перекидывают, как тряпичную куклу, и ты должен кого-то целовать, но совсем не уверен, что человек будет хотя бы не урод…       Вроде, ну, фигня какая…Ну поцелуешься с кем-то, кого даже не увидишь, но блять, тебя-то видят все и завтра весь кампус будет издеваться, ржать и показывать пальцем, а ты, как идиот, будешь только кивать и болванчиком улыбаться.       Они играли уже больше двадцати минут. Губы Сяо Чжаня покраснели и распухли и ничего, кроме унижения он не испытывал, хотя девчонка, когда их в очередной раз крутили, шепнула, что это круто и весело, и ей очень нравится. Второй парень молчал, наверное, как и Сяо Чжань был в шоке от происходящего.       Сяо Чжаню безумно хотелось пить, и куда-нибудь спрятаться. Лучше всего в ванну — наполнить бы ее до краев горячей водой, и чтоб закипала шапками ароматная пена, но ванны в кампусе нет. Душ, да и тот по очереди. Ладно хоть, летом отремонтировали трубы, и горячая вода течет теперь исправно.       — Вау! Ван Ибо, Ван Ибо пришел, — со всех сторон послышались восторженные, радостные возгласы. Музыка еще не закончилась, но интерес к перебрасыванию несчастных пленников поутих, видимо из-за прихода какого-то Ван Ибо.       Народ пошумел, пошумел и успокоился. Неизвестный видимо одному Сяо Чжаню, и, наверное, очень крутой (если нет, то откуда столько внимания) Ван Ибо или пошел к стойке, или встал в круг. Сяо Чжань не понял, не услышал, да было и не особо интересно. Было интересно как он мог так напиться с каких-то трех несчастных коктейлей? Иногда возникала мысль, что ему специально что-то подмешивают в напитки. Ну не может же быть такого, что пили одно и то же, одинаково, и все нормальные, а ты в тряпки, и болтаешься словно никому не нужная газета «Из рук в руки», да еще и с завязанными глазами.        Музыка внезапно стихла, а Сяо Чжань напрягся, чуть дернувшись назад. Целоваться не хотелось. После сегодняшнего вечера вообще. Больше. Никогда. Но и слиться он не мог, зная, что от такого позора отмыться будет еще сложнее. Поэтому…       В этот раз, кажется, была девушка, не очень понятно, конечно. Человек был высоким, но Сяо Чжань был все-таки выше. Он вообще был всегда всех выше и сильно этого стеснялся. Губы у человека были мягкими и осторожными, и пах он славно, теплом и морем, с легкой ноткой пота, а на вкус был сладко мятным, будто, только что выплюнул жвачку. И в отличие от всех предыдущих, с ним целоваться было приятно, в животе даже проснулись вялые бабочки, поэтому Сяо Чжань ответил. Ну, а почему нет? Ответил, конечно, громко сказано, ноги-то держать крепче не стали, но ему показалось, что ответил вполне достойно. Правда, качнулся, прикусил чужую губу и начал валиться назад, и свалился бы, обязательно позорно, как-нибудь так, что все бы ржали, глядя на него до окончания института. Упал бы, конечно, но вдруг, совершенно неожиданно, был подхвачен крепкой сильной рукой, даже через ткань худи обжигающе горячей. Рука не дала упасть, притянула к себе, почти безвольный, пьяный и уставший Сяо Чжань мягко стукнулся о чье-то тело. Стало совершенно очевидно, что это не девушка.       И опять все зашумели, засвистели, заулюлюкали и закричали — Ван Ибо!       Видимо, это сумасшедше популярный Ван Ибо вернулся, и очень хотелось свалить, провалиться сквозь землю, чтобы этот самый Ван Ибо не видел Сяо Чжаня в таком состоянии, не видел всего этого позора. Но парню, в чьих объятиях оказался сейчас Сяо Чжань, до Ван Ибо, видимо, не было никакого дела. Нежные губы продолжали целовать, холодя ментолом, сильные руки обхватили спину.       Хорошие мгновения коротки, заканчиваются слишком быстро — хотелось бы дольше, но музыка заиграла вновь. И троим пленникам круга опять надо было собираться вместе, опять позволять себя раскручивать и опять, дождавшись окончания музыки целоваться с кем-то неизвестным.       Руки, державшие Сяо Чжаня, опустились. Показалось, что они задержались на мгновение, но мозг совсем перестал что-либо контролировать, поэтому скорее всего — только показалось, Сяо Чжань оторвался и пошел. Пойти-то пошел, но, видимо куда-то не туда, потому что его грубо толкнули, наверное, вовсе не со зла, а чтобы придать правильное направление. После приятного поцелуя выпитые коктейли достигли нужной точки, поэтому, после толчка в спину, Сяо Чжань не удержался и будто в замедленной съемке увидел, почувствовал, как падает. Медленно так, красиво, будто не падает, а взлетает, расправляя крылья, а вокруг все восхищаются, шумят, свистят. Взлетел бы он, как Икар, или все-таки упал, осталось загадкой, потому что ему не дали — ни взлететь, ни упасть. Горячий выдох у уха, и жесткая рука перехватила его в районе талии, сгребла в охапку и куда-то потащила. Наверное, опять в уголок, чтоб никто не уволок. Сяо Чжань глупо захихикал. Человек, тащивший Сяо Чжаня что-то прошипел, недовольное, будто с досадой. Сяо Чжань не разобрал, стало слишком шумно. Из толпы полились возмущенные возгласы, гул недовольства, тащивший грубо рыкнул в сторону — возмущенные притихли. Сяо Чжаня еще некоторое время куда-то вели, лучше сказать тащили, а потом усадили на что-то мягкое. Хватка ослабла, рука, на мгновение задержавшись на бедре, отпустила, человек зло прошипел: «Сиди здесь», а потом исчез.       Стало лучше, почти хорошо, мир стал гораздо устойчивее и больше не раскручивался дикой каруселью, но захотелось спать. Скорее всего он даже заснул, провалился в тихую темную яму, но если и спал, то совсем недолго, несколько секунд. Оглушающая музыка и восторженные крики заставили вздрогнуть, только глаза открывать было лень, да и вообще что-то мешало.        — Ван Ибо! Ван Ибо! — опять восторженные выкрики, галдеж, визг, так громко, что и музыки стало не слышно.       Даже когда играли было тише. Кто же этот Ван Ибо и что такого он делает, что заставляет толпу так бесноваться? Но даже с усилием глаза открыть не получалось. Сяо Чжань хотел помочь себе рукой, пальцы коснулись скулы и вдруг наткнулись на что-то мягкое.       — Черт, повязка же, — опомнился Сяо Чжань, и, недовольно поморщившись, сдернул с лица широкую черную ленту, все это время закрывающую глаза. Словно из тумана вспомнилось, как Цзи Ли с восторгом рассказывал, что совсем недавно кто-то перевелся к ним в университет из Кореи, вроде на заочное. Кто-то богатый, знаменитый и очень крутой. Цзи Ли говорил имя, но Сяо Чжань его не запомнил. Где крутой и знаменитый, и где он, Сяо Чжань — высокий как жердь и тощий, как сухой бамбук, да еще и лузер, постоянно попадающий в неприятности. Весь он, начиная от прически с этой дурацкой зализанной челочкой, заканчивая бесконечными какими-то, тощими ногами, да еще и ручки эти маленькие, уши торчком, родинки по всему лицу. Кошмар! Никуда не годится. Только вот глаза, многим нравились его глаза, но сам Сяо Чжань ничего красивого в них не замечал, как не пытался. Глаза, как глаза, ничего выдающегося. Вот у этого неведомого Ван Ибо наверное глаза, так глаза, и руки, наверное большие и сильные, и ноги не похожи на две шпалы железнодорожного полотна, ведущего из Пекина в Чунцин. У него, конечно, все идеальное, а у Сяо Чжаня одни неприятности. Поэтому и пропустил слова Цзи Ли мимо ушей. Мало ли у них учится красавчиков, за всеми не уследишь.       Но посмотреть, все-же, хотелось, поэтому Сяо Чжань, держась за стену, медленно поднялся, чувствуя, как мир начинает опять штормить, поймал фокус и медленно пошел. Горячая шумная толпа плотным кругом обступила танцпол, игра сменилась чем-то более впечатляющим, потому что даже те, кто играть отказывался сейчас стояли в кругу. Сяо Чжань потолкался между качающимися спинами, повыглядывал из-за потных взъерошенных макушек, между поднятых вверх двигающихся рук, но ничего разглядеть не смог — то ли загадочный Ван Ибо был ростом с гнома, то ли забавлял публику лежа на полу.       — Ну и черт с тобой, Ван Ибо, — пробурчал Сяо Чжань, пьяно качнул головой, обиженно надул губы, развернулся и направился к выходу. Надо было вызвать такси и ехать в кампус. Он сунул руку в задний карман джинсов, но телефона там не было. Он стал хлопать себя по ногам и даже зачем-то подпрыгивать, хотя уже понимал, что ничего не найдет. Что телефон или украли, пока он пьяный валандался с завязанными глазами, или он сам, без всякой посторонней дружеской помощи его проебал. Последние деньги он потратил на три дурацких коктейля. Голубой Кюрасао. Красиво? Конечно. Еще и эстетично, ведь он же эстет. Чертов, блядь, эстет. И что теперь делать?       Он огляделся, в надежде в этой толпе найти хоть кого-то знакомого, но все смотрели на Ван Ибо. На кого же еще? Не на Сяо Чжаня же им было смотреть, в самом деле. Поэтому он неуклюже взгромоздился на ближайший высокий барный стул и, совсем пав духом, уставился грустными, туманно-влажными бездонными глазами на ряды сияющих бутылок, весело поблескивающих отражениями в большом зеркале барного шкафа. Бармен хитро подмигнул, вопросительно поднял бровь.       — Больше нет денег, и телефон потерял, — сообщил Сяо Чжань разводя руками и, сокрушенно качая головой, стал пальцем ковырять маленькие трещинки, оставленные на деревянной стойке стаканами многочисленных посетителей.       — Ван Ибо угощает, — усмехнулся бармен и грохнул перед Сяо Чжанем запотевший высокий стакан с голубым содержимым.       — Ну, раз Ван Ибо, — удрученно пробормотал Сяо Чжань с тоской поглядывая на поблескивающий ледяными кубиками напиток, — кто он вообще такой, этот ваш Ван Ибо?       — Говорят, айдол. Я не особо разбираюсь, но раз он сегодня всех угощает — однозначно крутой, — разъяснил непонятное бармен и поспешил к другому концу стойки, там незнакомый крепкий парень нетерпеливо постукивал уголком телефона по стойке.       — Айдол…, — чему-то расстроился Сяо Чжань и поднеся стакан ко рту опустошил его одним махом.       А потом мир померк. Ну, не то, чтобы насовсем, иногда какие-то вспышки сознания все же пробивались, но лучше бы их не было, потому что…       — Где он? — слышалось будто сквозь вату. Какой-то добрый человек о ком-то искренне переживал, жаль, что не о нем, не о Сяо Чжане. Было до слез обидно, поэтому он уперся лбом в сложенные на стойке руки, в надежде устроиться поудобнее и немножечко поспать. — Сколько он выпил? Телефон потерял? Я быстро. Посмотри, что бы никто не трогал.       Фразы были рубленные, а голос странный, низкий, раздраженный и какой-то бархатный одновременно. Хороший был голос, приятный.       «Наверное, Ван Ибо. Потерял кого-то», — с сочувствием подумал Сяо Чжань и вздохнув плечами, решил поглубже закопаться в уют собственных рукавов. Дерево стойки, хоть и воняло, но приятно холодило лоб и вообще сидеть, спрятавшись ото всех было гораздо безопаснее. И Сяо Чжань, наверное, заснул. Ненадолго.       Сильные руки сдернули его со стула и потащили, опять под громкие вопли толпы.       «Небеса! Куда меня опять тащат. Если опять играть, то я не смогу, просто засну на полу», — в ужасе подумал Сяо Чжань и начал отбиваться, неловкими движениями ударяя тащившего по спине и бокам.       — Тише, потерпи, — голос был запыхавшимся — видимо его обладателю было непросто тащить Сяо Чжаня на себе, но совсем не злым, а каким-то…тревожным? Сяо Чжань устал отбиваться и просто покорно повис, легкомысленно рассудив, что обладатель такого бархатного голоса не может сделать ему ничего плохого. Что-то уже было недавно, где-то слышал он этот бархатный голос. Ощущение вспыхнуло в одурманенном сознании падающей звездой и погасло, так и не найдя ответа.       — Ты кто? Куда меня тащишь? — пробормотал Сяо Чжань, в пепельно-синюю макушку, успев удивиться такому необычному цвету волос.       — Спать, — коротко бросил голос.       — Спать? В кампус? — с надеждой спросил Сяо Чжань.       — Нет, — почти рыкнул незнакомец, а синяя макушка опасно дернулась в непосредственной близости от носа. Пахнуло силой и морем. Штормом. Стало страшно. Перед глазами обрывочными кадрами возникли картинки игры, и сам он, с завязанными глазами, перецеловавшийся с половиной клуба. Мало ли на свете маньяков? Собрав последние силы Сяо Чжань хотел пнуть тащившего, но только запутался в своих же ногах.       — Ты тяжелый, не дергайся, — попросил голос. — Я подогнал машину ко входу, мы почти пришли.       И точно, Сяо Чжань почувствовал прохладу ноябрьского вечера, после жаркого, пропитанного потом и алкогольными парами ночного клуба, легкий свежий ветерок был подобен глотку живительного нектара. Но насладиться им Сяо Чжань не успел, как, собственно, и увидеть своего похитителя — мелодично пропела сигнализация и его впихнули на заднее сидение, быстро, и без разговоров, не спрашивая ни согласия, ни разрешения.       — Кто ты? Сейчас же отвези меня в кампус, — Сяо Чжань чуть не плакал, видя, как обладатель синей макушки сел за руль и запустил двигатель.       — Успокойся, попей воды, — широкая ладонь протянула бутылку. Пить и правда хотелось жутко, Сяо Чжань взял, кивнул благодарно. Машина чуть слышно заурчала — по приборной панели побежали красные дорожки огоньков, и плавно тронулась с места.       — В кампус нельзя в таком состоянии. Охрана не пустит, завтра вызовут к ректору. Переночуешь у меня. Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого, — опять эти рубленные фразы — человек не разворачивался, говорил глядя в лобовое стекло. Его низкий бархатный голос успокаивал, и Сяо Чжань понял, что сил бороться у него больше нет. Он устроился поудобнее на прохладной коже просторного сиденья, смешно свернувшись калачиком, и провалился в тяжелый пьяный сон.              ***       Утро бывает добрым, когда все хорошо с вечера. А если вечером все пошло к чертям, то и от утра доброты ожидать не приходится — Сяо Чжань понял это, едва распахнув глаза и не увидев над собой решетки, держащей матрас Цзи Ли, со сбившимся, вечно свисающим скомканным одеялом, закрывающим солнечный свет.       Он растерянно смотрел на белый потолок, пытаясь вытащить из памяти обрывки предыдущего вечера, но потолок матово поблескивал белым, а память заволокло густым туманом, пробиться через который пока не получилось. По сторонам Сяо Чжань решил не смотреть, сосредоточившись на внутреннем. На том, что лежало под одеялом. На себе самом, потому что на кровати был только он. Мысленное, а где-то и с помощью рук, он попытался понять, услышать собственное тело. Сканирование заняло какое-то время — уж очень болела голова, и оно дало хоть и не утешительный, но все же результат. Он чередовался: плохое-хорошее, хорошее — плохое, словно на весах замеряя прегрешения Сяо Чжаня, решая, куда его — уже отправить на корм змеям в Диюй, или еще оставить на бренной земле. Получалось следующее: Сяо Чжань был раздет, но в трусах, хвала Небу. Он провел ночь в чьей-то постели, но его никто не трогал. Он не знает, где находится, но это место определенно не самое худшее, что могло бы с ним случиться, учитывая его «феноменальную везучесть». В голове разрядами тока пульсировала боль, во рту пересохло до состояния пустыни Гоби — стоило оглядеться по сторонам, и, наверное, встать и попросить воды, а потом быстренько найти одежду и попытаться сбежать.        Вставать не пришлось — на прикроватной тумбочке обнаружилось сразу две бутылки — обычная вода и холодный персиковый чай. И пара таблеток от головы в блистере, аккуратно отрезанном от упаковки чьей-то заботливой рукой. Сяо Чжань приподнялся, выдавил таблетки на руку, запил их водой и осмотрелся.        Ветерок из чуть приоткрытого окна трепал легкие белые шторы, светло-серые стены были абсолютно пусты, ни картины, ни постера, ни фотографии, постельное белье хорошего качества приятно касалось кожи. Где он вообще? Что все это значит? Почему он оказался один в этой комнате с белым потолком? Думать было некогда — очень хотелось в туалет, но было жутко страшно и стыдно. Вот он встанет, пойдет, а там, за стеной, еще оставаясь невидимым, а значит не опасным, сидит кто-то, кого Сяо Чжань совсем не помнит…       Он на секунду прикрыл глаза. Начали всплывать нечеткие туманные образы — у человека были синие волосы и бархатный голос, он пах морем и тащил на спине. Наверное, хороший человек, раз не побрезговал засунуть незнакомого пьяного парня в свою дорогую машину, уложить в чистую, вкусно пахнущую постель, заботливо приготовил воду и даже таблетки. Или маньяк, что тоже вполне вероятно. Сяо Чжань недавно читал книжку, так там маньяк примерно так и поступал, усыпляя бдительность жертвы чрезмерной заботой и роскошью, а потом резал ее на куски и скармливал бродячим собакам. Бррр. Жуть какая.       В комнате было две двери, возможно одна из них и была дверью в туалет и выходить пока не придется…       Сяо Чжань сел, спустил ноги. На полу оказался зеленый ковер, с пушистым мягким ворсом, ласкающим голые ступни. Сяо Чжань пошевелил ногами, легкая щекотка, пробежавшая от кончиков пальцев, по арке стопы к пятке была приятной. Вдруг под пальцами что-то зашуршало. Сяо Чжань склонился ниже, достал. Обычный листок бумаги с быстрыми строчками иероглифов. Наверное, заботливый человек оставил его на тумбочке, но он, поднятый ветром, вальсом покружился, словно опавший лист и упал на пушистый ковер.       Привет, Сяо Чжань, — было написано не слишком аккуратным стремительным подчерком.       Сегодня выходной, в институт не надо, поэтому спи, сколько хочешь. У меня с утра съемка, мне пришлось рано уехать. Наверное, ты ничего не помнишь, но я вернусь около трех и буду очень рад, если ты не сбежишь и дождешься. Я все объясню.       Ты вчера потерял телефон, скорее всего его украли. Какая разница. Я вчера заказал новый — привезут к обеду. Просто открой дверь и прими заказ. Платить не надо.       Вот мой номер……       Звони в любое время.       Не пугайся, что квартира такая пустая, я только что переехал. В холодильнике стоит пакет. Поешь. Это свежее, я не знаю, что ты любишь, поэтому заказал всего понемножку.       Я, правда, очень надеюсь, что ты не сбежишь. Пользуйся всем, что найдешь, не стесняйся.       Я не маньяк и не сталкер. Я просто услышал, как ты поешь, а потом увидел тебя, а вчера еще и…нес на спине       PS: в гостиной в коробке новый комп, если будет нечем заняться, можешь устанавливать. Мне жутко некогда. А впрочем не надо, просто отдохни и расслабься.       Ван Ибо              Что? Что?? Что???       Ван Ибо?       Он сейчас в квартире Ван Ибо? Это Ван Ибо тащил его на спине, посадил в свою машину, привез к себе домой, раздел, уложил спать и поставил воду? Ван Ибо?       Как-то сразу, видимо от стресса, многое вспомнилось — и он сам, с завязанными глазами, перекидываемый из рук в руки и вдруг пауза, и рев толпы: Ван Ибо! Пришел Ван Ибо! И кто-то поддержал, не дал упасть, вывел из круга, переключил внимание на себя. Утащил и сказал — сиди здесь.       А Сяо Чжань не послушался и сбежал, пошел смотреть на Ван Ибо. Но увидел только пропажу телефона, и бесплатные коктейли в баре.       — Небо! Зачем я так напился? Какой позор, — в слух отругал себя Сяо Чжань и опять непонимающе уставился на листок в руках.       Ван Ибо просто услышал как он поет? Что за глупость?       Да, Сяо Чжань был старостой студенческого хора, состоящего из таких же лузеров и неудачников, как он сам. Они стояли и пели, как идиоты, широко округляя рты, стараясь добиться этим ровного классического звучания, нормальные же люди, типа этого Ван Ибо в это время ходили на спорт, танцы, робототехнику или еще что-нибудь модное. Особо продвинутые учили русский, в надежде зачем-то уехать в Россию. Сяо Чжань, как и его хористы, не был ни модным, ни продвинутым. Они стояли и открывали рты, пытаясь на четыре голоса вытянуть не слишком сложную песню. Да и это выходило не всегда — хор любительский, брали всех, кто хочет. А хотели как раз такие, как он — немодные и непродвинутые.       Бред. Все это полнейший бред и просто не может быть правдой.       Так. Еще раз. Спокойно. По пунктам.       1. Он сейчас находится в квартире Ван Ибо, который вчера спас его от позора и у всех на глазах утащил на своей спине.       2. Ван Ибо начинающий айдол.       3. Ван Ибо понравилось, как Сяо Чжань поет. Ну, ок. Поет он и в правду хорошо.       4. Ван Ибо заказал ему телефон и просит звонить в любое время.       5. В холодильнике пакет с едой, Ван Ибо не знает, что любит Сяо Чжань, поэтому заказал всего понемножку.       6. Ван Ибо не маньяк и не сталкер (да, хотелось бы верить) и надеется, что Сяо Чжань не сбежит.       7. Ван Ибо просит установить комп, потому что ему жутко некогда.       8. Сяо Чжань вчера перецеловал полмира, и не было ничего. А потом пришел Ван Ибо. И Сяо Чжань целовался с кем-то, и в животе встрепенулись бабочки, а потом этот кто-то утащил, не позволил больше никому прикасаться.       9. Черт. Черт, черт, черт!       10. Он вчера целовался с Ван Ибо! Он, неудачник с посредственной внешностью и непосредственной худобой, такой себе художник и мальчик из хора, он, Сяо Чжань целовался с айдолом Ван Ибо!       Сяо Чжань все-таки взял себя в руки и дошел до туалета — сил терпеть уже не было. Заглянул в ванну. На раковине лежала новая зубная щетка. Пахло свежим ремонтом и необжитостью. Белая как снег ванна манила — Сяо Чжань последний раз лежал в ванне в августе, когда был дома, в Чунцине. Нет, конечно, лежать в ванной в чужом доме он не будет, но быстренько принять душ, чтобы смыть с себя все запахи и прикосновения вчерашнего дня было необходимо.       Он скинул трусы, они мягкой красной кляксой расплылись на блестящей плитке пола, перешагнул высокий бортик. Теплая вода тропическим ливнем полилась из лейки, помещенной на высокой стойке. Видимо Ван Ибо был действительно высок, иначе такая стойка была бы неудобна и приносила только дискомфорт. На полочке нашлись необходимые баночки: шампунь, пахнущий морем, гель для душа — то же что-то свежее, морское, с легкой ноткой цитруса.       После душа настроение улучшилось, только очень захотелось есть. Вспомнилось, что в записке было сказано, что в холодильнике есть еда. Ван Ибо заказал для него еду.       «Я все еще сплю. Это сон, надо просто ущипнуть себя, я проснусь и весь этот бред закончится», — Сяо Чжань зажмурился и больно ущипнул себя за руку, но вместо того, чтобы проснуться, он чуть не поскользнулся на мокром кафеле, с него ручьями текла вода, а полотенце он, по рассеянности не припас, да и откуда ему было знать, где лежат полотенца в квартире айдола Ван Ибо. Отсутствие полотенца, скользкие лужицы на полу, собственная опухшая, растерянная физиономия в зеркале — все это вдруг дико разозлило.       «Что вообще айдолу делать в нашем институте?» — подумалось раздраженно.       Сяо Чжань взял маленькое полотенце для рук, кое как вытерся, сморщившись натянул на себя грязные трусы и пошел искать одежду. Она нашлась в гостиной. Лежала, свернутая аккуратной стопочкой.       — Небо! Что вчера тут вообще происходило? — возмутился Сяо Чжань вслух, но никто не ответил. Он с трудом влез в джинсы — не до конца высохшие ноги не хотели залезать в узкие штанины. Худи он решил не надевать — в квартире, несмотря на приоткрытые окна, было тепло. Кухня, особенно после крошечной комнаты на четверых, удивляла размерами и пустотой, то есть кухонный гарнитур, какой-то минимум мебели — все это было, но вот сами поверхности были девственно чисты, ни пылинки, ни крошки, ни какого-то незамеченного пятнышка. Блестящий, явно очень дорогой холодильник поражал воображение — Сяо Чжань и не думал, что такие бывают, но открыв его удивился — нафига покупать такой холодильник, тратить, наверняка, херову тучу денег, чтобы положить туда пакет доставки, несколько бутылок воды, пива и холодного чая. Странные эти айдолы…       В пакете чего только не было — Ван Ибо не обманул, сказав: что заказав всего понемножку: была и каша с клубникой, и яичные блинчики с луком, и жареные цзяоцзцы, и ютяо. С той периодичностью, с какой питался Сяо Чжань, этой еды бы хватило на неделю. В желудке противно заурчало — он выбрал кашу, посчитав ее самым полезным блюдом. После вчерашней голодовки и позорного вечера организм требовал или жесткой порки, или нежности и уюта. Наказать Сяо Чжаня было некому, а касание заботы в виде теплой сладкой каши — что может быть лучше. Пока он ел и раздумывал, как быть дальше, раздался звонок в дверь. Не задумываясь, он быстро натянул ярко-зеленую футболку, висящую на спинке стула и нарушающую идеальный порядок почти нежилого дома. Сяо Чжаню она была явно велика, линия проймы спустилась почти к локтям, но пахла приятно, морем и солью, а мягкость хлопка приятно согревала плечи.       Пришлось немного помучиться с слишком сложным замком, но наконец дверь поддалась. На пороге стоял хмурого вида парень-курьер и протягивал коробку.       — Это мне? — Сяо Чжань поднял на парня растерянный взгляд.       — Тут написано для Сяо Чжаня, — буркнул парень, глядя в свой планшет. — Если ты Сяо Чжань, то видимо тебе, — и сунул коробку в руку.       — Я что-то должен? — вот будет стыдоба, если парень попросит оплатить заказ, но тот только быстро мотнул головой.       — Заказ оплачен. Последняя модель. Повезло, — он с завистью глянул на коробку, так и лежащую на открытой маленькой ладони, развернулся и направился к лифту. Двери с тихим шорохом разъехались, впуская парня, Сяо Чжань на пару секунд увидел серебристое нутро кабины, зеркало, с нарисованным на нем ярким пионом, и его стукнуло осознанием, воспоминание расцвело в памяти, как этот ярко розовый пион на гладкой зеркальной глади. До этого казалось, что вчерашний вечер, особенно его окончание, совсем вычеркнуты из памяти и тогда можно было как-то договориться с собой, насильно заставив себя поверить, что раз не помнишь, значит ничего и не было. Напрасно. Пион он помнил прекрасно, потому что этот самый пион выглядывал из-за широкого плеча, уткнувшись в которое Сяо Чжань жаловался на жизнь, рыдал и размазывал по мягкой ткани пьяные грустные слезы, сквозь мутную пелену которых он и заметил розовый пион. Плечо, терпеливо сносившее пьяную истерику, было, конечно, плечом айдола Ван Ибо, а еще Сяо Чжань вспомнил руку, нежно поглаживающую по спине и бархатно-низкий успокаивающий голос. И все — ни лица, ни глаз. Видимо, что ему хотели показать, показали. На этом просветление закончилось, и ох, лучше бы не начиналось.       — Блять! — Сяо Чжань сделал шаг назад, нырнув в спасительное одиночество квартиры и громко хлопнул дверью, будто бы она была виновницей его позора. — Блять!       Он бросил коробку на огромный диван, стоящий посредине гостиной, зажмурился и в ужасе потряс головой — на этом диване он вчера лез к Ван Ибо с поцелуями, но тот лишь гладил теплыми руками по спине и шептал утешения своим нереально бархатным голосом. Сяо Чжань в изнеможении сел и только сейчас увидел с краю небольшую пирамиду из подушки и аккуратно свернутого пледа. Увиденное позволяло понять, что айдол Ван Ибо, крутой, богатый и знаменитый, уложил Сяо Чжаня в свою кровать, а сам спал здесь, на диване, укрывшись пледом.       Сяо Чжань вскочил и начал метаться по гостиной взволнованной собакой породы хаски, если бы не перехватило судорогой горло, что с ним случалось в период душевных волнений, он бы с удовольствием повыл, или бы даже поскулил, но связки пока не слушались и не желали смыкаться. Странно, этого никогда не случалось при пении, но Сяо Чжань объяснял это тем, что пение для него было скорее определенным видом медитации и скорее излечивало от тревог, чем добавляло их. Круг получился большой и побегав по нему до головокружения Сяо Чжань понял, что выдохся и с размаху плюхнулся на диван. Хорошо, не на коробку, что при его всегдашнем «феноменальном везении» было даже как-то удивительно.       Так. Он сейчас распакует телефон, наберет номер Ван Ибо, извинится за доставленные неудобства, поблагодарит за гостеприимство, спокойно попрощается и сбежит. В кампус. Нет, лучше сразу в Чунцин. Заболеет, возьмет академический отпуск, уйдет в армию, а самое лучшее, утопится в Янцзы. Что угодно, лишь бы не чувствовать больше этого давящего позора.       Телефон, действительно дорогая новая модель, был уже с сим-картой. После активации Сяо Чжань не удержался, немножко посидел в настройках, поигрался с камерой, фронтальная, как и обещали разработчики, была на высоте. Телефон был так хорош, что даже вселенский позор отошел на второй план, перекрытый приятным ощущением от тяжелого гладко-золотистого бруска в руках.       Сяо Чжань залез в поисковик и набрал интересовавшее имя. Да, все верно. Ван Ибо — актер и певец, дебютировал в качестве участника…И куча фотографий и видео: Ван Ибо танцует, Ван Ибо поет, Ван Ибо завис в олли на скейте; матерь божья, Ван Ибо на мотоцикле, Ван Ибо поднимает футболку и показывает миру идеальный пресс с четко прочерченными кубиками мышц…       Бесконечное множество фотографий безупречного красавца Ван Ибо. Казалось, весь мир его знал, и только Сяо Чжань, абсолютно темный несовременный человек, где-то был все это время. Понятно где — он эстетствовал, с пустым животом любовался на щедрость природы в натюрмортах малых голландцев, запивая свою экзистенциальную тоску Голубым Кюрасао.       Паника, замешанная из кучи ингредиентов, главным из которых был стыд, опять накрыла с головой. Сяо Чжань отбросил телефон словно ядовитого аспида и опять начал метаться по гостиной. Так, промаявшись еще с час, и пройдя по гостиной еще с десяток ли, он, наконец, собрался с силами и набрал номер, оставленный в записке. Трубку взяли сразу после первого гудка, словно Ван Ибо ждал звонка и держал телефон наготове.       — Алло, алло…— низкий бархат укутал ухо, а Сяо Чжань опять потерял голос, вот только что он был, и вдруг пропал. Можно, конечно, было бы спеть. Что-нибудь такое. Из классики, чтобы так сказать, усилить эффект в закреплении за собой звания последнего идиота, но Сяо Чжань сдержался и петь не стал. — Чжань-гэ, это ты?       — Мгм, — промычал он невразумительное. От этого Чжань-гэ, сказанного низким, чувственным голосом, стало и вовсе не по себе.       — Хорошо, — обрадовался Ван Ибо. — Дождись меня, ладно? Мне удалось закончить пораньше, я уже еду, и пробок вроде нет. Не сбегай, дождись меня. Договорились?       — Мгм, — хотелось тоже низко, но получилось как-то жалко и обреченно.       — Хорошо, целую, — и Ван Ибо отключился, а Сяо Чжань застыл на месте, смотрел на блестящий черный экран и непонимающе хлопал сияющими покрасневшими глазами.              ***       — Ты продырявишь меня когда-нибудь. Я спиной прямо чувствую твой взгляд, — Сяо Чжань, закончив застегивать узкий ошейник на пушистую шею американской акиты, выпрямился и, взмахнув ресницами, ожег притворно возмущенным взглядом, от которого внутри все запело.       — Странно, что спиной, — хитро улыбнулся Ван Ибо, поигрывая бровями, потянул руки, пытаясь ухватить, но собака не дала, ткнулась в бедро Ван Ибо холодным мокрым носом, и конечно не удержалась, лизнула широким мягким языком.       — Дик! — наигранно всхлипнул он и отскочил назад, но собака, видимо, не хотела отрываться от вкусной коленки и продолжала свою игру. — Ну, Дик! Фу! Я же только что из душа.       — Это он тебе намекает, что соскучился и хочет чтобы ты шел с нами, — Сяо Чжань строго посмотрел на собаку и от шалостей не осталось и следа, пес опустил голову и послушно сел у входа, в ожидании прогулки.       — А Чжань-гэ соскучился? — Ибо пытался сделать обиженное лицо, но уголки глаз смеялись, они просто не могли удержать в себе яркого всепоглощающего счастья. Всегда, когда он был рядом с Сяо Чжанем.       — Разве я не доказывал это тебе все утро, да и вчера вечером, — Сяо Чжань улыбнулся, чмокнул в щеку.       — Ну, вечером не считается, я только вернулся и был уставший.       — Ох уж уставший, проехался по мне катком, — Сяо Чжань только собрался надуть губы, но не успел, Ван Ибо остановил их поцелуем, все таки притягивая Сяо Чжаня к себе. Дик у двери громко гавкнул, обращая на себя внимание.       — Все, Бо-ди, мы ждем тебя на улице. Иначе зоозащитники обвинят нас в негуманном отношении к животным, и им совершенно не докажешь, что я уже выходил с ним сегодня в шесть утра, променяв теплые объятия сладко сопящего мужа на встречу серого осеннего рассвета, да еще и под дождем. — Одевайся потеплее, сегодня холодно.       Взяв в руки поводок, Сяо Чжань одарил еще одним ласковым взглядом и скрылся за дверью. Ван Ибо побежал в гардеробную, споткнулся о еще не разобранный чемодан, больно ударившись об него большим пальцем, но что значит какой-то палец, когда у него есть целых две недели отпуска, и они поедут втроем куда-нибудь на природу, скрывшись от всех глаз будут любить друг друга, а Дик уже, наконец, нагуляется и не захочет больше будить их в такую немыслимую рань.        Ван Ибо будет смотреть на Сяо Чжаня столько, сколько захочется, и пусть он ворчит о каких-то дырках. Ван Ибо прекрасно знает, что Сяо Чжаня заводит, когда Ван Ибо ест его глазами. И с этим ничего не поделать, Ван Ибо уже восемь лет не может отвести глаз, никогда не мог, с первого взгляда. Он, впрыгнув в утепленные спортивки улыбнулся, вспомнив как еще около двух месяцев ему тогда пришлось буквально бегать за Сяо Чжанем, доказывая ему, что это все не розыгрыш и что он действительно влюбился с первого взгляда, убеждать, что Сяо Чжань самый красивый человек на свете. Убеждать и удивляться, как можно, обладая исключительным художественным вкусом и замечая красоту во всем, в чем, казалось бы, вообще невозможно ее найти, в себе ее совершенно не видеть.       Убедил, конечно, никуда бы Сяо Чжань от него не делся. Во всем убедил, и в своей огромной любви, и в его оглушительной красоте, и даже в удачливости, через время. После окончания института Сяо Чжань, поддавшись на уговоры Ван Ибо, даже собрался идти на кастинг для участия в шоу, но в последний момент передумал, твердо заявив, что в их семье хватит и одной знаменитости, а он будет просто рядом. Они даже поругались тогда на этой почве, Ван Ибо бубнил, что это преступление, прятать от мира такой талант и такую внешность, а Сяо Чжань почти кричал в ответ, что хочет, чтобы все это было только его, Ван Ибо. Аргумент был железным — спорить с ним было невозможно.       Сяо Чжань устроился преподавателем в одну из художественных школ, иногда пописывая странные на взгляд Ван Ибо картины: совершенно не похожие на традиционную китайскую живопись натюрморты, с полупрозрачными будто живыми виноградными гроздями, рыбами с раззявленными ртами и мутными глазами, грустно заглядывающими в душу; непонятными пейзажами, с видами средневековой Европы; а то, бывало, и что-то совсем странное и пугающее. Но это просто Ван Ибо был не знаток, а картины хорошо продавались.       Спустя время Ван Ибо понял и оценил те слова Сяо Чжаня, почти выкрикнутые им в пылу ссоры. Сяо Чжань действительно был рядом, а Ван Ибо мог теперь покорить любые вершины, раз за разом взбираясь на неприступную гору, даже когда от перепада давления страшно опухало лицо; даже тогда, когда ноги, от бешенного напряжения не могли больше сделать и шагу, а руки с трудом удерживали телефон; когда какие-то пиявки норовили высосать всю кровь — Ван Ибо только непонимающе хмурился, а потом садился и звонил, а если вдруг не было связи, просто думал о нем, тысячный раз признавался в любви, сердцем слыша ответ. И силы возвращались.       — Гэ, — он выскочил из дома и набросился на Сяо Чжаня голодной пантерой, притягивая к себе, теплыми губами, касаясь уже прохладной кожи. — А ты помнишь наш первый поцелуй?       Сяо Чжань недовольно сморщил нос, хотел бы посмотреть строго, на всех мог, ученики, бывало, прятались за мольбертами, избегая встречаться взглядом. А вот на мужа не мог. Взгляд сам собой становился мягким, кутающим своим теплом.       — Помню, — хотел сказать, что ему до сих пор стыдно, или что хотел бы не помнить, но губы вдохнули счастья и сказали совсем другое. — Помню. И ничего не хочу забывать.