До-жди

Минджон сидит на большом старом подоконнике, проводит руками по оконной раме: на кончиках пальцев остается сухая белая краска. Приоткрывает форточку и выдыхает в нее горький шоколадный дым. Сигарета в руках медленно сгорает. Ей нравится следить за тем, как она съеживается. Пепел падает на холодные пальцы. Высокие пожелтевшие потолки, люстра с висящими стеклянными каплями, темно-коричневый паркет — Ким знает эту гостиную наизусть. Так часто в ней сидит и курит, потому что дома это непозволительно. А Джимин все позволяет. Не потому что любит или не потому что ценит — вряд ли, конечно, можно смотреть на медленную смерть и не вмешиваться из-за любви, — а потому что ей просто все равно. Это ее жизненная позиция — неопределенность и безразличие. Джимин ведьма. У Джимин нет чувств, где-то там внутри все давно было продано дьяволу, и искать хоть какие-то искры былых эмоций — пустое занятие. Этим Джимин Минджон и нравится. Ей нравится ее безразличие. Ей нравится, что можно ничего не обещать, что можно не слушать намеков и нравоучений. И наоборот можно просто сидеть и пользоваться чужим подоконником и чужими сигаретами. Ох, как же не-хо-чет-ся лезть кому-то в сердце и допускать, чтобы кто-то лез в твое, потому что это все бездушно-дешево — слышать, что они тебя знают. Никто и никогда Минджон не знал: она сама себя не знала. А если вдруг кто-то угадывал — ей плакать хотелось. Вот такая она осенняя, с выжженными волосами и потухшей кожей. За окном уже неделю нескончаемо льет дождь. Он то затихает, то нарастает, ругается, как малое дитя, все пытается пояростнее заявить о себе. Листья оранжевые и гнилые все еще висят на деревьях, последними ниточками связанные, чтобы потом окончательно упасть и стать чем-то другим — землей, травой, цветами. Старое окно Ю Джимин не спасает от осенней сырости, и в ее квартире всегда промозгло. Минджон сидит в вязанном свитере. Как бы не прожечь в нем большую дыру где-то в районе сердца, туда все время падает пепел. На лодыжке Ким висит маленький позолоченный браслет. Он не застегнут, он запаян небрежно, навечно. И так же неаккуратно на нем выведены буквы: «fall». Как бы без этого браслета она могла найти в себе силы опускаться ниже? И вместе с осенней листвой засыпать под вечной мерзлотой, а потом уже ничего не помнить и не существовать в старом обличии. Минджон снова глядит в окно. Видны высокие деревья, их крона кажется более яркой, насыщенно-темной, с мокрых листьев сползают капли. По стеклу они бегут куда быстрее, иногда проникая через форточку и застывая на дрожащих ресницах Ким. Ю Джимин сидит тут же. Скучающе перебирает карты, пьет кофе, который варит сама — гвоздика, корица, зерна. В ее большом зале стоит деревянный дубовый стол, невзрачный диван и стеллаж с потрепанными книгами. А еще пыль валяется по углам. Из-за этой вечной осенней серости гостиная кажется совсем мертвой, а кожа Джимин — еще более бледной. Думается, в этой квартире обитают приведения. И Ю — одна из них, потому что жива только осенью. — Может, погадаешь мне? — слова улетают в тягучую пустоту, и Минджон снова выдыхает дым в приоткрытую форточку. Джимин раскладывает перед собой карты на квадратной красной скатерти, с любовью проводит по ним тонкими длинными пальцами. — На что? — Не знаю. Пусть будет одна пророчащая карта. Джимин слегка улыбается, потирает руки, задумывается о чем-то на секунду и достает карту из колоды. Достает медленно, сначала не смотрит, показывает Минджон. Ким кривится. — Смерть. Ю поворачивает карту, глядит на нее, довольно кивает. — Хорошая. — Верно. — Минджон в последний раз выдыхает дым в форточку. — Хорошая карта. Ступни неприятно мерзнут на ледяном паркете. Ким неспешно движется к столу и складывает руки на плечи Джимин, подбородком падая туда же. — Уходишь? — Ю спрашивает скорее ради приличия. — Ухожу, — Минджон отвечает тоже ради приличия. — Ты холодная. — Я замерзла. Джимин тянется, оставляет глубокий поцелуй где-то в уголке чужих губ и запивает это кофе. Тем самым, который бережно варила сама. — Тогда до встречи. — Пока, — бросает Минджон и устало движется на выход из гостиной, потом — из квартиры, хлопая шаткой деревянной дверью. Потом — по ступеням вниз. Потом — прогулкой под проливным дождем в одном только вязаном свитере и с ужасно-холодным поцелуем на щеке. Листья оранжевые и коричневые собирают грязь. Мокрый асфальт во всех ямах коллекционирует глубокие лужи. И Джимин смотрит на свой дубовый стол с квадратной красной скатертью и видит карту — смерть перевернутую.