Ночь в его душе оставит след

— Властелин ничего! — Поздно. Последнюю фразу они произносят вместе, звучит она, как упавшие с высокой башни часы, разбившиеся вдребезги, как воплощение страха, отчаяния и обречённости, как огромная потеря, но необычная, ведь ей на смену уже никогда не придёт ничего нового, это никакие не перемены, к сожалению. В Бездне никогда не произойдёт ничего интересного, максимум — придёт жаждущая боли, кошмарная Такхизис, и то их встречи будут донельзя похожими, грустными, скучными, даже ещё больше убивающими чувством одиночества, которое будет преследовать Рейстлина отныне всегда. Он никак не сможет скрыться, ведь поздно молить о смерти, остаётся лишь считать бесконечные, наверное, ошибки, да вспоминать времена, когда всё было хорошо, хоть и казалось плохо. — Удачи с правлением, мой маленький Бог. Силуэт растворяется во мгле, оставляя Маджере одного, абсолютно одного. Тишина начинает давить на голову, и даже истошные крики не исправляют этого, эхо будто играет злую шутку, не отражая жуткие звуки из уст мага, а поглощая их. Посох с глухим хлопком падает, сверху приземляется чёрная красивая мантия, вся расшитая рунами, такая родная и любимая. А когда-то она была другой, ученической, короткой, её обладатель был молод и был сломлен. Всё началось именно в тот момент, оставшийся в памяти с самыми мелкими деталями. Мать умирает, её сердце больше не бьётся, пульс никак не получается найти на худой бледной руке. Карамон осторожно выносит её из дома… Дальше — словно в тумане. Похороны, куча слов соболезнования, пустых и в большинстве своём даже лицемерных. Тогда никто не знал, что в будущем появится Бог Рейстлин Маджере, под властью которого будет великое и могучее ничего. Тогда не могли и предположить, что шестнадцатилетний осиротевший мальчик будет биться головой о пол, кричать, глотать собственные слёзы, звать ученика, жрицу, брата, но не получать в ответ даже отклика эха. Такого даже врагу не пожелаешь.

***

Смог успокоиться волшебник ой как нескоро. Прежде непробиваемый на эмоции, сейчас он выражал их так, будто профессионально играет в театре, получает огромную зрительскую любовь и симпатию за свои действия. Но никаких людей вокруг нет, сцены — тоже нет, не было и не будет. Это Бездна, а не Утеха или Истар. Это пустота, а не оживлённые улочки и заполненные людьми храмы. Это бесконечность, а не равномерное тиканье часов, отсчитывающее твои минуты жизни. Это темнота, а не ласкающийся в солнечных лучах переулок. Это тишина, а не раздражающий смех детей. Это ничто, ничего, никогда. Рейстлин вытирает остатки слёз с бледного, резкого и острого лица, накидывает на плечи уже пыльную мантию, поднимает погасший посох. Погасший… Шар, что держит навершие, не излучает привычного оранжевого цвета, не отдаёт теплом, означающим готовность колдовать. Не чувствуется мелких покалываний волшебства по руке от артефакта. Теперь это — бесполезная палка, хоть и красивая. Нефункциональная, ненужная, бесполезная. Подтверждения очевидному не требуется, но Маджере всё-таки шепчет заклинание в надежде на чудо, то самое чудо, что никогда его не посещало. Ничего, конечно, не происходит, лишь раздаётся разочарованный, уставший вздох. "Игрушка" летит в сторону, утопая во мгле. А совсем недавно точно так же летели из-за лёгкого взмаха худощавой руки люди, более ненужные, выполнившие своё предназначение в плане с названием "стать Богом". Та же Крисания, например. Интересно, она всё еще дышит?..

***

Проходит месяц. Или неделя. Может, две?.. Тяжело считать время в Бездне, его просто не существует. Для Рейстлина, так или иначе, прошла целая бесконечность, мучительная, изнывающая, выматывающая. Он не хотел думать о своих промахах, всё-таки Тёмная Госпожа была права: поздно считать ошибки, никто не даст новой попытки. Потому вспоминал детство, очень много и долго плакал над смертью матери, хоть та потеря и была так давно и много слёз он пролил уже, думая об этом. Злился на Карамона, его беспечность, наивность, глупость. Ругался на Даламара, не мог обосновать это, но эльф тоже виновен в случившемся. Больше всего мыслей было о светлой жрице. Доказать её виновность фактами оказалось не легче, чем в случае с учеником, но она определённо несёт ответственность за печальный исход событий. — Дурманила меня дуэтом с Такхизис, глупая жрица. — мысли вслух — единственное, что может спасти в глубоком одиночестве, и то не справляется со своей задачей. — Допустила моей смерти. Зачем-то возродила. Крисания… И всё-таки любовь не угасла, её остатки всё ещё в сердце мага, разгораются с новой силой, убивают морально тело, в котором находятся. Но отныне не будет ни женской улыбки, ни детского смеха, Рейстлин сам выбрал этот путь, с хладнокровным уверенным лицом заявлял, что хочет быть один, просил оставить его одного. Но уже ничего не изменить, хотя его мнение и стало другим, желания и приоритеты — тоже. Жизнь не прощает такого даже Богам, наказывает их, словно самых обычных людей, пусть они и стоят выше. Все дурные поступки возвращаются в виде кнута и плети, таков закон, возникший давно, может, при создании Врат, может — ещё раньше. Это могла бы прояснить Такхизис, однако она не появляется в Бездне, не кошмарит своего жалкого ученика во снах. — Ты познал искусство? — Смог ли отомстить? Два голоса перебили друг друга, один — детский, тонкий, но уже полный печали, второй — юношеский, твёрдый и холодный. Волшебник резко оборачивается, по привычке выставляя руку вперёд, однако это бесполезно, ведь пальцы не обхватывают посох, он слаб и беззащитен. Испуг приходит мгновенно, заставляя прижать руки к груди, отпрыгнуть, упасть на пол, больно удариться головой. Маджере на трясущихся ногах встаёт, со сжатыми губами смотря вперёд. Ему не показалось. Средь кромешной тьмы виднеются две фигуры, но даже не это стало причиною страха, хотя в Бездне никого не могло быть. Эти силуэты были до ужаса знакомы. Короткие мантии, посохи, капюшоны, прикрывающие головы. Это его силуэты. Это он, он, и еще один он. Два Рейстлина смотрят на третьего вопрошающими голубыми глазами, жёлтый же взор мечется туда-сюда. — Прошёл испытание? — Стал ли Богом? — Богом?.. Седой маг пятится назад, лишь сквозь пелену в ушах слыша разгоревшийся разговор. Шестилетний фокусник (его ещё даже нельзя назвать начинающим магом) искренне удивляется словам шестнадцатилетнего подростка, который вещает о смерти матери, клятве, данной самому себе, цели, мечте, планах. Наконец раздаётся финальное "всё мы узнаем от взрослого Рейстлина", словно выводя того самого "взрослого Рейстлина" из забытия, он поворачивается и пускается бежать, несмотря на слабое здоровье и мгновенно подступивший кашель. Однако в Бездне некуда бежать. Очень скоро волшебник падает, задыхаясь от кашля и страха. Пока он пытается привести в порядок собственное дыхание, к нему подходят вырвавшиеся из души призраки прошлого. Чего они хотят? Неясно. Может, их вообще здесь нет, это лишь сломленная одиночеством фантазия? Тоже неясно. В любом случае это собеседники. Необычные, пугающие, но это неважно, Маджере же хотел с кем-нибудь поговорить. Со своими желаниями стоит быть осторожным, иногда они сбываются. — Да, я стал Богом. Лицо шестнадцатилетнего мага приобретает победное выражение, кулаки разжимаются, голова запрокидывается назад, глаза смотрят вверх, руки тянутся туда же. Эта фраза значит для него очень много. Получается, что всё было не зря. Прочтение краденных у учителя книг, искусное "перестраивание" Карамона в личных целях, страдания и бесконечная боль после потери матери. Шестилетний же мальчик смешно хмурится, перебирая пальцы, он несомненно рад, но что-то тревожит, что-то здесь не так. Тем временем желтоглазый поднимается с колен, ведь даже пред собой нельзя показывать так слабость, это отвратительно. — А какой ценой? Тихий, короткий вопрос, сказанный устами маленького мальчика, застаёт врасплох. Какой ценой? Вот оно — то, о чём он не подумал, то, что упустил, то, из-за чего сейчас признан Властелином Ничего. Ему всегда было плевать, как именно добиваться своих целей, главное — добиваться. И он шёл по головам, всё было идеально, однако отданного оказалось в итоге слишком много. Предательски подступают слёзы, горячие, полные обиды, разочарования в себе. — Ценой веры, родства и любви. Я предал сначала Трёх Богов Лун, присягнул Такхизис, предал и её тоже. Я предал брата и не единожды. Я предал ту, в кого влюбился и от кого получал взаимные чувства. Я предал себя, хоть и до конца оставался верен клятвам, мечтам и целям. Сжёг Истар, погубил множество людей. Я — никто. Властелин Ничего. — Цель не оправдала средств, — в забытии шепчет подросток. — Такие средства не сможет оправдать ничего, — холодно отрезает старший. — Только создание нового, идеального мира, — говорит маленький. — Но идеального мира не существует. Последнее произносится хором всеми тремя. Они синхронно опускаются на колени, сцепляют руки в замок и стискивают до побеления кожи. Два силуэта растворяются, оставляя Рейстлина снова в одиночестве. Когда он поднимает красные от слёз глаза, то видит возвышающуюся над ним Тёмную Госпожу. Она грустно улыбается, обходит его кругом, едва касаясь волос. Одним взмахом руки поднимает на ноги, после чего снова опускает пред собой на колени. — Наконец-то ты понял, мой глупенький Бог. И тоже улетает в темноту. Маджере осторожно ложиться, сгибая в коленях ноги, руки раскидывает в разные стороны. Он обречён уже с того момента, как облёк себя же в чёрный цвет. Всё в его жизни было неправильно, но поздно думать об этом. "Всё хорошо вовремя" — говорила мать и была права, как и всегда. Она вообще много что говорила. Надо бы сделать красивую книгу с узорчатой обложкой и записать туда истины из её уст. Всё равно волшебнику больше нету и не будет дела. Да, определённо надо… Но только после глубокого сна, вдруг это способно притупить чувства. Веки тяжёлой горой ложатся на жёлтые глаза с песочными часами, закрывая их. Он засыпает. Тихим эхом проносятся последние в этой судьбе слова Такхизис — "спи и забывай". Она готова даровать душе новую плоть; ученик уже всё понял.