Попаданец

Скрип звонка и хлопок двери — помятое существо вваливается внутрь, тяжело, устало выдыхая. Эррор вернулся домой. Закинувшись привычными уже препаратами, он со все больше накатывающей болью проходит дальше. Уставший и потрепанный после работы и очередного выматывающего посещения больницы, с тяжестью в теле падает на кровать без сил. Организм никак не может расслабиться, в мозгу вообще нет связных мыслей, только слипшаяся каша. Сегодня был сложный день. Или не день? Возможно, час, месяц, год, или, есть вероятность, что невыносимой могла быть именно эта секунда? Эррору не нравилось делить свое существование на отрезки времени, но общепринятые нормы не позволяли ему быть без рамок. Поэтому он свыкся, попривык и смирился, но всё еще скрипел зубами при виде часов. Сейчас время приближалось к глубокой ночи, а он всё ещё не мог заснуть. Когда не спишь ночью, да и в целом не соблюдаешь расписания, завтра не наступает. Время просто течёт, пока планета крутится, а темнота сменяется светом и наоборот. В целом, в каждом дне есть крупица ночи, а в каждой ночи есть часть дня. Только бы различить их, не оступиться в одном и другом. У Эррора не получается. Он в принципе не понимал ход этого мира, его принципы, его бесконечную цикличность. Пространство и время — странные материи, слишком подавляющие. Ему хотелось… Уйти куда-то, пропасть, оказаться там, где нет н и ч е г о — буквально ничего. Но нет. Приходилось жить и принимать правила этой жизни. Сегодня ему пришлось много социально взаимодействовать. Это было невыносимо — его тошнило, дрожь пробивала тело, от стресса становилось то удушающе-жарко, то до цепенеющей дрожи холодно. Он ненавидел это. Приходилось считаться с подобным образом жизни для будущего комфорта. Эррору хотелось отдыха, но даже кровать никогда не могла его предоставить. °°°°° В один момент он пробуждается от беспокойного сна. В его комнате тихо, холодно и пусто, взгляду не за что зацепиться — нетронутые белые стены, бездушный потолок и базовые, самые необходимые вещи. Единственное, что хоть как-то его характеризует — сиротливо притаившаяся в самом углу кровать, с которой он сейчас неохотно слазит, пуфик, компьютер, мини-холодильник, разбросанные нити, инструкции по вышиванию, спицы и таблетки. Много таблеток. От мигрени, от анемии из-за херового питания, потому что во рту без тошноты он мог держать только острый шоколад, от полуразвитой шизофрении и всех остальных болячек, раскрывшихся недавно в нем пестрым букетом. Постоянные дополнительные колеса к его шаткой тележке, без которых он не человек, — антидепрессанты, железо, амисульпирид, оланзапин, рисперидон, фенибут. Иногда он забывает о них и глотает все сразу. Даже если это противопоказано. Эррор всегда чувствовал себя чужим в этом мире, словно он должен был находиться где-то ещё, явно не здесь. Он был слишком перегружен постоянно — звуков, ощущений, прикосновений, запахов и вкусов было так много для него, что он иногда падал в обморок — тяжелый и оглушающий. Даже в его спасительном уголке, пустой квартире, что-то ощущалось неправильным, будто воздух и само ощущение его тела в пространстве здесь были неправильными. После постоянных повторов этого факта ему прописали особо тяжелые таблетки, делающие его практически овощем. Ему не помогало, но зато после них он больше не мог думать об этом чувстве неправильности. Он нажимает на кнопку, и компьютер жужжит мотором, наполняя темную комнату неярким светом. Его жизнь тоже казалась ему неправильной. Однажды он просто проснулся. Очнулся в больнице, на койке, без воспоминаний и с мучительным чувством, что у него что-то отняли, забрали, присвоили себе. Потом люди, в будущем назвавшиеся его братьями, рассказывали ему, что он, проснувшись, кричал и разносил всё, что попадалось под руку. Пришлось вколоть ему успокоительное, а в следующий раз, когда он проснулся, его встречали незнакомые люди и говорили ему чужие вещи. Оказалось, что это его друзья и близкие. При виде их он зачастую чувствовал либо отвращение, либо недоумение, либо ярость. Если бы у него и были братья, то точно не такие. Те двое, кто ими назвались, пытались понять, почему он их не признаёт. Позже ему прописали общение, восстановление воспоминаний по фотографиям и прогулки по памятным местам. Пара месяцев прошла в вождениях его за ручку туда-сюда, долгих рассказах, его срывах и всеобщих метаниях, но он так ничего и не вспомнил. Его состояние ухудшилось. Он знал лишь то, что его звали Эррор. Ему сказали, что у него другое имя. Это привело его в ярость — боже, боже, как так можно — не помнить его! Но на документах его и правда звали по-другому, из-за чего оставалось мерзотное чувство внутри. Первым делом, выйдя из больницы, он сменил имя, ибо прошлое обращало его в ярость. Затем, повинуясь постоянному зуду внутри, котрое шептало: «неправильно, неправильно…», сделал на лице татуировки в виде синих полос. Он не знал, зачем, но после их обретения почувствовал себя лучше. Ему говорили, что они похожи на слезы. Он действительно оплакивал что-то, что навсегда ушло. Что-то, без чего ему пришлось бы прожить остаток дней. Но не это было причиной их появления, что-то более древнее и глубокое повлекло их вечное нахождение на его лице. Затем он поменял одежду. Нет, не купил — судорожно скупил кучу тканей и образцов, благо что правильной, а ещё швейную машинку, с помощью которой чуть не покалечил себе руки, и в спешке сшил несколько неудачных комплектов. Он рвал их, пока у него не получилось что-то идеальное. Простая красная футболка, сшитая вручную. Длинный шарф, практически волочащийся по полу. Черные шорты, подшитые ослепительно-голубыми нитями, которые он искал больше всего и которые купил в самом большом количестве — они до сих пор лежали в углу его дома. Пальто с желтыми вставками, которые он любовно пришивал и конструировал. Так же любовно, как подшивал и уходящие из черного в синий рукава. Параллельно с этим ему приходилось скрываться и постоянно ругаться с его вынужденными близкими. Те мнили из себя самаритянинов и никак не могли оставить «поехавшего психа» в покое. Возможно, это была жалость, возможно, чувство справедливости, а может быть, им не хотелось, чтобы его поставили на учёт. Наибольший шанс получал всё-таки тот вариант, что они никак не могли отпустить «прошлого» его — спокойного, тихого и доброго трудоголика, отшельника, который уделял время семье. Эррор видел фотографии — «он» улыбался, кружил в кругу людей, ехидничал, работал. Выглядел «он» в прошлом совершенно обычно, хотя в «его» глазах на фотках иногда проявлялась тоска. Эррор говорил, что всё это выглядело совершенно странно и бессмысленно. Он не узнавал «себя» на фотографиях. Странный облик, к которому Эррор же сейчас себя привел, не помогал в оправдании его адекватности. Его снова вели к врачам. Ему говорили, что он выглядит так, будто кого-то косплеит. Он молчал, хотя что-то внутри, пробужденное этим образом, подмывало послать их нахуй. Его два брата, непримечательные в сущности люди, поначалу пытались что-то сделать. Особенно младший. Они все были взрослыми людьми, но иногда вели себя как дети. Эррор в том числе — он отказывался общаться, решать проблему и вспоминать. Всё, что ему хотелось — уйти. И они быстро перестали пытаться, когда умерло еще одно не известное ему лицо — их мать. Однако до ее кончины его постоянно водили по больницам и клиникам, тщетно пытаясь исправить то, что, как он думал, в исправлении не нуждалось. Однажды он, снова прохлаждаясь в больнице, встретил парня в полностью белой одежде, но с красными подтеками, пропитывающими грудь и окрапляющими красный шарф. Парень послушно ждал в очереди, видно, что привык быть в таком состоянии. Эррор тогда этого не заметил. Он вперился взглядом в этого незнакомого (нет! Это же он! Это же… Это же… Кто?) человека, его душа болела от чувства дежавю. Парень вежливо посмотрел в ответ, спустя минуту гляделок отвел взгляд и откашлялся, пока Эррор пытался выдавить из себя слово, важное, важное слово, которое ускользало от него как пузырь, когда он пытался его ухватить, а радужная надутая пленка лопалась. Он ничего не помнил, помнил только, что оно начиналось на «Г»... Чем больше он думал, тем больше подступала мигрень. Его руки дрожали, он потел. Из реальности его вырвало обжигающее прикосновение, и он понадеялся, что это был тот парень — может быть, Эррор бы вспомнил, может, вспомнил бы незнакомец — но это был его "брат". Руку прострелило колючей, мерзкой болью, он отдернулся и отвел взгляд. Его "брат" уже изъяснялся перед знакомым незнакомцем, говоря о том, что у Эррора шизофрения, и иногда случаются такие сбои. Парень прищурился, внимательно, словно в неверии разглядывая судорожно трясущегося и потирающего одной рукой другую руку Эррора. Пара секунд, и он словно очнулся, с улыбкой отвечая, что всё понимает, и неудобств они не принесли. После этой встречи чувство потери внутри разрослось. Он хотел найти этого парня, взять за руку сквозь боль и отвращение и спросить: «Ты помнишь?». Но он этого не делал. Страх, а может, нежелание слышать ответное: «Помню что?»? Кто знал. После этой встречи помимо разрастающейся пустоты внутри он начал постоянно ловить себя на чувстве дежавю. В скейт-парке, где он встретил обернувшегося к нему парня в слишком ярких шмотках, но без солнцезащитных очков — неправильного, но на кого-то похожего. В компьютере, выдавшем вирус с каким-то непонятным и одновременно слишком знакомым для него кодом. В нитях, которые он держал в руках. В патологоанатоме в черном, которого они встретили, когда умерла их с братьями мать. В скелетах, расставленных в городе на хэллоуин. Однажды он смотрел на свое похудевшее тело и думал, что кожа, мышцы и все остальное здесь лишнее. Он постоянно смотрел и постоянно тосковал. Как будто после смерти любимого человека раз за разом находил его вещи в их общем доме, наполненном воспоминаниями о не совсем простой, но теплой и желанной совместной жизни. А теперь этого человека не было. А предметы были, и их было слишком много — как посторонних, так и родных. Он желал большей пустоты снаружи и меньшей пустоты внутри. Эррор плыл по течению в полной растерянности, желая что-то сделать (Устранить? Разрушить? Стереть? А может… Уничтожить?), но на подсознательном уровне осознавая, что его простых человеческих возможностей недостаточно. На что же? Он не знал. И это пугало его. Он поступил на простую для себя работу, всё в которой знал откуда-то от и до, — работу программистом. Делал требуемые вещи, получал деньги, снова просыпался с этим неправильным чувством внутри и жил по инерции. Он разорвал связь с братьями и остальной семьей. Потому что эта семья не была его, его братья должны были быть… Должны были… Агх, снова мигрень, как же бесит… Вдруг он заметил, как сверху уже некоторое время раздается топот, разговоры и музыка, которые Эррор до этого не замечал. Тупые звуки наверху пробудили его из дымки плывущих мыслей. Ах. Опять он. Он не знал соседа сверху, но тот регулярно устраивал вечеринки, тусовки и сборы. Случалось это редко и всегда раздражало его как в первый раз. Обычно он уходил и гулял по ночному городу. Сил разбираться и вмешиваться в это безумие у него никогда не было, ибо снова упасть в обморок из-за перегруза перед незнакомыми людьми он не хотел. Квартиру сменить как-то не получалось, плюс, помимо вечеринок раз в несколько месяцев, это был достаточно тихий район. От громкой музыки и тряски страдал не только он, но владелец квартиры смог как-то со всеми договориться, скорее всего из-за связей. Эррор не интересовался. Но сейчас эта новая вечеринка действительно застала его врасплох. Наверху гремит музыка и трясется пол — его потолок ходит ходуном. Эррор недовольно закрывает голову подушкой, мечтая выспаться и прекратить головную боль, пульсирующую волнами в голове. Завтра суббота, он уставший, как собака. Поплывшее после таблеток сознание оставило его без сил. Возможно, если бы Эроор был в более хорошем состоянии, он бы даже позавидовал, несмотря на свою полную неспособность там быть из-за гарантированного перегруза нервной системы, но сейчас эта вечеринка его только бесит. Всё происходит буквально над ним, музыка бьет по ушам и заставляет его головную боль выйти на совершенно новый уровень, потолок буквально трясется, а из окна видны ядовитые всполохи яркой светомузыки. В приступе ярости он кидает ближайшее, что попалось под руку — это была подставка под ноутбук — в потолок, и уворачивается от отскочившей бумерангом вещи. Звуки чуть-чуть успокаиваются, слышны вопросы и голоса, но не проходит и пяти минут без реакции, и они возобновляются вновь. Это уже переходит все границы, но он просто игнорирует всё и вся, закрывая голову подушкой и абстрагируясь от происходящего. Зря он выпил все таблетки за раз. Может быть, без них смог бы наорать на соседей или хотя бы выйти на улицу. Но сейчас поднять свое тело и пойти куда-то кажется слишком сложным. И Эррор лежит, зарывшись головой в пуфик и накрывшись подушкой. До того момента, как через не до конца заделанную часть потолка, по которой, кажется, прыгали, бегали и ходили особенно сильно, к нему буквально проваливается человек. Пьяная тушка приземляется прямо на другой пуфик ближе к окну, пугая Эррора до смерти. Музыка тут же приглушается, слышутся обеспокоенные пьяные голоса, кто-то ржет и охает, поглядывая на него и соседушку. Эррор приподнимается, лишь слегка удивленно из-за препаратов смотря на человека рядом. Упавший сумасшедше смеётся, от него разит спиртом и свободой. — Опа, привет, соседушка! — Дру-уг, с тобо-ой всё в поря-я-адке? — протягивает кто-то сверху. Кажется, у него желтые волосы, но за светодиодами и мелькающими перед глазами черными точками сложно понять точно. Эррор снова обращает взгляд на экстремала, непринужденно орущего что-то в эту же дыру. Тот выглядит странно: на нем бежевый шарф с какими-то завитушками — Эррор не видит точно — шаровары, подогнутые и помятые, странный верх и лохматая прическа с задранным хвостиком. Незнакомец оборачивается к нему и что-то говорит, но Эррор снова замирает, разглядывает пятно на лице. Снова это чувство дежавю… Он растерянно смотрит наверх, на лица, на желтоглазого парня, обеспокоенно смотрящего на них обоих, на цвета, на образы, и чувство пустоты становистся всепоглощающим. В панике он пытается уйти, убраться отсюда, но его хватают за руку. Он размахивается и бьет блондина по лицу. Слышен хруст, но крики будто на периферии, и ему не жаль. На него смотрят растерянные глаза. А затем зрачки сужаются, будто человека пронзили догадкой. — Э… Эор… — хмурится, подбирает, вспоминает. — Как же… Рор… Ррар… Аххх, сука, оно, оно… — смотрит отчаянно, прямо. — Э… Эррор? Рука болит, охваченная раскаленным жаром. Дежавю. Повтор. Опять. Будто он постепенно находит обрывки из странного, мутного, теплого сна, прожитого давным-давно и забытого тут же при пробуждении. Он пытается вырвать конечность из крепкой хватки, но застывает, имя выбивает почву из-под ног. Теперь он смотрит на него. Знакомому незнакомцу плевать, что из носа течет кровь, губа разбита, а на скуле наливается синяк. Ему в свою очередь тоже уже не так важно, что руку помимо гаптофобии стиснули до синяков. Взгляд, вздох, ощущение — стиснутая рука вырывается, и Эррор убегает от него, от них, как от самой страшной в своей жизни опасности. Инк — да, он вспомнил имя, вертящееся на языке — просто стоит. Это и не важно в сущности, но признать немножечко страшно. Он уходит к хуям на крышу. *** Еще темно, ветер дует в сумерках теплой осени, фонари горят вдали размытыми светлячками. Музыка внизу постепенно утихла, часть машин разъехалась, такси также забирали неудачливых пьянчуг. Он тут сидит уже… Час? Боль постепенно утихла, заместо нее осталась только мерная пульсация. Мысли метались и спутывались во всё ещё плохо соображающей голове. Тело ощущалось слабо. Рядом с ним тихо присели. Человек был на небольшом расстоянии и не в поле его зрения, но Эррор точно знал, кто это. — Привет, — просто разрезало щиплющую утренним морозным холодом тишину. Он тяжело выдохнул. Так неприятно — вроде он потерял всю спесь, смирился и утих, и теперь ему неожиданно дали надежду. С ней было неудобно и тяжело, он задавался закономерным вопросом: а что дальше? Знакомый незнакомец решил за него и прервал тишину вновь, тарабаня без перерыва: — Прости, я не хотел, чтобы так получилось. Давай начнём сначала? Я хотел бы узнать тебя поближе, мне искренне жаль, что мы тебе помешали и учинили такой беспредел. Такого больше не повторится, обещаю. Мне кажется, я тебя знаю, извини, что тороплю события но ты вроде отозвался на имя, которое я вспомнил, и… — Отвали! — Хриплый от долгого молчания и ледяного воздуха голос стукнулся о горло и вылетел неуместным оправданием. От него не отсели, и в этом сложном чувстве снова проглядывалось это мерзкое чувство дежавю. Ему надо было узнать больше. — Как меня зовут? — в отчаянии прицепился человек напротив. Эррор пожевал губу, откинулся назад и оперся руками о холодный бетон. Шикнул, когда зубы прокусили кожу, вытер кровь рукавом и уставился глазами на собственные ноги. — Не знаю. Инк выглядел смущенным и огорченным, но взгляд его не терял надежды. — Но тебя ведь зовут Эррор? — Нет. Родители выбрали мне другое имя. — сказал, от слов чувствуя кислую желчь на языке и онемевших зубах. — А как тебя зовут? — Глупо. Я не помню. Инк усмехнулся. — Как можно забыть свое имя? — Не знаю. Видимо, можно. Инк придвинулся. — Что же нам теперь делать? — Не знаю. Например, починить мне потолок. Инк рассмеялся. — Ха-ха, да, надо бы сделать, хотя я думал, разрушение — это твоя сильная черта. Видимо, ошибка вышла. Знаешь, был у меня друг, такой грозный был, хотя я всё равно почти ничего о нем не помню, но он тоже любил раз… — Заткнись, Инк! — …рушать На него уставились широко раскрытыми глазами. Эррор закрыл рот руками, не зная, что делать. Молчание оглушило на несколько секунд. Осознание вихрилось в расширенных зрачках кого-то — нет, не так — Инка. Внезапно Инк прыгнул и рывком сжал его в объятиях. Это было весьма опасно в таких условиях, прямо у края крыши — но Эррор лишь неуверенно сжал его в ответ. Неприятные чувства от касаний были как будто обыденными, привычными, словно этот человек обнимал его уже не в первый раз. И он... До сих пор не упал в обморок? Это было даже приятно. Они покачивались в объятиях ещё пару минут. Сжимали друг друга, будто в следующий отрезок времени один из них исчезнет. Потом постепенно хватка ослабла, и они отстранились — два глюка, чужие и выкинутые из своего мира. Звездное небо было слишком пустым и блеклым, его постепенно вытеснял рассвет. — Хей, Эррор, ты… Чувствуешь себя реальным? Он обернулся, впервые ясным взглядом всмотревшись в черты человека напротив. Кажется, тот, разглядывая его, хмурился, будто пытаясь что-то вспомнить. Упрямая складка прошла между его бровей, и… Инк, Инк же, правда ведь? Инк тяжело, будто сдаваясь в заведомо невыполнимой задаче, вздохнул. Голова Эррора снова начала нещадно болеть, и образы снова пытались прорваться сквозь реальность. Почти белые волосы, пятно, одежда, манера сидеть, взгляд. Всё было не так плохо, как в первый раз, но казалось мучительным смотреть на русого парня напротив. Как будто его ужасно изменили, поставили на место другого… Щурясь, Эррор перевёл взгляд на горизонт. — Я-я… Нет. Точнее, и да, и нет. — он сглотнул вязкий комок слюны и попытался подобрать слова, как сложный, невыразимый код к программе. — Я… Я… Я будто реален. Н-но не здесь. — руки судорожно переплетали между пальцами нити, грозя растяжением поранить мягкие пальцы. Одна рука подозрительно багровая, но перетягивание нитей позволяет отвлечься. — Меня бесит несоответствие. Это мир н-н-нЕ-, —Эррор резко повысил тон, будто прыгая голосом с ноты на ноту, — пРАвильнЫй, н-Н-нО в нём столько знакомого и нет. Айс-с-с, — зашипел он, накрывая рукой болящую голову, когда мигрень начала сверлить часть мозга с мыслительными процессами. Ему с пониманием протянули пачку обезболивающего, Эррор без вопросов и претензий проглотил таблетки без воды. Благодарным взглядом не удостоил, да и слова доброго не сказал, но собеседнику этого было и не нужно. — Дрим тоже говорил мне что-то подобное. Дежавю. Это страшно, и мне постоянно кажется, что я могу забыть и остальное. Я и так не помню даже большую часть жизни здесь. Дрим говорил, что для него это похоже на то, будто он половину жизни провел в прекрасном сне, и теперь образы из него не дают ему спать сейчас. И снова тишина, прерываемая далекими звуками города, когда один закончил мысль, а второй подбирает слова и нужные фразы, не отвыкший от пожизненного молчания. — Как вы нашли друг друга? — Случайно. Нет, действительно случайно — просто встретились в метро, как с миллионами других людей. Я не растерялся, хотя очередная головная боль была болезненной. Эррор поджал губы, вспоминая свою нерешительность перед лицом узнавания. Страх. Оказывается, можно просто не чувствовать страха; по крайней мере человек напротив игнорировал его существование в нужные моменты. — Тут так странно… Столько рамок и ограничений, что не чувствуешь себя реальным. Иногда я замечаю аномалии, они… Странные. Что думаешь? — Блять, не знаю. Этот мир безумный… Очень часто хочется кому-то свернуть шею. Долгое время хотелось тебе. — Пха-ха-ха! Ладно, я понял тебя, думаю, я на некоторое время закончу со встречами. А так, многих и правда иногда хочется убить. — Инк ненадолго задумался. — Как думаешь, мы трое достойны психушки? — легко и беззаботно, несмотря на весьма кровожадное высказывание, рассмеялся Инк. — Это этот мир её достоен, — после непродолжительного молчания усмехнулся Эррор. Инк расслабленно откидывается назад. *** Они сидят на крыше ещё несколько часов. Утро уже горит светом и гудит автомобилями — пустота и легкая сонливость набивают голову плотной ватой. Все трое отменили планы, и, несмотря на то, что много часов без сна вредят организму, им надо поговорить. Всем втроем. Дрима — да, Дрима, тоже до боли знакомое имя из другого мира — парня с русыми волосами, странными янтарными глазами, что, как он говорил, поменялись, стоило только ему попасть в это тело, немного вытянутыми чертами лица и совершенно неуместной и одновременно очень подходящей внутреннему образу диадемой, хер знает как сделанной, он почти не знал. Инк говорит, что волосы они оба перекрашивали, ибо их совсем не устраивал цвет. Эррору повезло — он как был черноволосым, так таким и остался, противоречий внутри не было. Но вот по поводу цвета кожи, ощущения лишнего мяса на теле, будто прилепленного к его скелету, и всего остального… Всё-таки невозможно сделать так, чтобы в этом теле ему когда-либо было полностью комфортно. Эррор немногословен, и голос у него хриплый — он не привык говорить. Скупость в словах — теперь его второе имя, но остальных всё устраивает, ибо он ничего не скрывает. Дрим внизу убирает осколки. Кажется, их втроем ожидает чай и серьёзный разговор, но желтоглазый парень уже позаботился о проблеме организации. Пока он убирается, они сидят на балконе. У Инка совсем губа распухла, Эррор же старается особо ничего правой рукой не касаться. Они оба смотрят на звезды, на предрассветную мглу, на то, как приближение солнца акварелью размывает небо, но всё равно не могут вспомнить. И это объединяет их, хоть Эррор всё еще испытывает отвращение к человеку напротив, Дрим отвергает идею и ищет правдоподобные обманки, а Инк всё ещё относится к Эррору снисходительно. Но они втроем знают, по крайней мере надеются, что не сошли с ума окончательно. И что, возможно, где-то там они, настоящие они, есть.