как в старые добрые

спальные районы токио ночью тихие и свежие. город отдыхает, спит, шмыгает носом во сне — трещат уличные фонари. но им с баджи никогда не до сна. казутора крутит педали. раз и два, и раз, и два. велик едет все быстрее и быстрее, быстрее ветра, быстрее света и быстрее вращения планеты. ветер обдувает ему лицо, растрепанную шапку волос, и казутора лыбится. нет ничего круче этой свободы, велика под ним и баджи за его спиной. тот тоже несется, как бешеный, но догнать его не может. лох позорный. на улице просто потрясающе свежо и даже прохладно. приходится вдвое сильнее крутить педали, чтобы ему, казуторе, такому мерзлячему и бедненькому, не начать дрожать на ветру. он чуть вжимает голову в плечи, чувствуя затылком воротник своего теплого осеннего бомбера. тепло. шелестит городское озеленение, фонари трещат над головой, за густыми облаками прячется луна, и казутора на лету тянется к ней рукой. чуть тормозит и все! баджи его обогнал. он тут же показывает ему язык и кричит себе через плечо: — отсоси! и казутора лыбится еще шире. наверное, тянуться до луны бессмысленно, когда у него есть целое солнце. целый мир. баджи замедляется и паркуется у ближайшей лавки. казутора повторяет за ним, потому что знает, зачем они остановились — покурить. чуть поворошив карман, баджи вызволяет наружу опустевшую пачку. там и осталось всего две сигареты, на него и на тору. лежат вместе и радуются. ты да я, да мы с тобой. с казуторы — зажигалка. он бегло достает ее, только спрыгнув с велика и неаккуратно кинув его на асфальт. ниче страшного, он переживет. щелчок зажигалки, короткая вспышка, искра, буря, сигарета у баджи горит. поджигается с руки казуторы, пока он ехидно улыбается кейске, будто что-то замышляя, потому что казутора злодей дня, «угадай че выкину» и так далее, и тому подобное. свою сигарету казутора ловко вытаскивает из пачки, зажимает между губ и наклоняется к баджи. кончики сиг касаются друг друга. баджи увлеченно затягивается. огонек между сигами разгорается, раз, два, три, и он сбежал с одной на другую. казутора улыбается. на секунду баджи понимает — засмотрелся на его красивую, немножко сумасшедшую лыбу, — и тут же отворачивается. щеки просто в лесной пожар. горят. так они стоят пару минут и молча курят, пока баджи на закидывает торе руку на плечо и жмется к мягкому теплому бомберу. казутора быстро разворачивается, заключая его в объятия, так они и стоят: тела прижались друг к другу, лоб ко лбу. глаза в глаза. казутора вдалбливается в его губы. жестоко и беспощадно. недокуренные сиги — на асфальт. ниче страшного, переживут. казутора вгрызается в него, кусает и ранит, но совсем не больно. руками вжимается в сильное тело баджи так, будто хочет из него душу вытащить, раскрыть клетку ребер и вытащить внутренности. сожрать, пережевать, проглотить и довольно улыбнуться. как обычно. губы казуторы горячие и сухие, баджи зубами сдирает с них кожицу, чтоб жизнь медом не казалось. а казутора только и рад. я съем тебя, ты съешь меня. мы квиты. мы любим друг друга. баджи зарывается пальцами в его красивые глупенькие мелированные волосы и закрывает глаза. еще с минут пять они так стоят, пока казутора наконец не отлипает от него. его глаза, острые и самовлюбленные, смотрят на баджи с какой-то вселенской нежностью, невиданной лаской. этого достаточно, чтобы щеки снова начали алеть. он быстро идет к своему велику и кидает казуторе: — поехали. ночь будет долгой, — и его голос звучит, как возвращение домой. как залезть под одеяло и улыбнуться. все будет хорошо. их велосипеды исчезают на горизонте через несколько мгновений. на перегонки же едут. а это вам не шуточки. в добрый путь.