The Ultimate Gamble

You blow my brains and I'll blow my cool You know I can't play by the rules

.

— Почему бы просто не взять назойливого парнишку живьём? Мы ведь уже знаем, как он выглядит, к чему эта бессмысленная беготня? — Хигучи недовольно цокнула языком, всматриваясь в крохотное зеркальце, согнутое пополам. Её золотистые волосы мягко сверкнули в свете уличных фонарей, когда она провела пальцем по нижней губе, убирая невидимую крошку. — Зря только время тратим. Зачем ты позволил ему сбежать, Акутагава-сэмпай? Ночные улицы окутывала прохладная тишина, нарушаемая лишь гулким стуком каблуков. Лужи на асфальте отражали лунный свет, искажённый, как в кривом зеркале, дрожа под ногами и рассыпаясь тусклыми бликами. Рюноске задумчиво усмехнулся на вопрос, не сбавляя шаг. Его тёмное пальто колыхалось за спиной, а выбеленные пряди волос касались высоких скул, скрывая взгляд, в котором таилась едва заметная тень удовольствия. — Честное слово, я могла бы сейчас спать, а не шляться по этим грязным подворотням! — Хигучи раздраженно фыркнула и закрыла зеркальце с коротким щелчком, бросая на спину Рюноске упрямый взгляд. — Меня, вообще-то, из отпуска выдернули ради важного дела, а по факту мы просто выпускаем преступника на волю. Где здесь логика? — продолжила она, брезгливо поправляя перчатки. — Я могла бы быть в шикарной гостинице с горячим чаем и ванильным кремом для рук, а вместо этого торчу в слякоти и грязи. Хоть бы кофе мне принесли, раз уж заставили тут мерзнуть! — Ну-ну, Барби, не заводись, — глухо отозвался Чуя, растягивая уголки губ в расслабленной улыбке. — Посмотри, какая сегодня красивая луна. Разве тебе совсем не хочется прогуляться? Прежде чем Хигучи успела ответить, сделав возмущенный вздох, Чуя выудил из кармана леденец, проворачивая его пальцами, и без лишних слов коснулся конфетой её рта, легко прижимая карамель к зубам. Хигучи дёрнулась, удивленно расширив глаза, но он лишь усмехнулся, сунув руки в карманы и наклонив голову вбок: — Займись чем-то полезным, лучше наслаждайся конфетой. К твоим пухлым губам это идёт намного больше, чем недовольство. Хигучи нахмурилась, но, почувствовав сладость на языке, удовлетворенно промычала, отвлекаясь на карамель. Леденец прилип к её губам, оставляя легкий слой липкого сахара, и она скосила взгляд на Чую, который, казалось, совершенно бесстыже наслаждался моментом, медленно расправляя плечи. — Слишком много болтаешь для той, кто сильно хотел вернуть свои серьги, — безразлично протянул Акутагава, перешагивая лужу впереди. Хигучи вновь опустила брови, прикусывая леденец с негромким хрустом. — Дело не в том, можем ли мы его взять, а в том, что он должен привести нас к Кёке. Если мы схватим его сейчас, девчонка воспользуется возможностью и сбежит. Она знает слишком много информации, которую с лёгкостью разболтает любому зеваке в обмен на возможность укрыться. Мы не можем позволить пронырам продолжать совать нос в наши дела. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в холодном воздухе. Где-то над ними скрипнула старая неоновая вывеска, гонимая резко поднявшимся ветром. — …из-за выходки Сакамото мы лишились целого сектора на юго-западе. Ублюдки разинули рты на лёгкую добычу, а особо хитрые поспешили смотаться, пока дело не запахло жареным. Думаешь, мы потеряли только один захолустный клуб в потёмках нижних районов? Если бы Кёка не растрепала язык, обошлось бы без нашего вмешательства. А теперь у нас есть шанс убить двух зайцев: вернуть болтливую мышь в клетку и заодно проверить, с кем ещё этот жалкий мошенник успел поболтать. Так что прекрати ныть. — Попросим пару наших ребят оцепить ближайший периметр, посмотрим, куда подастся, — добавил Чуя. — Если повезёт, то выцепим его прямо перед стыком с главным кварталом. Если нет, то поищем в толпе. Далеко с таким ценным грузом он не убежит. — Замечательный план без чёрных пятен и дыр. Поверить не могу, что вы полагаетесь на удачу, — девушка легко закатила глаза, вытаскивая леденец изо рта. — И что? Стрелять тоже нельзя? Тогда в чём смысл? — На поражение — нет, — Рюноске обернулся через плечо, усмехнувшись и замедляя шаг: — Ну, если хочешь, можешь прострелить ему ногу. Но я бы предпочёл, чтобы мне не пришлось отмывать багажник от крови. — Ага, — Ичиё скрестила руки на груди, сильнее укутываясь в нависший на плечах плащ. — А что, если я, скажем, «случайно» промахнусь? — Ты-то? — Чуя недоверчиво скосил лицо. — Ха! — Хочешь сказать, я на такое не способна? — девушка ответно выгнула бровь, вновь прижимая к губам конфету. — Я бы на твоём месте не была так уверена. — В моё сердце ты выстрелила с поразительной точностью, Mon Trésor, — он драматично схватился за рубашку в области груди, делая резкий и острый вздох. — Вот здесь… Такое жестокое попадание! — Какая гадость, — добавил Рюноске. — Прекрати немедленно. — Это еще почему? — усмехнулся Чуя, опуская ладонь на плечо Акутагавы. Тот медленно покосился, ледяным взглядом впиваясь в чужие пальцы, но ничего не ответил, замедляя шаг. — Ревнуешь? Ну, хорошо, дружище давай поменяемся. Теперь ты сделай ей комплимент! Акутагава дернул плечом, сбрасывая руку напарника, и остановился, раздраженно выдохнув через нос. Острый взгляд медленно осмотрел Хигучи с ног до головы, смешиваясь с легкой усталостью и раздражением, и задержался на её румяном лице, на котором глаза с надеждой выпучились в две огромные пуговицы. Какая же глупая морока. — Кхм… — прокашлялся мафиози, скосив глаза в сторону. — У тебя нос… Нормальной формы? Прямо посередине лица. Наступила смертельная пауза. Чуя захрипел от сдерживаемого смеха. Ичиё приподняла брови и недоверчиво нахмурилась, медленно отнимая конфету от губ. Акутагава резко взмахнул рукой, чтобы отогнать подступивший к ушам стыд, и недовольно продолжил шаг: — Рты закройте. Раздражаете. Лучше как следует обсудите детали! — Сэмпай, — посмеиваясь, отозвалась Хигучи. — Таких комплиментов мне… Никогда в жизни не делали. Но если это от тебя, с большой радостью его принимаю! — Ты издеваешься, что ли?! — возмутился Чуя. — Этот олух даже не старался! Эй, ты что, покраснела?! — Не твоё дело! — Ещё как моё, Mon Ange!

⋆༺𓆩 ♤♡♧♢ 𓆪༻⋆

Комната гостиничного номера встречает Ацуши мёртвой тишиной и запахом дешевого, застоявшегося освежителя воздуха, который, казалось, с каждой секундой становился всё удушливее. Он чувствует — сквозь каждый рваный вдох и неуверенный шаг на трясущихся ногах — как через плотно сжатые от нервов пальцы ускользает его жизнь. Как грудную клетку невыносимо больно сжимает от продолжительного бега, как в поддельно-аметистовых глазах комната плывет, растворяется зыбким туманом, с головой накрывая паникой, сдавливая в тиски, из которых на трясущихся ногах не убежать. Не выбраться. Он едва захлопывает за собой дверь — потому что пальцы не слушаются, потому что всё тело каменеет с каждым маленьким шагом, будто вывернутое, чужое, облепленное слоем липкого, застывшего страха. Замок не щелкает, дверь остаётся приоткрытой, но Ацуши не замечает — лишь резко вваливается в ванную, плечом выбивая скрипучую преграду, и в полумраке, чтобы не упасть, хватается за сколотую раковину. Среди мерцающего тусклого света ванной он еле различает себя. Отражением на зеркало ложится дрянная подделка, нервная улыбка кривится, расплывается в тумане. На бледных щеках смесью пота и слёз простилается чёрная дорожка из туши: влажные ресницы слипаются с белыми пучками волос, спавшими на глаза. Ацуши сглатывает. Делает глубокий вздох, трясущейся рукой открывая проточную воду, и резко набирает ледяную горсть, выплескивая себе в лицо. Влажные пальцы растирают веки, остатки косметики, смазывая липкие полосы. Кожа зудит, жжет от сильного трения, расцветая красными раздраженными пятнами: Ацуши сжимает зубы, яростно вытирая оставшуюся влагу грязным полотенцем, и швыряет его в сторону, забивая угол комнаты. Лёд в воде обжигает. Отрезвляет. Но не помогает. Он стоит, тяжело дыша, немея на кончиках дрожащих пальцев, и ногтями врезается в измазанные тушью ладони. В голове, как глухое зацикленное эхо, бесконечно повторяется пронизывающий до костей голос — как клятва стервятника над падалью, которую на части разорвут, во что бы то ни стало. И Ацуши знает, что даже будучи мёртвым, почувствует. Ацуши поднимает взгляд. Его лицо — распухшее, раскрасневшееся, измазанное разводами темных теней — вновь отражается в мутном зеркале. Только теперь оттуда труп скалится, выжигает в нём дыры глазами, словно вырезанными из стекла. Блики на зрачках дрожат, как капли на ржавом кране, — и человек в зеркале больше не поддается управлению, не отзывается, не дышит в такт. Что-то внутри — хрупкое, склеивающее по кусочкам фасад из маленьких трещин, — моментально рушится. Воздух перестаёт проходить в легкие, заполняя их отчаянием. К горлу подкатывает тёплая, рвущаяся наружу тошнота, сдавливающая из последних сил. Ацуши делает последний вдох, а затем резко отворачивается, спотыкаясь о край ванной, и, опершись руками о холодную плитку, выпускает изо рта противный ком желчи. Его рвёт надрывно, судорожно, как будто изнутри вырывается что-то большее, чем просто остатки наспех проглоченного ужина, разбавленного отвратительным вином. Словно вместе с рвотой наружу выходит страх, копившийся годами под бледной кожей, впитавшийся в кости — густой, жгучий, грязный, удушающий, как чёртова петля. Ацуши трясёт. Каждый новый приступ превращает тело в обмякшую куклу — сквозь выступившие в уголках глаз слёзы кажется, что сырая плитка уходит из-под рук, а окровавленные пальцы проходят сквозь пол в бесконечную дыру. — Чёрт… — отчаянно хрипит Ацуши, обессиленно прижимаясь ладонью к свисающим с ушей серьгам. Дрожащие пальцы нащупывают светящийся замочек, поддевая его ногтями. — Чёрт! Ацуши резко дёргает. Металл срывается вместе с кусочком кожи — в ухе вспыхивает боль, теплеет кровь, выжигающая рану багряными брызгами. Вторая серьга отправляется следом, оставляя на мочке ещё более грубый, глубокий порез. Он сжимает драгоценные рубины в ладони, шипит от невыносимой боли, и швыряет украшения на потрескавшуюся плитку, не замечая, как они, звякнув, скатываются под тумбу, отражаясь в тусклом свете ламп. Липкая кровь на пальцах впитывается в кожу, тянется вниз медленной, издевающейся струей, что при взгляде выжигает рану на ушах. Спёртый воздух в ванной тянется, как вязкая паутина, и кажется, что собственное отражение в мутном зеркале смеётся, дразнит его. Он не выдерживает — срывается с места. Резкий рывок. Дверь ванной глухо ударяется о стену, и Ацуши выбегает в номер. — Кёка! — голос срывается на хрип. — Нам надо уходить! Здесь небезопасно! Он спотыкается о край небрежно расстеленного ковра, отдёргивает с плеч липкое, пропитанное вином платье, в котором до сих пор раздаётся запах чужого тела, вымазанного дорогим парфюмом. Ацуши нервно сглатывает, неприятно морщится, торопливо дёргает застёжку, после чего разрывает ткань, откидывая остатки бордовых лоскутов. Пальцы трясутся, но он заставляет их слушаться: швыряет платье в сторону и тут же хватает из шкафа плотные брюки, которые наспех натягивает на ноги, щёлкая пряжкой ремня. Тогда же надевает чёрную толстовку, засовывает трясущиеся руки в рваные рукава, и подрывается с места. Ткань одежды липнет к влажной коже, давит на ключицы, но он не обращает внимания — подбегает к кровати, хватает забитую деньгами и драгоценностями сумку, и кидает её на край матраса. — Кёка, вставай! — в отчаянии выкрикивает он, наклоняясь к её лицу. — Мы должны уйти, слышишь? Сейчас же! Но Кёка не отзывается. Не двигается. Ацуши замирает. Его трясущиеся пальцы медлят на замке сумки, нехотя ослабляют хватку, потом сами тянутся к её плечу, чтобы встряхнуть. Её тело послушно обмякает в постели, медленно сползая вниз от его прикосновений: крохотная грудь почти не вздымается, а тишина проглатывает вздохи, оставляя на его глазах лишь резкий, вспыхнувший страх. — Эй… Кёка… — он глотает сухой ком. — Хватит. Не шути так… Внутри обрывается всё. Паника, осевшая глубоко под рёбрами, вмиг вырывается наружу с ещё большей силой, заставляя Ацуши жадно глотать воздух в жалкой попытке успокоиться. Сердце колотится, глухо пробивает грудную клетку, отдаётся резким звоном в ушах, который за считанные секунды переходит в неприятный, сплошной шум. Он бросается на колени, сжимает её запястье, ища слабый толчок под кожей. Считает удары. Один. Второй. Есть. Она жива. — Чёрт… Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! Расширенные зрачки скользят по сумраку, поглотившему комнату. Выцепляют опустошённый стакан, предварительно смешанный с краденными таблетками, которых должно было хватить ровно на то отведённое время, за которое Ацуши планировал выведать местонахождение лота. Рваное дыхание сбивается вновь — осознанием прошибает кровоток, каждый позвонок, подобно натянутой струне. Он неверно рассчитал дозировку. Подмешал ей слишком много. Мысль вонзается ледяной иглой прямо под рёбра. От неё становится не легче, не яснее — руки предательски соскальзывают, а дыхание рвётся чаще, словно вместе с застрявшей в горле слюной он проглатывает тот же яд, от которого в глазах постепенно темнеет, а тело обмякает, норовя сдаться от поглощающей тревоги и бессилия. Не сейчас. Не сейчас. Не сейчас. Ацуши не может бежать. Не может оставить Кёку, предать её, бросая на растерзание свирепым бешеным псам, которые обязательно найдут её, выйдя на горячий след. Ацуши уверен — кем бы ни был тот человек, он опасен. Ему нельзя доверять. Неужели Кёка… — Дерьмо… — сипит он, наклоняясь к её лицу ближе, чем когда-либо осмеливался. Тёплый выдох всё ещё касается его щеки — из последних сил щекочет кожу, словно раздаётся пониманием, приглаживает, отпускает обиду за ошибку. Он слышит его. Чувствует. Но этого мало, катастрофически мало — разум раз за разом подкидывает картины, как её дыхание внезапно обрывается, как одиночество окончательно смыкает острую пасть, из которой больше никогда не выбраться. Он дёргается, вскакивает. Лихорадочными движениями захлопывает сумку, затягивает ремни. Рывком перекидывает её через плечо — и тут же бросается обратно к Кёке. Его глаза поблескивают скопившейся в уголках влагой, губы сжимаются, когда он видит покой, застывший на её лице, а внутри что-то постепенно рушится, оставляя глубоко под кожей только сковывающий гвоздь вины. — Прости… прости, — вырывается у него сквозь стиснутые зубы, когда он подхватывает Кёку на руки. — Это я виноват… Ты просто хотела уехать, я должен был послушать тебя. Я должен был… Тонкие пальцы её рук безжизненно соскальзывают вниз, цепляясь за воздух. Голова мягко падает ему на плечо, прижимаясь лбом, а черные волосы липнут к влажной коже, сползая вдоль спины всей тяжёлой длиной. Больше нет времени на раскаяние. Ацуши выпрямляется, прижимая Кёку к себе, и резко бросается к двери. Он сделал свой выбор. И теперь им обоим придётся за него заплатить.

⋆༺𓆩 ♤♡♧♢ 𓆪༻⋆

— Сделай еще шаг, и я продырявлю твою голову. Ацуши резко останавливается, чувствуя, как мгновенно расширяются зрачки: картина перед глазами плывет от взлетевшего адреналина, а глаза застревают на темном дуле пистолета, направленного прямо в лоб с поразительной точностью. Незнакомка мягко улыбается, медленно сползает указательным пальцем на курок, выражая готовность стрелять. Поглощает взглядом, едва заметно отблескивающим презрением в неразличимых сумерках, и выжидающе поднимает бровь. Её рука даже не вздрагивает — Ацуши напряженно сглатывает, плывущим взглядом наблюдая за свободой, что прячется за ее спиной. Всего несколько проклятых метров. Сейчас перед ним последний уголок забытой подворотни, за которой улицы ослепляют неоновыми вывесками, оглушают ревом моторов и машин, укрывают шумом толпы ночного Токио — то, где он мог бы скрыться, раствориться среди движущихся теней и выжигающих глаза огней, укрывая себя и Кёку в безопасности. В жутком коконе неизвестности, которым стало их будущее с момента самой первой встречи. Свобода оказывается так близко, но так издевательски далеко. Хочется скрипеть зубами, со всей силы сжимать кулаки: подошва, пропитанная дождевыми лужами и грязью кричит о том, что идти остаётся совсем немного. Ступни горят от усталости, обжигают ноги предательской дрожью, тяжесть чужого тела на спине даёт о себе знать, напоминает о присутствии слабыми, сонными вдохами. Слабым сердцебиением, что прижимается к его позвоночнику, что стучит расслабленно и медленно, в отличие от сердца Ацуши, которое воет, изнывает, кусает рёбра, желая вернуть ранее утраченный покой, молит о спасении и бегстве. Но бежать ему больше некуда. Ацуши медленно поднимает трясущуюся ладонь — так же осторожно, без резких движений, снимает с себя сумку. Ремень послушно соскальзывает с плеч, заставляя сумку упасть с глухим стуком на мокрый асфальт, расплескивая крохотную лужицу. Легкий удар ногой отбрасывает её к девушке. — Прошу, — хрипло отзывается Ацуши, поднимая напуганный взгляд. — Возьми всё, что здесь есть. Этого хватит на целое состояние. Пожалуйста, просто дай нам уйти. Хигучи на секунду замирает: её губы растягиваются в медленной, хищной улыбке. — Люблю, когда молодой человек так услужлив перед дамой, — она совершает два неспешных шага в сторону, не опуская оружия, и изящно, кончиками пальцев, поднимает ремень сумки. — Спасибо за щедрость. Очень облегчаешь мне работу. Она легко встряхивает сумку, слыша звон драгоценностей, и удовлетворённо кивает, закусывая чуть припухшие губы. — Однако, милый, есть тут одна незадача. Ничего личного, — Хигучи делает крошечный шаг вперед, сокращая и без того ничтожную дистанцию, и осторожно поддевает его подбородок заряженным стволом. Холодный металл тут же обжигает напряженную кожу, заставляя Ацуши зажмуриться, словно спасаясь от будущего выстрела. — Денежки — это, конечно, мило. Но есть кое-что поважнее. Кое-что, что ты должен нам вернуть. Её глаза медленно скользят от его перекошенного страхом лица к спящей фигуре Кёки у него за спиной. Улыбка исчезает, сменяясь ледяной серьезностью. — Всё готово, — холодно бросает Хигучи, резко отступая назад. Пистолет оказывается плотно зажатым в её руке, а после прокручивается вокруг указательного пальца с привычной небрежностью, прежде чем исчезнуть в кобуре под пиджаком. Из тени глубже подворотни, куда не достигал ни один отсвет неона, возникает ещё пара высоких фигур. Одну из них Ацуши узнаёт сразу, озверевшим взглядом выцепляет даже в поглощающем мраке грязных, суровых улиц, что своей непроницаемой тьмой стараются сожрать, обглодать до последней кости. И в отблеске отпечатавшихся в памяти чёрных глаз вспоминает тот же вкрадчивый, парализующий яд, что по телу расползается, подобно укусу кобры. От этого влияния ни вздохнуть, ни рухнуть на колени, и от этого лишь сильнее поглощает страх. — Ты… Сказал бежать. Убегать и не оглядываться, послушно затягивая вокруг шеи узел, обратившийся самым крепким поводком, ведь в каждой чёртвой игре есть победитель. Он напрягается, прижимая к себе девочку. — Давно не виделись, жена аукционера, — Акутагава довольно усмехается, медленно поднимая ладонь над головой в издевательском жесте приветствия. Ацуши лишь хмурит брови, вмиг оскалившись на его появление. — Я сказал что-то не так? Или ты больше предпочитаешь, когда тебя называют «Лунный Тигр»? — Писательский псевдоним, определённый почерк. Перед тобой великая личность, не стоит относиться так легкомысленно к тому, кто весь преступный мир на уши поставил, — добавляет Чуя, стряхивая с сигареты пепел, и, сделав последнюю затяжку, выбрасывает её в лужу. — Правильно говорю, мальчишка? — Что вам нужно?! — прорычав, вскрикивает Ацуши. Хочется сделать шаг назад, сжать Кёку в объятиях, что крепче прежних, но периферия размытого зрения напоминает о третьей — девушке, которая не поскупится выстрелить, если он дёрнется слишком резко. — Я отдал всё, что у меня было! — Всё? — насмешливо спрашивает Рюноске, приподнимая бледную бровь. Его рука осторожно тянется к Кёке, прядь волос которой он игриво накручивает на палец, почти скучающе протягивая: — Эта девчонка — собственность Мафии. Ты украл кое-что важнее, чем несколько миллионов йен, а я, знаешь ли, ненавижу делиться. Воображаемый выстрел проносится у Ацуши где-то над ухом, затем следует к чёткой отметине на лбу, резким рывком пробивая голову насквозь и заставляя отшатнуться. Хватка его дрожащих рук на секунду слабеет — Кёка едва ли не сваливается со спины, но Чуя заботливо подхватывает её к себе, осторожно прижимая к груди. Акутагава обводит её безразличным, холодным взглядом, а затем возвращается к Ацуши, который через силу разъединяет пальцы, выпуская девочку с почти раздавленной тоской. — Ч-что?.. — шёпотом произносит он. — Кёка… Вы… — Мафиози, — продолжает Акутагава, довольно скрещивая руки на груди. — Что, твоя верная подружка тебе не рассказала, чем занималась до того, как сбежала, поджав свой хвост? Тигр, ты меня разочаровываешь, — тот качает головой с глухой, едва слышной усмешкой. — Величайший мошенник, обманывающий миллионы, но не способный распознать ложь самого ближнего. Что же в тебе такого особенного? — Ты врёшь! — Ацуши срывается на крик, а после еле слышно повторяет: — Врёшь… — Вру? — почти оскорбленно переспрашивает мужчина, без интереса прикасаясь к щеке девочки кончиком указательного пальца. Ацуши заметно напрягается, задержав дыхание, и со скрипом сжимает зубы, стягивая руки в кулаки. — И зачем бы мне это делать? Я терпеть не могу лжецов. Ещё больше — терпеть не могу марать об них свои руки. Понимаешь, к чему клоню? — Что ты собираешься делать с Кёкой?! — не сдержавшись, выкрикивает Ацуши. — Если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы причинить ей боль, я клянусь… — Брось, — Акутагава скучающе закатывает глаза, махнув ладонью прямо перед его лицом. — Заканчивай с пустыми угрозами. В конце концов, я не собираюсь ломать своей ученице кости. — Ученице?.. — теряясь, запинается Ацуши. — Н-но как… — Можешь спросить её, когда она очнется, — мафиози безразлично пожимает плечами, осматривая спящее лицо девочки. — У вас будет много времени обсудить прошлые обиды, — довольно добавляет тот, растягивая губы в хищной, дьявольской ухмылке, с издевательской радостью хлопнув в ладоши, покрытые черной кожей. — Но сначала я узнаю, сколько крыс ты привел за собой. Нещадный холод прошибает Ацуши насквозь: следует вниз позвоночника, охватывает тягучей, страшащей льдиной каждую выпирающую косточку, каждый крохотный нерв, что под кожей закипает от волнения вместе с кровью, застывшей в кончиках пальцев. Он делает резкий выдох, чувствуя, как острие охотничьего ножа касается его шеи, скользит лезвием по бледной коже, надавливая едва ощутимо, но достаточно, чтобы с мягким нажимом выпустить наружу кровь. Акутагава с интересом выгибает бровь, наблюдая за тем, как Ацуши резко проглатывает хриплый вздох, и проговаривает холодной, режущей сталью: — Ты представить себе не можешь, как хочется разорвать тебя на куски и выбросить посреди океана на съедение, как морскую падаль. Но можешь считать, что твои выдающиеся способности нас невероятно заинтересовали, — продолжает он низким шепотом. — Поэтому будь паинькой и не создавай проблем там, где выпутаться тебе не по зубам. Ты же не хочешь, чтобы с твоими друзьями случилось что-то… страшное? Фальшивые драгоценные зрачки вмиг тонут в непроглядной тьме, расширяются, проглатывая бездонной ямой лицо напротив — то, что усмехается, заглядывает в самые недры его потаенного ужаса. Ацуши нервно смеется, неестественно растягивая кончики губ, и вымученно выдыхает: — О чем ты? — Танидзаки, так их зовут? — с фальшивым любопытством интересуется Рюноске, получая одобрительный кивок от Чуи. — Чудесная семья. Будет жаль, если брат и сестра совершенно внезапно исчезнут, оставляя свою больную мать, прикованную к постели, в полном одиночестве по твоей вине, — в его взгляде пустынный холод расползается, почти закрадывается под рёбра. — Должен признать, для своего возраста они невероятно талантливые. Столько раз помогали тебе улизнуть безнаказанным. Ацуши ледяными мурашками покрывается, съеживается, едва удерживает вес собственного тела на продрогших коленях — тогда же на мгновение теряет биение собственного сердца, дар речи, будто язык у него проглоченный, прогнившим комом обосновавшийся где-то поперек глотки. Стёртые записи камер видеонаблюдения, взломы охранной системы, чертовы поддельные документы, которые из себя представляли идеальную пластиковую маскировку в любой базе данных за круглую сумму, которую Ацуши готов был заплатить ради пары авантюр. Он всегда избавлялся от следов. Всегда. Так как же… Хочется смеяться. Хочется кричать. Его улыбка крошится, как ломается последняя из масок — вдребезги, на грязные осколки, на стеклянную усыпь, от которой под грудью невыносимо колется. Всё, что ему так дорого, всё, во что он верил — растворяется, рассыпается, оставаясь на кончиках пальцев только фантомным теплом, не способным успокоить и согреть. Всё конечно. — Откуда… Откуда вы… — Чтобы найти цель, не нужно знать исполнителя. То, что ты отдал им — это грязные деньги, паренёк, — вклинивается Чуя, осторожно перебрасывая Кёку через плечо. — Помеченные кровью. Такие отследить легче всего, когда они ещё свежие. Но ты ведь не мог знать, каким способом они добыты, поэтому… — Поэтому за твою наглую выходку поплатился глупый старик Сакамото, — продолжает Акутагава, резко отставляя нож от чужого горла и губами прикасаясь к концу лезвия, чтобы распробовать кровь. — Ты ещё не понял? Твоя свобода обрывается здесь. — Хигучи, — резко подзывает Чуя. — Есть. Ацуши успевает сделать глубокий, хриплый вздох перед тем, как его голову накрывает мешок из плотной ткани, полностью перекрывающий любой проникающий свет. Он вскрикивает, пока не сдавливает горло, пока от поглощающего чернью страха не обрывается осипший голос, что воет о свободе, воет имя Кёки, которая растворяется в небытие где-то впереди. Рукоять пистолета с сильным ударом врезается в его висок, возвращая в голову неприятный, пронзительный звон, после которого звуки подворотни расплываются, смешиваются с далеким гулом толпы, разъезжающих по улицам машин, и постепенно стихают вместе с пьянящей слабостью, что вмиг овладевает телом. Сквозь последние витки утекающего сознания он лишь чувствует, как падает во тьму, ударяясь спиной о твердую поверхность, и слышит, как резко заводится мотор. На последний крик сил больше не остается.

⋆༺𓆩 ♤♡♧♢ 𓆪༻⋆

Когда Кёка приходит в себя, картинка в её глазах невнятно расплывается, смешиваясь с неприятным желтоватым светом знакомого лазарета. Ослабленные руки тянутся вдоль белых простыней и одеял с лёгким, едва слышным шуршанием: её пальцы вздрагивают, постепенно нащупывают ткань, возвращая к самым кончикам ранее утерянное тепло. Сознание медленно проясняется, подобно отступающему пару на холодном стекле — вместо мутной плёнки в зрачках проступают очертания потолка, мерцающей лампы, лёгкой занавески, покачивающейся на слабом ветру из приоткрытого окна. Кёка моргает, пытаясь сосредоточиться, но веки кажутся свинцовыми. В горле застревает сухой ком, голова разрывается на части, сжимается под весом невидимого давления, а в груди отзывается тянущая, глухая боль. Свет продолжает бить по глазам, заставляя её неприятно сморщиться, а после медленно приподняться на локтях, приводя расплывчатый разум в стабильное состояние. Где-то за ширмой слышатся шаги. Женские — тени силуэтов за натянутой тканью расходятся в разные стороны, услышав шум пробуждения, и отстукивают по блестяще-выбеленной плитке чёткий ритм каблуков. Кёка внезапно распахивает глаза, узнавая приторный запах медикаментов, привычное окружение лазарета, который нераздельной памятью въелся в голову, как чёткий отпечаток. Она была здесь бесчисленное множество раз: когда после миссий приходила сюда с Акутагавой, стараясь сдержать слёзы не столько от полученных ран, сколько от осознания, насколько её лёгкое платьице пропиталось влагой и чужой, попросту пролитой кровью. Она приходила сюда к приятной женщине с большими любопытными глазами, любящей называть её маленькой куколкой, — та всегда осматривала её с неприсущей ей осторожностью, как можно сильнее минимизировала боль и всегда давала мятные леденцы в самом конце приёма. Одна из немногих крошечных деталей, что отдавались в памяти Кёки чем-то по-настоящему приятным и детским — Йосано-сенсей, бережно лечащая каждую царапину и рану, судачащая о всякой ерунде с Накахарой-саном, что между делом пропихивал свой нос в лазарет прямо посреди осмотра, чтобы подарить ей букет из пышных роз, который раз за разом оказывался в самой ближайшей урне, открывающейся громким топотом ноги. Запах мятных конфет бьёт её нос, и от переламывающего грудную клетку осознания она не решается даже запищать, неуверенно сжимая меж тонких пальцев складки постельного белья. Коё садится рядом с кроватью, накрывая тёплыми ладонями её трясущиеся руки. — Ты очнулась, драгоценная, — раздаётся её мягкий, тягучий голос. Он такой же до одури знакомый, как и всё в этой комнате, и оттого у Кёки под рёбрами что-то неумолимо скребётся, грозясь вот-вот наружу выбраться. — Как ты себя чувствуешь? — Коё-сан… — тихо отзывается Кёка. — Я… Что произошло? Йосано подходит совсем скоро — её мягкая ладонь осторожно касается влажного от пота лба, проверяя температуру тела, а зажатый между её губ карандаш качается из стороны в сторону, пока она задумчиво мычит, что-то отмечая про себя. — Жар уже спал, — подытожила она, тут же натягивая тёплую улыбку и убирая карандаш за ухо вместе с прядкой тёмных волос, спавших на лицо. — Постельный режим и никакого стресса, юная леди. Ты ведь будешь слушать мои указания? Не хотелось бы, чтобы такая очаровательная девочка не слушала наставления своего доктора, — шутливо добавила она, легко щёлкнув Кёку по носу, из-за чего та, едва заметно улыбнувшись, коротко кивнула. Странное чувство отказывалось её покидать, как бы сильно она ни старалась улыбнуться пошире. Уголки губ предательски дрожали, шум в голове вырисовывал какой-то нечёткий, оборванный сигнал — словно подставная бутафорная сцена вот-вот грозилась обломаться под ногами, превратиться в кучу из гвоздей и досок, утягивая её на самое дно. Подставное спокойствие — самое опасное. Почти как затишье перед неизбежной бурей. — Ты, наверное, голодна? — спрашивает Коё и, не дожидаясь ответа девочки, быстро поднимается на ноги, поправляя рукава кимоно. Кёка лишь медленно кивает, виновато поджимая губы, и перебирает чуть покрасневшие пальцы, стараясь сбавить внезапно проснувшуюся тревогу. Эта женщина всегда ей улыбается. Кёка помнит, насколько мягкие у неё руки. Как бережно она проходится гребнем вдоль её длинных волос, заплетая косы и строгие пучки, украшенные ярко-красной шпилькой из личной коллекции. Кёка помнит, что от неё пахнет цветущей сакурой — ароматом, бьющим в нос в самый разгар весны, в начале апреля, когда оттаявший снег уже превращается в крохотные лужицы под ногами, а в ветре селится свежесть ушедшей зимы. Кёка помнит, что глаза у Коё всегда горят, когда она на неё смотрит. Отблескивают всеми сортами вишни, селятся на её радужке неестественным теплом, которое Кёку душит, обнимает, сдавливает, подобно крохотной птичке, случайно залетевшей в плен. И теперь она бьётся там, вздрагивает крыльями, но выбраться не может. В Мафии она почти заменила ей тепло матери. Если Акутагава, что всегда смотрел на неё свысока, прячась за привычной маской безразличия, которую он предпочитал из-за собственной отстранённости, напоминал ей старшего брата, которому она без причины мозолила глаза, то Коё-сан была той самой мамой, которую Кёка никогда не хотела. Учащей на ударенную, жгущую щёку подставить вторую. Учащей склонять голову в покорности и смирении, даже чувствуя на коже острие катаны. Учащей принимать счастье таким, какое оно есть. Скомканным, извращенным, совершенно не таким, каким его мечтают видеть её наивные, голубые глаза. Учащей терпеть, пока это «счастье» наконец не полюбится. Притворяться, пока оно не станет настоящим. Она возвращается тихо, поднося к её постели небольшой поднос с тёплой, свеже приготовленной едой. Кёка слабо приподнимает голову, но быстро сдается: резкая боль напоминает о себе, пресекая лишние движения, и заставляет тихо прошипеть, крепко стискивая зубы. — Осторожно, — шепчет Коё и, откладывая еду на тумбу, помогает ей сесть, осторожно поглаживая по спине. На подносе — миска с рисовой кашей, тарелочка с солёными сливами, маленький чайник, в котором, судя по аромату, заполнившему пространство, заварен имбирный чай. От запаха тёплого риса Кёке становится немного легче, хотя желудок всё ещё сжимается от беспокойства. — Я знаю, ты не любишь умэбоси, — с улыбкой говорит Коё, перекладывая их в сторону. — Но тебе нужно восстановить силы. Ты очень долго была без сознания. Кёка кивает, опуская взгляд. Внизу живота сотни всяких неприятных чувств, но ни одно из них с голодом не перекликается, не вяжется. Разрастается дрожью по телу из какой-то маленькой, совсем крохотной дыры, постепенно проглатывая всё. — Коё-сан… — Что такое, Кёка-чан? — Мне приснился очень странный, невероятно долгий сон. Страшный до изнеможения. Женщина мягко улыбается, укладывая поднос с едой на её колени, и осторожным движением руки поправляет одеяло, чтобы девочка не зябла. Кёка благодарственно кивает, смущенно отводя взгляд, и подносит горячую кашу к губам, медленно пробуя на вкус. Кажется, в рис Коё добавила немного сахара и каплю мёда — сладость мягко растекается по языку, приглушая боль обрывистых, нечетких воспоминаний. — Вкусно? — с легкой заботой спрашивает та, выпрямляя спину и укладывая ладони на ноги, медленно поглаживая ткань кимоно. — Решила немного улучшить рецепт. Ты ведь любишь сладкое. Кёка чуть заметно улыбается и что-то тихо нашептывает в знак согласия. — Тебя сильно тревожит этот сон, — затем отмечает Коё, мягким взглядом обводя лицо девочки, особенно заостряя внимание на пунцовых щеках, на которых отпечатком до сих пор виднеются следы от наволочки. — Расскажешь? Кёка опускает ложку в рисовую кашу, поджимая засахаренные губы. В голове картинки сменяются, подобно рваной кинопленке: сначала ее сердце сковывается отчаянием, чуть позже — восполняется светом и радостью, даря искреннее, долгожданное тепло. То, что кажется ей настоящим, несмотря на тысячи масок, и всегда приводит домой, где бы ни находился сбитый ориентир. А затем всё, как в зловещем кошмаре, затягивается плотным туманом, и ложь достигает всех. Кусает ноги, расползается немотой на языке, мешает дышать, словно на дне лёгких гнилой мякотью оседает вина, сожравшая искренность до последнего кусочка. Кёка делает глубокий вздох, ложкой ковыряясь в рисовой каше: — Я соврала кому-то безумно дорогому. Близкому, — дрожащим голосом начала она. — Скрыла от него нечто важное, и это повлекло за собой ещё большую беду. Я думала, что убегаю от своего несчастья. Но когда осознала, что натворила, было уже поздно. Наверное, он никогда меня не простит. «Я бы не простила». Коё, выслушав девочку, медленно прикрывает глаза. Тишина лазарета нарушается лишь шуршанием блокнота Йосано, что продолжает работу за ширмой, и слабым тиканьем настенных часов, которые, кажется, с каждой секундой замедляют ритм, отбивая от стен противное, искаженное эхо. Кёка медленно приоткрывает рот. Нет, это ведь… — Кёка, дорогая моя… Но это ведь вовсе не сон. Разве ты не помнишь? Что-то внутри разбивается на части с пронзительным треском — подобно тарелке с едой, что падает на пол, осколками смешиваясь с остатками рисовой каши. Нет, она ведь… — Тебя не было несколько месяцев. Она… сбежала? — Акутагава-кун искал тебя с того момента, как ты исчезла в Сибуе. Она сбежала. Она сбежала. Она сбежала. Она — проклятая предальница. — Несмотря на эту выходку, я попросила ребят не таить на тебя зла. Твои старшие братья и сестры заверили, что никто не обижен. Босс пошел на уступки, и твое наказание было разделено поровну — на шестерых. Поскольку тебе и так сильно досталось, на этот раз ты прощена. Коё мягко улыбается, приглаживая темную макушку девочки ладонью. Её рукав задирается, оголяя тонкую белую кожу запястья, на которой проступает свежий след от бинта — ровный, красноватый шрам, выходящий бугристыми линиями за смоченную марлю. На шестерых. Шестерых. Шестеро человек пострадали из-за ее ошибки, а одного, самого дорогого, она потеряла навсегда. «Прощение» — ее главное наказание, ведь ничего не справится с ней лучше, чем противная вина, что стервятником выклевывает внутренности. Кёка округляет зрачки, задыхаясь от увиденного. К горлу тут же накатывает приступ тошноты — она спешит закрыть рот ладонью, задыхаясь от захватившей тело паники. Её глаза заполняются слезами страха и невыносимой вины, которые вмиг выжигают кожу на щеках, смешиваются с вязкой слюной, что просачивается сквозь плотно сжатые, дрожащие пальцы. А затем её рвёт. Коё успокаивающе поглаживает по спине, губами прижимается ко лбу — что-то утешающе нашептывает. Будто впервые, как настоящая мама. Кёка медленно сворачиваются в дрожащий комочек, и, спустя несколько рваных вздохов, срывается на громкий плач. — Мне жаль… Мне так жаль! Я просто хотела посмотреть на жизнь за пределами этого кошмара! Мне так жаль! Простите меня! Коё лишь прижимает девочку к себе, позволяя ухватить себя в крепкие, полные отчаяния объятия, и растворяет её боль в тепле своей собственной. Каждую слезинку забирая на сердце — ведь такую тяжесть она умеет хранить, как никто другой.

⋆༺𓆩 ♤♡♧♢ 𓆪༻⋆

Хигучи тяжело вздыхает, бегущими от усталости глазами рассматривая содержимое ранее конфискованной сумки. В складском помещении, как и обычно, царит почти гробовая тишина — на свету лишь изредка переливаются слабо витающие пылинки, поблескивает ветхая паутина, что качается на легком сквозняке. Тишину нарушает открывающаяся с пронзительным скрипом дверь, за которой появляется Накахара. Ичиё даже не оборачивается, чтобы одарить его взглядом, и утомленно опускает голову, опираясь обеими руками о железный стол. Чуя видит, как её руки едва сгибаются в локтях, покрываются мурашками и легкой дрожью, и, сделав шаг вглубь комнаты, сбрасывает вибрирующий вызов телефона, обращаясь к девушке: — Прости, Барби. Задержался немного. Ты как? Хигучи поджимает губы, а затем резко переворачивает раскрытую сумку, с тяжелым грохотом высыпая перед собой все содержимое. Сумка вскоре летит в сторону, как бесполезная тряпка, а девушка плотнее натягивает перчатки, стараясь так заглушить жгучую, неприятную боль. — Всё в порядке. Спасибо, что заглянул. Чуя заметно хмурится, делая ещё несколько шагов вперед, и расслабленно кладет руки в карманы брюк. От нарастающего градуса меж губ хочется зажать сигарету — и он повинуется своему желанию, вытаскивая пачку, из которой одну забирает себе, а остальные протягивает девушке из чуть приоткрытой коробочки. Хигучи молча принимает предложение. Чуя прикуривает от своей — зажигалка убирается в нагрудный карман, а после следует первая, тяжелая затяжка. Ичиё чуть успокаивается, а затем переводит взгляд на Накахару, который с интересом выгибает бровь — в игривой, светящейся манере, к которой та привыкла, словно без этого и дня прожить не сможет. Она улыбается, что-то фыркнув себе под нос. — Пришёл помочь мне с работой? — Вполне возможно, — отвечает Чуя, беглым взглядом осматривая вещи, небрежно раскиданные по столу. — А ты? Переживаешь за Кёку? Хигучи кивает, делая очередную затяжку. Чуя легко выгибает уголки губ, а после спускает с них тихую усмешку: — С ней сестрица Коё. Всё будет хорошо. — Правда ли мы уверены в том, что её стоило возвращать? — внезапно спрашивает та, тоскливо выгибая брови. — Я знаю, это звучит как пьяный бред, но… — Барби, — мягко подзывает Чуя, из-за чего Хигучи останавливается, карими глазами утопая в спокойствии напротив. — Таковы правила. Для всех это больная тема — особенно для тебя. Я понимаю. Хигучи криво усмехается. Конечно. Понимает. Это понимает каждый дурак, что смотрит на неё чуть дольше положенных секунд, — и тогда ее идеально выстроенный фасад рушится, штукатуркой распадается, стекает с кожи вместе с пудрой и румянами, смазанной под линией глаз тушью. Она никогда не была создана для этой работы. Никогда не мечтала смотреть на себя в зеркале, размазывать красную помаду на потрескавшихся губах, в растворяющихся пятнах вспоминая брызги засохшей, выцветшей крови. Никогда не хотела, чтобы возможность подарить сестре счастье было заперто спусковым курком на излюбленном глоке, который ни разу не промахнулся с тех самых пор, как посмел отобрать жизнь. Когда она посмела стать взрослой. — Я знаю, — хрипло отзывается Хигучи, резко качая головой, и делает очередной рваный вдох, стряхнув пепел с сигареты. — Знаю. Я просто… Переживаю. — Ни к чему, — Чуя успокаивающе поглаживает её по плечу. — Разделить её наказание было идеей Акутагавы. Ты могла отказаться. Мы были не против вписаться за неё и вдвоем. — И тогда последствия были бы хуже, чем это, — девушка резко взмахивает рукой, останавливая ее перед чужим спокойным взором, и пальцем указывает на горящее от раны место. — Как ты себе это представляешь? Мы должны просто были смириться и безучастно наблюдать? — Никто бы вас не осудил, — Чуя безразлично пожимает плечами, осторожно присаживаясь на край стола. — Ты знаешь, мы видели и похуже. Мне не привыкать. Акутагаве — тем более. — Дело не в этом, — Хигучи раздраженно хмурится, делая последнюю затяжку, и тушит сигарету о металлическую поверхность под собой. — Я просто… — Хотела его впечатлить? Ичиё выдерживает паузу. Что-то внутри громко щелкает, подобно заводному механизму. Крохотной стрелкой указывает на то, что её расплывчатая мягкость давно сдвинулась с места, уползла, подобно змее, в беспросветную тень, и там выжидает дня, когда снова захочет раскрыться. Она не настолько глупа. Он ведь не думает, что она так чертовски глупа? Хигучи закусывает губу, сдерживая ядовитый смех, а затем, не в силах остановить дрожащие губы, срывается, от завалившего ее бессилия прикрываясь ладонью. — Я не дура, — наконец сплевывает она, разворачиваясь на каблуке, чтобы приблизиться к чужому лицу. С этого расстояния малейший вздрог ресниц для неё — как услада. Она бы выстрелом попала в каждую без раздумий. — Я прекрасно понимаю, что я ему безразлична. Не делай из меня Барби, если ожидаешь, что я соберусь удобной сучкой для него. Или тебя, — добавляет она на выдохе, не сводя строгий, окутанный холодом взгляд. — И никогда не смей притуплять мои искренние желания. Я больше не та плаксивая девчонка, которую ты знал. Закончив, девушка резко толкает Накахару в грудь. Тот принимает удар с теплой улыбкой, услужливо обтекая стол с другой стороны, прежде чем мягко склониться над ней снова, носом прижимаясь к её виску. Хигучи тяжело вздыхает, игнорируя чужое присутствие, и старается подавить в себе улыбку, что пытается пробраться сквозь застывшую в глазах обиду. Ее пальцы перебирают поддельные удостоверения: ламинированные копии выглядят почти неотличимыми от оригинала — среди них мелькают имена, печати, штампы разных организаций, вплоть до гербов государственных структур. Чёрные буквы на белом фоне блестят под светом лампы, поддельные подписи отличаются на каждой карточке — как размытые кляксы, небрежно оставленные пером. — Акамура Мио. Такаши Рен. Миямото Такума. Сакураги Шун, — девушка нахмурилась, зачитывая представленные имена. — Полагаю, настоящее имя нашего воришки так и осталось неизвестным? — Лунный Тигр использовал псевдонимы. Возможно, даже с Кёкой он был знаком под выдуманным именем, — поясняет Чуя, вчитываясь в реплики документов. — Его возраст нам тоже неизвестен. На поддельных водительских правах — двухтысячный год. На этом удостоверении — две тысячи шестой. — Сколько мороки, — фыркает Хигучи. — Он сам хоть своё имя ещё помнит? — Вижу, кто-то до сих пор держит обиду. Дай угадаю, — Чуя осторожно опускает ладони на её плечи, а затем дразняще шепчет: — Ты так и не нашла свои серьги? — Спасибо за лишнее напоминание. Воришка не взял их с собой, — девушка нервно вздрагивает уголками губ, отбивая его ладони, и тихо цокает языком, перекладывая в стопку украденные денежные купюры. — Не распускай руки, а займись делом, Накахара. Разбери вещи, разбуди своего всезнающего человека. Найдите отпечатки его пальцев, если они вообще тут есть. — Их нет, — спешит ответить тот, и, прежде чем Хигучи успевает задать встречный вопрос, продолжает: — Изопропиловый спирт. Каджи уже проверил. — Да как вы его вообще выследили?! — Как сказать… — смиренно выдыхает Чуя. — Ты ведь знаешь, Акутагава ненавидит терпеть поражение. Если ему что-то надо — он это из-под земли достанет. А будет при смерти — утащит за собой. — Вот уж, — девушка понимающе усмехается, скрещивая руки на груди. — Кстати об этом. Где сэмпай? — А ты как думаешь? Ждёт пробуждения спящей красавицы. У него с Лунным Тигром личные счёты, советую даже не совать свой крохотный носик — не то худо будет. — И не собиралась. В эту секунду двери складского помещения приоткрываются, и оттуда появляется Тачихара: сначала через щёлку проныривает его растерянное лицо, но, замечая чужое присутствие, он кратко кивает головой и полностью проходит внутрь. — Я не помешал? — его взгляд невольно останавливается на Чуе и девушке. — Нет, — отвечает Накахара, с интересом склонив голову, подмечая в руках вошедшего парня стопку свёрнутых бумаг. — Что там у тебя? Рапорты? — Не совсем, — Тачихара качает головой, а затем делает глубокий вдох, устало потирая переносицу. — Мы с Гин разбираем бардак в оружейной по распоряжению Хироцу. Последние несколько недель там творится полная неразбериха. Аммуниция совершенно не совпадает с предоставленными данными кладовщика, поэтому… — Гин? — Хигучи мягко улыбается, делая шаг навстречу, и берёт один из листов, быстрым взором пробегаясь по лениво составленному списку. — Вижу, что проблемы в основном с огнестрелом… — Ага, — кивает Мичизу. — Гин рассортировала для тебя всё холодное оружие, но к пушкам притрагиваться не решилась. Сказала, что нужно твоё экспертное мнение перед тем, как решить, что делать с этой пародией на кладовщика. — Поняла. Скажи ей, что я скоро приду, — Ичиё сжимает ненужный лист бумаги и выбрасывает импровизированный шар в ближайшую урну, схватывая со стола плащ, который быстро накидывает на оголённые плечи. Тачихара покидает помещение, возвращаясь к работе. Чуя осторожно обходит девушку, а затем изящно протягивает ей свою ладонь, которой вскоре обхватывает чуть подрагивающие пальцы, вежливо подводя к двери. — Если не возражаешь, я бы хотел помочь. — Только если не будешь слишком много болтать, — фыркает Хигучи, прикусывая щёку, чтобы сдержать снова рвущуюся наружу улыбку. — Иначе вылетишь вон из оружейной. — Соблюдайте субординацию, mademoiselle, — он игриво вскидывает брови, растягивая самоуверенную ухмылку, и осторожно касается губами её длани, прежде чем продолжить: — Ты была права. Я должен узнать, кто такая настоящая Ичиё Хигучи. Поэтому, если ты будешь не против, я бы хотел прокатить тебя на мотоцикле по ночному Токио. Девушка удивлённо поворачивает голову, делая резкий, краткий вдох, и разжимает пухлые, розоватые губы. Её карие глаза переливаются яркими, тут же рассыпавшимися вдоль радужки бликами, постепенно увеличиваясь, распадаясь в густоте расширенных зрачков. В груди что-то по-странному ёкает, отбивает неугомонный ритм — Хигучи неловко закусывает губу, заправляя прядь светлых волос за ухо, и смущённо посмеивается на выдохе, прежде чем сделать широкий шаг вперёд, разрывая повисшую тишину стуком каблука. — Хорошо. Но только один раз. Чуя растягивает довольную улыбку, прежде чем последовать за ней.

⋆༺𓆩 ♤♡♧♢ 𓆪༻⋆

Ацуши приходит в себя резко, с охрипшим, прежде застрявшим глубоко в горле криком, постепенно осознавая тяжесть собственного тела. Руки немеют, покалывают на кончиках пальцев тысячей крохотных игл, подобно чужим — вытянуты вверх, натянуты до боли, сжаты плотно завязанными узлами толстой крепкой бечёвки. Ацуши медленно двигает запястьями — неприятная боль обжигает, вгрызается веревкой в размазанную по коже кровь, заставляя тихо прошипеть: связки будто хрустят от усталого напряжения, растягиваясь с любым неосторожным движением. Сырой камень давит на его босые ступни, пропитываясь в кости: он с неверием выдыхает, закусывая губу, переминаясь с ноги на ногу, чтобы облегчить кусающий пальцы холод. Тьма подвала оказывается слишком тягучей. Рассредоточенный взгляд тонет в её вязкости, только где-то сбоку пробивается узкий луч тусклого света, выхватывая из мрака пыль, что лениво кружится в воздухе. Резкий запах — смесь ржавчины, влаги и чего-то гнилого — бьёт в нос и наваливается липким слоем, выбивая из вздымающейся груди ещё один тревожный, оборванный выдох. Сначала он думает, что слышит голоса во сне: приглушённые, отрывистые фразы, будто издалека, разносятся эхом, отбиваются от сырых, серых стен, постепенно заполняя пустое пространство подвала. Но постепенно слова складываются в знакомый тембр — воздух мгновенно стягивается, заставляет моментально прийти в себя, чувствуя, как вдоль спины пробегает исключительный холод, грозящийся позвоночник наружу вырвать, не оставляя внутри ни одной крохотной косточки. — …это бесполезно… — …не тратьте время… — …просто избавьтесь… — …доложишь позже. Одного привозите живым… Ацуши моргает, внося в мутный взгляд четкости, пытаясь различить источник звука, и лишь тогда замечает: прямо перед ним, в свете единственной лампы, на стуле вытягивается тёмная фигура Акутагавы. Телефон у уха, холодный взгляд — и никакой спешки. Мафиози даже не удостаивает его пробуждение вниманием, продолжая говорить с кем-то о делах, только на миг скучающе обводя его напряженное лицо глазами, сокрытыми нечитаемой, поглощающей тьмой. — Эй! — хрипло вскрикивает Ацуши, резко дёрнув запястьями, вновь безуспешно пытаясь освободить себя от оков. Акутагава с интересом выгибает бровь, перекидывая ногу на ногу, и продолжает разговаривать по телефону. — Освободи меня! Выпусти меня сейчас же, или я… — Если будет оказывать сопротивление, отрубите этому гнусному вору несколько пальцев, — продолжает Акутагава, не сводя глаз с Ацуши, который мгновенно вспыхивает от страха и подавленной злости, что кусается где-то внутри живота, закипает, застревает поперек горла и заставляет обнажать клыки. — Появятся новые проблемы — значит рубите руку. Боссу доставить живым. Дальше разберитесь сами, у меня возникли неотложные дела. Рюноске завершает диалог, и, выдерживая несколько глухих гудков, убирает телефон в карман пальто, после чего с неприкрытым интересом склоняет голову, растягивая тонкие бледные губы в довольной ухмылке. Ацуши от её вида становится не по себе: мафиози сверлит его взглядом почти неподвижно, чуть щурится, словно разглядывает новую игрушку перед выбором. Молчит, выдерживая давящую тишину так долго, что Ацуши чувствует, как по шее расползается горячая волна стыда и ярости, перебивающая жгучие раны на запястьях. Он резко сипит, чувствуя, как в горле звенит кровь. Голос почти не слушается — звучит хрипло и чуждо: — Ты кто такой? — выдавливает, не в силах удержать дрожь. Акутагава вдыхает, спускает с губ тихую усмешку, прежде чем расправить плечи, расслабленно опираясь о спинку стула. Его движения остаются плавными, кажутся Ацуши почти ленивыми — то, как он разворачивает кисть, то, как подол черного пальто слегка скользит по полу, заставляют напряженно нахмуриться, не в силах противиться давлению. — У меня много имён. У тебя тоже, — он наклоняется вперёд, и свет лампы жестко режет его лицо: тени под глазами становятся глубже, скулы — острее. Взгляд Акутагавы застывает прямо на Ацуши, не моргая, и тот чувствует, как кожа на затылке покрывается холодной испариной. — Почему бы не облегчить всем бремя и не сказать настоящее? — Не дождёшься, — ядовито слетает с языка. Ацуши гордо задирает нос, заметно сглатывая от нарастающего напряжения, и и тут же жалеет о своей браваде — верёвка больно впивается в запястья, отзываясь жгучей болью по рукам. Он срывается на короткий вдох, но взгляд остаётся упрямо поднятым. — Лучше просто убей меня. — Смело, — улыбается Акутагава. Ацуши сжимает челюсти. Чёртово спокойствие — маска. В чужих тёмных омутах пожары кроются, которые лишь жаждут наружу вырваться, окрасить сырые стены ярко-багряными всплесками, с интересом наполняя чашу терпения, подобно тонкой натянутой струне. Он видит, всем нутром чувствует, что внутри Акутагавы бешеной пастью псина сквозь рёбра прогрызается, мечтает о том, чтобы на его глотке сомкнуться. Но эта улыбка не держится долго, спадая так же резко, как тот поднимается на ноги, сокращая расстояние. Бешеной псине поддаваясь, вырываясь из вбитых в землю кольев. — Я могу сделать это быстро, могу медленно. В конечном итоге ты все равно умрёшь, только вот… — низко шепчет Акутагава, захватывая копну его белых волос у корней и резко оттягивая на себя, чтобы поглубже в глаза заглянуть. — Как именно — зависит от тебя. — Так давай же, — надрывисто отвечает Ацуши, стискивая зубы. — Чего же ты медлишь? — Хочу знать, что думает Кёка, — тот продолжает шептать, пока хватка постепенно становится крепче, заставляя кончики пальцев побелеть от приложенной силы. — Или её мне тоже скормить доберманам, как кусок бесполезного мяса, что покрывает безымянного воришку? Слова падают на Ацуши, бьют резкой пощечиной, подобно ледяной воде. С губ невольно срывается короткий, рваный вдох; мир на секунду сжимается до чужих пальцев в его волосах и имени, которое он хотел бы слышать только в безопасности. Кёка. Она колет изнутри — страх за неё пронзает сильнее, чем верёвки на запястьях, и заставляет Ацуши разломаться на крохотные части по аккуратной трещине, что укрывается где-то внутри. — Не… смей… — губы едва шевелятся, но голос срывается, превращаясь в сдавленный, продрогший протест. Глаза Ацуши покрываются тонкой корочкой леденящего ужаса, когда он в чужие смотрит, за своё раздавленное отражение хватается. — Ацуши… Моё настоящее имя — Накаджима Ацуши. Только не трогай её! Акутагава довольно мычит, медленно выпускает Тигра из своей хватки — его губы снова трогает спокойная, едва заметная улыбка, стоило лишь добиться желаемого. Голова Ацуши тут же падает вперёд. Плечи дрожат от внезапно окатившего облегчения, но внизу живота продолжает скрестись тревога, подступать к самому нёбу кислой, неприятной тошнотой. Он стискивает зубы, от стыда отводит взгляд, из-за чего Акутагава издевательски выгибает бровь, лениво прикасаяь пальцем к его щеке. — И не собирался, — легко признается мафиози, с ленивой усмешкой наблюдая за тем, как Ацуши резко поворачивает голову, удивлённо распахивая глаза. — Помнишь? Я ведь говорил тебе, что ненавижу лгать. Ты бы повнимательнее слушал, когда с тобой разговаривают, Тигрёнок. Ацуши сжимает челюсть, желая закричать от несправедливости. Поганый ублюдок лишь играет с его чувствами, намеренно выводит на страх и злость, затуманивая разум. Тогда Ацуши не может думать здраво. Не может ни одной чистой мысли поймать — каждая обрывается на полуслове, утопает в клубке боли, ярости и унижения. Он чувствует себя загнанным в угол зверем, которого дразнят кнутом и не дают даже возможности рвануться вперёд, оттого грудь вздымается часто, прерывисто, в висках гулко стучит кровь. Страх смерти нашёптывает на ухо, дышит в затылок, покрывается на коже инеем, из-за которого каждое слово — как удар по лицу. На языке пусто. До безумия не хватает таблеток. — Видишь, всё оказалось невероятно просто, — тягуче произносит Рюноске, поправляя подол пальто. — Всё, что нужно было сделать — это открыть свой рот. Не такая уж и сложная задача, как думаешь? Ацуши замолкает. Мафиози чуть склоняет голову, уголки губ снова поднимаются в довольной ухмылке: — Акутагава Рюноске. Будем знакомы, Ацуши. — Избавь меня от этой подставной вежливости. — Ты сам хотел узнать меня поближе, — отвечает тот с кусающей издёвкой. Ацуши растерянно уводит взгляд, с досадливой горечью поражения вспоминая отголоски первой встречи. Тогда, когда проклятый капкан наконец захлопнулся. — В своем нынешнем амплуа ты ведь теперь не замужем? Ацуши не сдерживается. Выплевывает скопившуюся под нёбом слюну в наглое, высокомерное лицо, забывая о своём заточении и страхе, захватившем тело в предательскую дрожь. Все чувства расплываются, рассасываются в одно мгновение, стоит горящей ярости достичь точки невозврата, взбудоражить кровь до кипения. Липкая, солоноватая влага медленно стекает по щеке Акутагавы, заставляя его веки на мгновение сомкнуться. В воздухе повисает звенящая, хрупкая тишина, которую Ацуши слышит собственными барабанными перепонками — гулкую, напряжённую, готовую лопнуть от малейшего движения, разрываемую только слабыми каплями воды, стекающей из ржавых труб где-то в дальнем углу. Он бросил вызов. Только вот победа длится считанные секунды. Рюноске медленно моргает, а затем так же неторопливо вытирает лицо тыльной стороной ладони. Его губы едва заметно дёргаются, и кажется, что наглый жест пленника его ничуть не смутил. Наоборот — ожидаемо распалил до предела, зажег на тёмной гуще нечитаемых глаз яркий огонёк азарта, словно тот только этого и ждал. Словно со смирением ему играть неинтересно. Акутагава делает шаг вперёд, скользит влажной от слюны рукой вдоль его лица, надавливает на нижнюю губу — не боится оголённых клыков, что, как послушные, раскрываются в попытке укусить. Он лишь вытирает плевок Ацуши об его же рот, запачканную на уголках кожу. Жест осквернения, отметка, стирающая последние следы личных границ. — Неблагодарный зверёныш, — его голос — низкое, вязкое шипение, ползущее по коже. — Где же ты набрался такой безрассудной смелости? Слова виснут в сыром воздухе на долю секунды, и прежде чем Ацуши успевает уловить чужой вопрос, его мир переворачивается, взорвавшись белой, ослепительной болью. Удар приходится точно в лицо — сжатый кулак обрушается на него всей своей жестокой силой. Ацуши не успевает увидеть движение, лишь на секунду мелькнувшая тень застывает перед глазами, а после раздается чудовищный хруст, отдающийся огнём в носу и губах. Голова с траекторией удара дёргается в сторону, а в глазах мгновенно темнеет: чёрные и багровые пятна расплываются перед радужкой, застилая зрение мутной пеленой. Он не успевает вскрикнуть — воздух вырывается из лёгких коротким, рваным стоном. Острая и густая боль вмиг захлёстывает новой горячей волной, заполняет рот солёно-металлическим привкусом: нижняя губа расползается под ударом, кожа и плоть разрываются о собственные зубы. Ацуши шипит, чувствует, как тёплая, вязкая жидкость заливает подбородок, капает на грудь, пятная навешанные на теле тряпки. Звон в ушах заглушает всё — и капанье воды, и собственное хриплое дыхание. Он судорожно сглатывает, пытаясь вернуть в себя воздух, и снова — эта медь на языке, этот противный, непривычный вкус собственной крови, который жжётся на самом кончике, расползается терпкой немотой. Немного придя в себя, он наклоняется вперед и выплёвывает скопившуюся во рту алую жидкость на пол. Капля крови виснет на его распухшей губе, другая растекается по подбородку, смешиваясь со слюной. Акутагава, размяв костяшки пальцев с неприятным лицом, наконец выдыхает, спуская с губ остатки закупоренного гнева. Удар пришёлся ему облегчением, усладой, которую, Ацуши видит по глазам, тот отчаянно выжидал. Но огонь в его холодном взоре продолжает поблескивать, вырываться наружу едва заметными искринками, что кричат о том, что этого ему до безумной жадности мало. Если Ацуши мог распознать голод, который такой же пастью выедал и его собственное стремление, он знал наверняка — Рюноске здесь не остановится. И от осознания, подобно затянутой удавке, спирает воздух. — Гораздо лучше, — довольно произносит мафиози, и его губы снова трогает скромный, зловещий оскал, пробивающийся сквозь давящий на глаза сумрак. — Давай попробуем ещё раз. Ацуши фокусирует взгляд, смаргивает оставшуюся после удара рябь, вяло следуя за движением чужих рук с затуманенными, дрожащими зрачками. В них же отблескивает длинное, наточенное лезвие — Акутагава проворачивает стальной стилет меж тонких пальцев, ловко играясь с оружием. — Ты ведь, на самом деле, не хочешь умирать, — низко тянет он, медленно прикасаясь острием кинжала к самому низу толстовки, с предвкушением оттягивая ткань. — И боишься меня, как огня. Твоё тело кричит об этом громче, чем твои самоуверенные плевки. Ацуши задерживает дыхание, когда чужая рука медленно, с издевательским испытанием тянется выше, лезвием поддевая толстовку и оголяя втянутый, покрытый мурашками живот. Острие стилета оставляет лёгкие, почти неощутимые царапины — те без особого нажима растекаются по коже белой, тонкой полосой, лишь через время воспаляясь красной рябью, покрывающей ближайшее пространство. Ацуши закусывает губу, от захватившего волнения пытаясь высвободить грубо сжатые бечевкой запястья: Рюноске лишь удовлетворённо выгибает бровь, надавливая острием на упругую кожу ради грязного, животного интереса. — Поосторожнее, я не очень хорош в пытках. Их главная цель — оставить пленника в живых, — почти мурчаще произносит он, всматриваясь в то, как бешеные зрачки сужаются, когда Ацуши приподнимается на пальцах ног, стараясь податься в сторону от холода наточенного лезвия. — Говорю ведь — стой смирно. Не хочешь же, чтобы я случайно вогнал нож глубоко под твои рёбра? Ацуши медленно сглатывает, качая головой, и делает глубокий, дрожащий вдох, прежде чем его живот вновь втягивается от неприятно обжигающего металла, который тонкими волнами продолжает путь выше, изредка выпуская тонкие струи крови. — А это что? — шепчет на ухо Рюноске, когда его голодный взгляд подмечает старый, меткой выжженный шрам на юношеской талии. Остриё замирает над бледной, неровной тканью кожи, едва касаясь её — холодная сталь ворошит мёртвое прошлое, заставляя Ацуши продрогнуть с новой силой, зажмуриваясь от стыда. — Твоё главное украденное сокровище? — Не… — сипит он, внезапно разрываясь от разбитой, животной паники. — Не трогай… — «Не трогай, потому что это не твоё»? — передразнивая спрашивает Акутагава, опуская редкие брови в поддельной жалости. — Звучит до боли знакомо. Не поможешь вспомнить, где я это уже слышал, Тигр? Ацуши обессиленно всхлипывает, качает головой, словно это способно разорвать плывущее перед ним пространство, вернуть его из этого кошмара, в котором шёпот низкого голоса змеёй ползёт по оголённой коже, желая поглотить целиком. Но ничего не меняется. Рюноске продолжает гнусно улыбаться, отбирая последнее достоинство, подобно трофею — единственное, что у Ацуши осталось, единственное, что принадлежало ему всегда. То, что напоминало ему, кто он на самом деле такой. — Только не говори, что собираешься разрыдаться, — скучающе вздыхает мафиози, напоследок проводя ножом вдоль всего живота, после чего осторожно поддевает опущенный подбородок Ацуши, заглядывая в его глаза. — Расслабься. Игра только началась, так что попробуй не отставать. Ацуши собирает последнюю, застывшую за потускневшей радужкой злобу, и заглядывает в бездну напротив с глубоким презрением, которое в ней тонет, расползается, подобно раствору яда. И Акутагава его принимает, с удовольствием проглатывает, на змеином языке растворяет, ожидая, когда сможет сыграть с ним ещё. — Умница, — тянет Рюноске, медленно оттягивая ремень на чужих брюках и одним ленивым движением пряча стилет остриём вниз — аккуратно, за пряжку. — Заслужил. Из другого кармана пальто мафиози достаёт небольшую связку ключей, один из которых отсоединяет, выбрасывая куда-то к босым ногам с тихим звоном, который почти сразу же поглощают сырые стены подвала. Ацуши непонимающе моргает, задерживая рваное дыхание, на что Рюноске безразлично направляется к выходу, кидая напоследок тихое, удовлетворённое: — Подвал запирается снаружи. Докажи мне, что твои ловкие руки достойны свободы, — он оборачивается через плечо, растягивая кривую, многообещающую ухмылку. — Как выберешься — жду тебя наверху. И захлопывает тяжелые двери, оставляя Ацуши на съедение кромешной, безжалостной тьме.

Ведь добыча охотника лишь сильнее распаляет,

с тягой к жизни барахтаясь в сетях.