как купорос и сахар

вновь тьма нисходит; но теперь я знаю,

каким кошмарным скрипом колыбели

разбужен мёртвый сон тысячелетий

Смертность. Она прекрасна. Кендзяку считает себя самым смертным существом из всех, поскольку в какой-то мере властен решить, стоит ли ему жить или умирать. Он, конечно, не считает себя абсолютно неуязвимым, он не ставит себя на божественный пьедестал, к чему? Богочеловек и человекобог. Полутьма и полусвет. Кендзяку склонен мнить себя всё-таки просто человеком. Ему не нравятся полутона. — Что ты знаешь о божественном? — спрашивает он Ханами. Человек всё время своего существования пытается оправдать себя отсутствием или наличием каких-либо богов, а что там у проклятий? Может ли это существо осмыслить религию через соприкосновение с людьми? — Мне всё равно, — отвечает голос в его голове. — Что ты думаешь о божественном? — спрашивает он Дзёго, тот фыркает и складывает руки на груди. — Если бы люди могли видеть, то узнали бы, что их боги никуда не годятся в сравнении с нами. С проклятиями. — Что ты думаешь о божественном? — спрашивает он Махито — Я — божественное, — отвечает тот. Кендзяку удовлетворенно улыбается. Махито облизывает губы и смотрит, прищурившись, ему куда-то в центр лба. То есть, практически внутрь. Тут вот в чем дело. Достигнув божественности, ты вынужден становиться непогрешимым. Или безгрешным, кому как удобнее. Но Кендзяку не хочет ни стирать прошлые ошибки, ни отменять будущие, потому что только через ошибки можно чего-то достичь. Хотя бы и веселья. Например, можно допустить Махито к телу. Или еще ближе. — Мне нравится, — говорит Махито, — что у нас с тобой практически парные шрамы. Но мы могли бы носить, допустим, еще и парные браслетики. Или футболки? Одинаковые футболки, но не только для тебя и меня, а еще и остальным. Дзёго, наверное, не оценит, но как же командный дух, как же дружба и преданность, как же, в конце концов, парные футболки? Они практически дружески прогуливаются по улице. Махито болтает, Кендзяку молчит и улыбается. Как обычно. Парные шрамы, ну надо же. — Ты не найдешь футболку, которая будет по размеру Ханами, — только и говорит он. — Тоже верно! — восклицает Махито и тут же закусывает палец, как бы задумавшись. — Нельзя никого оставить без футболки, это может подорвать командный дух. Вчера у него, по всей видимости, был вечер романтических комедий про школьников. Божественное так и прёт. Когда они заворачивают за угол, Кендзяку останавливается и хватает Махито за руку. Этого хватает, чтобы тот пораженно встал на месте. Как бы удивленно. Почти все эмоции, которые Махито проецирует на своё лицо, существуют в рамках «как бы». Почти все. Кендзяку улыбается. Как бы по-человечески. И кладет руку Махито себе на шею, на ту её часть, которую прикрывают волосы. Махито почти рефлекторно хватается и ощупывает, потом сбегает пальцами ниже, почти под ворот свитера, но Кендзяку держит его, не запрещая (что можно запретить тому, что способен изменять своё тело так, как захочется), но выказывая намеренье запретить. И Махито его слушается. Его рука обмякает, но всё еще лежит на шее, аккуратно поглаживая шрам. — Как интересно, — говорит он, заглядывая в глаза. — Что вы ещё прячете под своей одеждой, Гето-сан? И ведь этот вопрос не имеет под собой никакого второго дна. Кендзяку улыбается, еле заметно, так, мигает улыбкой, и та исчезает с его лица за долю секунды. — Возможно, еще пару-тройку парных стежков, — отвечает он и голос его смеётся. И им выдается возможность проверить это утверждение. Кендзяку нет резона бояться, что Махито сможет изменить его душу. Не сможет. Просто-напросто не захочет. Ему слишком любопытно, ему слишком по-человечески, чтобы что-то менять, чтобы лишать себя такого занимательного, умного и выдающегося Гето-сана. Они сидят в квартирке, и он раздевается сам. Усаживается по-турецки, стягивает с себя свитер и рубашку, потом перекидывает волосы на грудь. А Махито смотрит. Его разномастные глаза горят любопытством, в котором Кендзяку мог бы признать интерес ученого, но не признает. Считайте это профессиональной ревностью. Его взгляд не имеет ничего общего с человеческим, он не пожирает, не препарирует. Он просто есть. Острый взгляд существа, которое видит перед собой кривое зеркало в мире, где доселе не существовало даже концепции отражения, а теперь что-то перед ним претендует на сходство. Махито заходит ему за спину и удовлетворенно хмыкает. Кендзяку не считает эту сцену чем-то интимным, но тем не менее ему неудобно, это неудобство практически биологического свойства — он начинает ощущать на себе свою кожу. Начинает ощущать кожу. Это похоже на чувство от малость давящей одежды. На чужой плащ, узковатый в плечах. На слишком близкое соседство незнакомца, и кажется, это ближе всего к правде. — Что, — спрашивает Махито, — дашь потрогать? Кендзяку бросает на него взгляд из-за плеча и кивает. Шрам змеится по спине, шее и черепу, переходя в тот, что обвивает его голову венцом. Махито начинает, конечно же, с шеи. Он трогает двумя руками, касается, как будто готовится к массажу, ну или к перелому шеи. Но ничего такого не происходит. Он не пользуется своей техникой, он не пытается прикоснуться к душе, а просто гладит шрам, и не спрашивает, откуда такая красота вообще могла взяться. Чтобы контролировать чужое тело одного мозга недостаточно, но достаточно ли одного сознания, чтобы казаться себе самим собой? За многолетнюю практику Кендзяку убедился, что никакого себя самого не существует, а значит не стоит задавать глупые вопросы. Особенно, когда у тебя за спиной проклятье поддевает край шва. И Кендзяку чувствует, как кожа расходится, больше не сдерживаемая нитями, обнажает жировую прослойку, мясо и позвоночник. Ему не больно, ему не бывает больно от техники и всем, что с ней связано. Когда-то возможно и было, но он слишком давно не соотносит себя с теми телами, в которых находится, поэтому и боли нет. Только чувство обнаженности, такое странное и забытое. Это не стеснение, разве можно стесняться тела при том, кто фактически является антропоморфным осмыслением телесного опыта, причем тому, кто как тело не существует. Кендзяку думает: «Это ведь похоже на то, как расшнуровывается корсет.» И ему от этой мысли ужасно смешно. Махито запускает руку в рану, раздвигает соединительные ткани и мышцы. Добирается до костей позвоночника. — Ведь я бы мог вырвать его из тебя, — говорит он удивленно. — Я бы вырвал из тебя позвоночник так, чтобы череп остался на нем. — И что тебя останавливает? — спрашивает Кендзяку. — Ничего. Просто это будет слишком скучно, — отвечает Махито и приникает к ране ртом. Кендзяку чувствует его язык внутри и это ощущение… В общем, оно радикально новое. Он не может понять, что именно чувствует, когда проклятый дух вылизывает кровь и сукровицу из самого близкого к его собственному нутру места. Ближе только выпить ликвор из черепа, но на такое он сам не согласен. — Это ведь часть твоей техники, да? — Махито дышит ему в спину, внутрь спины, если быть точнее, облизывает края раны и коротко кусает за лопатку. Кендзяку не дергается. — Да, — только и отвечает он. Эта информация никак не поможет Махито понять, что он из себя представляет, зато повеселит, ведь их швы теперь совсем-совсем парные, потому что связаны с техниками. — Вот круто, — предсказуемо фыркает Махито и кладет голову ему на плечо, при этом касаясь пальцами позвоночного столба. Он хотел бы дойти до самого нутра, разобрать не только плоть, но и кости, да вот только Кендзяку этого не позволит. Это будет не прикосновение к душе, это будет нечто большее, то, что не хочется допускать. Махито мог бы не только вырвать позвоночник, он мог бы выдрать всё самое существо Кендзяку из этого несчастного тела и поглотить, но не так, как это делает Гето-сан, не творя, но разрушая. И в этом их принципиальная разница. Кендзяку откидывает руку Махито от себя, вытаскивает из-под лежащих перед ним вещей строительный степлер и скрепляет им края раны, чтоб разобраться с этим позже. Доверие ничего не значит в мире проклятий, а вот уязвимость значит многое. Кендзяку кинул кость, которую Махито с удовольствием проглотил, как проглотил кровь. Как позже проглотят и его, когда Кендзяку так решит. Махито облизывается с громким чавканьем и смеётся. Каждый остается довольным собой.