вернувшийся

Илья тупо смотрит на закрытую дверь; плотная, мутная пелена застилает уставшие глаза, под которыми пролегают тёмно-фиолетовые синяки.  Его спутанные мысли, чувства, мерзкие ощущения, бегущие табуном по коже, напоминают ему вонючую свалку дерьма.  Наверное, чувствует он себя также.  Или, может, чуть хуже.  Или, может, не чуть, а очень даже хуже.  Илья сглатывает вязкую слюну, глотает паршивый ком в горле и пытается размеренно дышать. Он каждым оголённым, разорванным нервом улавливает, как подступает непрошеная истерика, потому что в груди — сплошная кровавая грязь.  Ему, в какой-то степени, жалко, что это из себя не вырвать, не убрать, не почистить; хирургия бесполезна, наверное, как и он сам.  Не сберёг.  Не удержал.  Не заметил.  Пропустил.  Отпустил.  И тысячу бесконечных «не».  Ему не хватит и целой жизни, чтобы всё — перечислить, осмыслить, перечитать, удалить, начать заново.  Илья издаёт задушенный всхлип или это был писклявый крик, он даже не понимает, какие звуки способна издавать его глотка, заполненная слезливым комом, смешанным с обидой, злостью и ненавистью.  К себе.  Никогда к Юре.  ( — илюш, собираешься сегодня к юрочке?  — может быть, домашки много, мам.  — ну и что? разве она не подождёт? )  Тошно.  Тошно.  Тошно.  Если бы он только изначально забыл про вечную домашнюю работу, которая, по его скромному мнению, никогда не заканчивается.  Если бы он с самого начала побежал к тёплому, искреннему, пахнущему кофе и ирисками Юре, тогда… конец был бы другим?  Успел бы он?  Нажать на паузу.  Взять за руку. Шепнуть на ушко: «Дурной, ты нужен здесь, ты нужен мне, ты нужен этому промозглому Петербургу».  ( — сыночек, вижу, что собираешься. отнесёшь моему второму любимому мальчику печенье? кажется, в прошлый раз оно ему понравилось.  — как скажешь, мам. я пришлю тебе, как он их ест. )  Его домашнее печенье валяется в ногах в старом подъезде на заляпанных ступенях. Заусенцы сорваны до кровавых пятен на всех пальцах, губы искусаны-изодраны-изнасилованы острыми зубами, глаза кажутся чересчур пустыми.  Илья, наверное, весь кажется опустевшим, неполноценным, словно ему не дали пароль от его же тела, души и мыслей.  Побрезговали. Не захотели.  Раз смешок. Второй смешок. Третий, пятый.  И он — на краю ментального обрыва, задыхается в своих собственных солёных слезах. Глотает вместе с кровью на губах.  Телефон всё также молчит.  Никакого ответа, словно абонент вне зоны доступа сети, безвозвратно утерян.  Он садится на холодный бетон, обхватывая колени обеими руками, пытаясь уменьшиться, исчезнуть, раствориться в воздухе. Хочется вырвать себе позвоночник, чтобы не ныл, хочется сломать всего себя (в отместку, в пылу обжигающей ненависти).  Но он не может.  Юра будет недоволен.  Юра будет…  Илья мысленно спотыкается.  Юра не будет.  Юра уехал. Покинул место, которое счастливо, как будто в шутку, называл своим собственным маленьким раем.  Действительно посмеяться можно.  — Эй, Исаковский, сможем ли мы встретиться в следующий раз?  Тихонов утыкается лбом о холодную сталь входной двери, не слыша за собой размеренных тихих шагов.  — Илюш, мы встретимся сейчас. Илья не верит ушам. Ему кажется, что жизнь никогда не бывает к нему достаточно благосклонной, чтобы явить пред ним любимого человека. Это — плод его воображения; это — ошибка в системе разума; это — больная галлюцинация. Только… может ли галлюцинация так ярко, живо, по-настоящему касаться ледяными пальцами его кожи? Утыкаться красным носом в изгиб шеи, оставлять мимолётный поцелуй на выступающих ключицах? Может ли… Юра Исаковский быть реальным? А не злой шуткой. — Илюш, посмотри на меня. Тихонову страшно. Он сжимает глаза до белых пятен, слишком боится потеряться в этих чувствах и осязаемых ощущениях. — Ну же, я здесь. — Ты — лжец. Отчаянно где-то на выдохе. Там, где Юра ловит его губы своими раскалёнными, обветренными, потрескавшимися. Илья больше не хочет дышать. Он смотрит на своего вернувшегося парня, вглядывается в печальные извиняющиеся глаза, ищет на лице признаки обмана. — Прости меня, Илюш. Я такой глупый. Я очень глупый. Тихонов молчит, пока стук сердца напоминает метроном. — Простишь? Он крепкой хваткой цепляется за плечи Исаковского, чтобы не ушёл, не убежал, не уехал. Оставляет на красной щеке нежный-нежный поцелуй; выдыхает горячий воздух в опасной близости от чужого лица, замирая. Ему слишком. — Если съешь печенье, которое я принёс. — Для тебя всё, что угодно. И тянет, тянет, тянет за собой. Сначала в темноту, затем молниеносной дорогой к расплавленному железу. Его губам.